И не поздней Рождества

Ничто не предвещало, как говорится. Мало ли по свету ходит мужиков, не особо молодых, не особо импозантных, наплевательски относящихся к собственной внешности, предпочитающих ночь дню, работящих в силу необходимости и ленивых совершенно по душевному призванию? Ну вот миллион же. Да и мало ли на свете мальчишек, веселых, но тихих, стеснительных, милых, но замкнутых, не верящих в себя, которых так легко любить, потому что они сами по себе — лучики света, которые освещают все, оттого что иначе все равно существовать не умеют? И не так уж редко, на самом деле, встречаются такие мужики и такие мальчишки. Встречаются не в смысле сталкиваются в метро на эскалаторе. А в смысле — сталкиваются на эскалаторе, а потом встречаются и отправляются пить кофе в кафешку в центре. А потом едут домой. А потом остаются ночевать в одной постели. На ночь. На две. На год. Или надольше. Праздников он не любил. По разным и многим причинам. Рассказывать об этом — тоже. Но мало ли на свете тех, кто не любит праздников? А готовить вкусное и наряжать елку — ну много усилий-то не надо. Не в готовке дело и не в том, что красивые огоньки были фальшивыми, как те знаменитые елочные игрушки. Они были красивыми. А еда вкусной. Но в праздники становилось трудно прятать... это. Оно просыпалось внутри, где-то в районе подреберья, защищенное с боков самыми нижними ребрами и открытое и уязвимое в точке солнечного сплетения. Настолько, что хотелось скрестить на груди руки и прикрыть это место. В этой позе он выглядел повзрослевшим уголовником на районе, а смотрел насмешливо и обязательно улыбался, немного криво. Ощущения уязвимости это не меняло. А проснувшись, оно уже не желало никуда уходить. И поначалу можно было осторожно успокаивать себя тем, что это просто долгие зимние ночи (но ночи он любил), что это усталость (но кому из трудоголиков она не известна), что это нехватка витаминов или отсутствие любимой книги под рукой (кого он обманывал?). Стадии процесса были изучены им хорошо. От неуверенности ощущения быстро переходили в стадию раздражения, потом усталости и даже обреченности. Оно должно было вылезти, однозначно. Оно никогда не засыпало просто так. К слову сказать, дядя Кинг знал в этом толк: чудовища никогда не засыпают, не получив еды. Если разобраться, ничего особенно плохого и не происходило. Кроме одного: после пробуждения этого, жизнь менялась безвозвратно. Level down. Без вариантов. Сразу как только. Он смотрел на спящего рядом мальчишку и думал тоскливо: будет так же. Сразу как только. И перешагнуть, обмануть, спрятать — нет, не выйдет... Не выйдет никак. Ни разу не получалось. И теперь не пройдет. И сейчас он слушает теплое и сонное дыхание и кривится как от боли. Но это уже совсем рядом. Светлый и легкий мальчишка проснется утром, как ленивый ангел. Заворочается сонно и зароется сначала в свою подушку, теплую, а потом нашарит прохладную рядом. И поймет, наверное, не сразу, потому что привык вставать раньше. Нахмурится, о да, он хмурится не зло, а растерянно, почти всегда. И сползет с кровати, чтобы, прислушиваясь, отправиться в коридор, еще темный, потому что за окном зима и раннее утро. И споткнется в этой полутьме. И ошалело — наверняка! — будет красться по стеночке, стараясь не смотреть под ноги. Потому что... такого не бывает. Но оно есть. Не шевелится, но живое. Неподвижное. Тяжелое. Тускло-серебряное. Длится и тянется по плинтусу вдоль другой стены. Переливается за угол. И льется дальше, расширяясь и приподнимаясь, вырисовываясь углами лап, гребнем спины и длинной мордой с чуть насмешливыми и очень усталыми глазами. Свернувшееся в тесном коридоре и не самой большой кухне городской квартиры. Дракон вздыхает тихо-тихо и шелестит шепотом: — Беги. И думает так же, шепотом: беги, я знаю, ты убежишь. Я не трону.