Мёдом с молоком была их ложь

      В тот день по улицам опустевшей Аркадии стелился густой туман, который облеплял двери и окна и плотной стеной постепенно поднимался вверх. Только-только восходящее солнце было спрятано за тяжёлыми, отливающими светло-синим облаками. Тогда была глубокая осень. Которую неделю светило не озаряло несчастный городок, поэтому его жители пребывали в настроении крайне подавленном. Осенняя хандра волной прошлась по домам, глубоко поселившись в душах их обитателей. Каждый погряз в рутине бесконечно тянущихся дней. Никакие катаклизмы, будь они детищем природы или троллей, в последнее время частенько сотрясающие Аркадию, не возбуждали в людях ни капли интереса. Всё шло своим чередом: люди продолжали впустую тратить своё время — их бесценный и невосполнимый ресурс. Эти мелочные и пустые переживания превращали людские жизни в их убогое подобие.       Возвращаясь домой по улицам серой Аркадии и минуя клубы дыма, выпускаемого изо рта, по-видимому, каким-то огромным мифическим существом, того же сказочного происхождения, что и тролли, Джим сравнивал свою нынешнюю жизнь с дорогим оригиналом после многолетнего пользования китайской подделкой, купленной в ближайшем Волмарте. Мерлиновский амулет, будь он неладен, обошёлся Лейку дорого, однако его синие мерцание стало маяком в жизни мальчика. И это стоило того, потому как в ней появился смысл. Веками лучшие умы человечества задавались единым вопросом о смысле жизни. Они мучили себя многочасовыми мыслям о предназначении человека, пока дьявол на левом плече, давно избавившись от своего оппонента, нашёптывал им самые невозможные вещи.       Что же такого сделал Джим Лейк-Младший, чтобы заслужить такое? Сократил в один солнечный день путь и помчал в школу через высохший канал? Джим почувствовал усталость и минутную слабость, подкосились ноги, все надоело. И хотя в целом жизнь стала ярче, насыщеннее, опаснее, беспокойнее – сам он не спит, глаза слипаются, тело на износе, адреналин разносится по венам, он дышит и дышит, Джим дышит и вдыхает клубы дыма, он опьяняет. Джим думает, что голова взорвется или тело откажет – и непонятно, что случится раньше. Как же давно он не нормально не спал. Со всей силы захотелось бросить безделушку в белые бездны тумана, но вспомнилось: мама учила быть благодарным судьбе за ее нелепые повороты и крюки, которыми она петляла. Поэтому, спрятав в сумку своё тяжелейшее бремя, Охотник побрёл дальше. Одиночество шло с ним рука об руку и было его верным другом, в чьих объятьях можно было навсегда забыться, пока не прозвенит будильник. От вечной усталости хотелось тут же лечь на мокрый, пахнущий чем-то родным асфальт и растянуться кошкой, смотря в мутное небо. А может распластаться на дороге и дождаться проезжающей мимо одинокой машины? Туман скроет тело, а невнимательный водитель и не заметит, как переедет что-то жалкое, похожее на человека. Но «храбрись, мастер Джим», поэтому он идёт, не сворачивая к дому, в пустую школу, где сквозняки играют на перегонки и со свистом проносятся по кабинетам, захлопывая за собой двери.       Ежеминутно светлеет, но серость твёрдо обосновалась в городе, который освещает искусственный свет фонарей и фар проносящихся автомобилей. Их поглощает туман, глаза-фары потухают в отдалении белой мглы города. Постепенно из земли начинают вырастать каменные стены знакомых зданий. Человеку с выработанной на каждое движение реакцией ничего не стоит заметить боковым взглядом аккуратно остановившийся автомобиль. Его глаза мигали аварийным сигналом. Поднялось крыло — открылась автомобильная дверь, и за ней показался каменный человек с двумя лицами, жизнями и двойным дном. И, о да, на сцене появляется фокусник Уолт Стриклер.       Послышалось короткое и холодное «Джим!» без тени обеспокоенности или крайней озабоченности. Брови — к носу, а глаза чуть прикрыты в своей обыкновенной строгости, зрачки всё сужаются и сужаются, словно в приступе безумия. Удав вновь поманил жертву рукой. Лейк останоцепенении подошёл к подменышу, вспоминая слова Булара, где среди обещаний подарить Охотнику смерть жалкой крысы в канализации промелькнуло, куда уж там, было четко выделено: «Юный Атлант». В ту секунду сердце сжалось, воздух в легких закончился — и не вдохнуть; на лице отпечаталась маска немого ужаса.       Сейчас, после бессонной ночи, проведённой в Кузнице героев в попытках отвлечься (а каждый сам выбирает способ своего самобичевания), Джим не чувствовал ничего, кроме бесконечной усталости. Не осталось сил даже на ненависть к тому, кто предал его доверие. Но всё же что-то в образе Стриклера порождало в мальчике противоречивые чувства. Глубокое уважение, которое он к нему испытывал, восхищение и толика тёплых чувств сделались чем-то уродливым и безобразным — всё это деформировалось и приняло какую-то неправильную форму.       — Доброе утро, мистер Стриклер, — Лейк выдавил короткую улыбку и, сунув руку в сумку, сжал амулет. На башенных часах слишком рано, присутствие подменыша слишком подозрительно. Чудовище обходит машину и будто крадясь приближается к нему, совершая ряд лишних движений: невзначай проводит рукой по зеркальному капоту (по законам жанра, в отражении должна была показаться его тролличья сущность), оступается, обводит всё взглядом и, наконец, нервно — дурная привычка — сдирает последний уцелевший кусок кожи на нижней губе.       — Какая судьбоносная встреча, — Стриклер скалится. — Куда же ты в такую рань?       Нечеловек проводит дрянную проверку на честность, заведомо зная ответ, и Джим проходит её, отвечая: «в школу». Предложение доехать вместе звучит спасением: мальчишеские мышцы не просто ныли, они стонали. Поэтому Джим колеблясь соглашается, исподлобья и с подозрением смотря, как его враг заботливо и с мягкой полуулыбкой открывает ему дверь машины, а затем сам садится на соседнее водительское место. Они плавно трогаются и едут со скоростью не больше восьмидесяти. Видно, подменыш растягивает момент. «Зачем тебе в школу, Джим?» — «У меня была неспокойная ночь, я решил развеяться» — «Нет и семи часов, дети в такое время ещё спят. Сейчас темно, мало ли кого можно встретить на улицах» — «Кого же?» — «Любителей побаловать себя юными героями вроде тебя, к примеру».       Пока Стриклер искоса смотрел на реакцию мальчика, мечущегося между «призвать амулет и вспороть ему брюхо» и «соберитесь, мастер Джим, это провокация», по лобовому стеклу забарабанил мелкий дождь. Охотник молча отвернулся к окну и начал следить, как в зазеркалье луж отражаются редкие машины и как водная гладь идёт рябью от появляющихся водных пузырей.       — Не волнуйтесь, мистер Стриклер, я смогу за себя постоять, какой бы страшной ни была опасность, — Лейку на долю секунды показалось, что глаза под хмурыми бровями мужчины пожелтели и ярко засветились. Нет, всё в порядке, это усталость, недосып. Боже, как же хочется спать! Джим сделал глубокий вдох, позволил себе на немного, на минутку прикрыть глаза и под звуки усиливающегося дождя заснул.