И не поздней Рождества

Он не верил, что когда-нибудь им суждено будет встретиться. Не столько даже встретиться, сколько совпасть. А где не совпасть, там притереться: как две тектонические плиты, на стыке становящиеся горами, прекрасными ледяными вершинами. Так и они в чудеса не верили, латали там, где было нужно, делали из шва что-то не слишком изящное, но красивое… Он уже не верил, что когда-нибудь сможет стать собой. Удивительно даже. За свой век он носил столько масок, что хоть завешивай ими стены с пола до потолка и ври, что обнес африканское племя. Вон там в углу — стервозный, где-то пафосный красавчик с характером пираньи. Здесь, в центре — свой парень, всегда отвечающий на ночные звонки и заводящий вечеринки. Самая любимая, самая заношенная — маска того, кого будут любить. Но мальчишка никогда не верил, что любить будут его настоящего. Что на скамейке в парке он будет ощущать себя правильно — и молча, и рассказывая глупый анекдот, и показывая, где больно, если тронуть душу. Признаваться в кафе, что понимает только «кофе с молоком», и смущенно просить выбрать для себя. Потому что не так уж часто встречаются такие вот мужики и такие вот мальчики. С ним не было легко. Ни с кем из них обоих. Но они были готовы превращать грубые шрамы в храмы Тибета, в места, где обоим нужно быть особенно осторожными. Как в случае с Новым годом, например. Он не настаивал. Аккуратно подступался к планированию простенького меню, интересовался: «А ёлку будем наряжать?» И каждый год ведь, что встречали вместе, наряжали. И огоньки тянули вдоль косяка в комнате, чтобы иногда замирать и смотреть, как они переливаются и медленно перетекают из цвета в цвет. Только все равно, даже если за окном вопреки зимним законам все таяло и журчало, новогодняя ночь отдавала инеем, странной скованностью. Мальчишка пару раз попытался осторожно спросить, но понять, что ответа он не получит, было легко. Оставалось только не задевать этого места, быть осторожным, класть ладони на напряженные плечи мужчины и касаться губами уголка искривленных в полуусмешке губ. Пока в одно новогоднее утро он не проснулся один. Как-то… слишком один. Даже без ощущения недавнего присутствия или скорого возвращения в комнату. Было холодно, пусто и жутко. Он понял это не сразу: несколько секунд ленился открывать глаза, ворочался, но провел рукой по простыне, по подушке… И что-то в душе кольнуло. Одеяльное тепло стало медленно стекать, под него прокрался колючий, как узоры на окне, озноб, нервно перебирающий позвоночник. Электронные часы угловато отображали около семи утра. Паниковать было рано, глупо и как-то в голову не приходило. Он был готов поклясться, что встретит его на кухне со стаканом воды, но даже до кухни дойти не успел, как встретил нечто другое. Похожее на провод. Странный, толстый провод. Или змею. У соседей сбежал питон? Глупости. Что это?.. Что?.. Неужели? Он медленно и тихо прошел за поворот коридора и замер, ошарашенно глядя на рельеф драконьего гребня на фоне белизны кухонного окна. Этого… не бывает. Просто не бывает. В книжках где-то читал, видел во сне, надеялся в детстве, что они существуют… Но просто так ведь не бывает! Он сделал вдох… И выдох. Не закричал. Медленно, без резких движений протиснулся на кухню вдоль стола и взял сигареты. Ноги заметно не слушались — в какой-то момент он оперся раскрытой ладонью на серебристую широкую чешую. Ведь невозможно. Это ему кажется. Это просто сон такой, глюк — сплошной гул в голове. Перекурить. Он по-турецки сел на свободный пятачок пола в углу и звонко щелкнул ментоловой кнопкой сигареты, поймав ее на клык. Ч-ч-черт… Зажигалка. Но вставать за ней, брать, неловко чиркать ватными пальцами… Хотя кто будет смотреть на тебя во сне, верно? В карманах свободных штанов, в которых он и ходил, и спал, вечно трясся какой-то бумажный мусор: наспех сунутые записки, чеки от курьеров или из булочной, до которой было два шага. Вот и сейчас попался сложенный вдвое клочок. Мелькнуло: хлеб ч и б, молоко… От знакомости почерка у мальчишки заныло в груди и накатило жгучее, внезапное ощущение реальности. Слишком реальной реальности, четкой и ясной, физически ощутимой… Вот теперь захотелось кричать. Этого не может быть! Не может! Он выдохом поджег край записки, перекинул сигарету в уголок рта, чтобы затянуться, и смял бумажку в кулаке. — Ну а теперь давай поговорим. А он-то всю жизнь думал, что такой один.