Русские сезоны

      Если бы восемь лет назад Шиноа рассказали, какой она будет в шестнадцать, она бы не поверила. Да, и не удивилась бы тоже, но и не поверила бы. Тогда перед ней был живой пример старшей сестры, шестнадцатилетней девушки, по-настоящему взрослой, опутанной невероятным количеством интриг, гениальной, которую любили и ненавидели, но к которой просто невозможно было остаться равнодушным. И тогда Шиноа казалось, что её жизнь в шестнадцать будет, конечно, не такой, как у старшей сестры (спасибо, не надо), но хотя бы интересной.       С тех пор прошло восемь лет, и жизнь старшей сестры изменилась до неузнаваемости. Единственное, что осталось в ней от прежней Махиру, — то, что она всё ещё была жива. Но, кажется, так жива, что каждый день проклинала мироздание за то, что не умерла шестнадцатилетней.       Шиноа не видела сестру вот уже восемь лет. И не слышала. Каждый день рождения она получала небольшую открытку и торт, каждое воскресение спрашивала у Шиньи про его всё ещё невесту, каждый раз слыша скупую информацию о том, что та работает над каким-то очередным проектом для Хиираги — настолько важным, что из лабораторий она выходит только для того, чтобы поругаться с Шиньей, опустить Курето и перенести дату свадьбы. После этого тема всегда переводилась, разумеется. Собственно, в этом и заключалось всё, что Шиноа знала о жизни сестры. Да она и не уверена была, что ей стоило знать больше.       Она училась в первом классе старшей школы в Сибуе — тихо, незаметно и почти на «отлично». Это было легко и скучно — и, в общем-то, бесполезно, как и вся жизнь в понимании Шиноа. Она не пыталась даже изображать наличие какой-то цели. Что ж, в бесцельности существования она походила на свою сестру в нынешний момент её биографии. Но это было явно не тем, что хотелось бы позаимствовать из жизни Махиру.       В школе её выделяли разве что фамилия и рост, но она училась под руководством Шиньи, сменившего в этих стенах смущавший его именной суффикс -сама на более приятное -сэнсэй и никогда не звавшего младшую сестрёнку по фамилии. Так что оставался только рост, бывший беспрецедентно низким для её лет, и возраст. Шестнадцать ей должно было исполниться только в конце декабря.       Так и жила: в небольшой квартире в пяти минутах ходьбы от школы и двух — от переехавшего после своего выпуска Шиньи, остававшегося её единственной связью с внешним миром, роль которой раньше много лет играла Махиру, а потом непродолжительный период исполнял Гурен Ичиносе. В этой квартирке Шиноа после уроков отрабатывала пройденное в школе по рекомендациям, но без особого рвения, по вечерам смотрела русские шоу с английскими субтитрами, а по ночам иногда вместо сна мечтала о большой и светлой любви, а потом вспоминала сестру, бьющую её наотмашь, чтобы не показать своих слёз, и ужасалась своим мыслям.       А с русскими шоу вышло вообще забавно: как-то раз одно из них попалось Шиноа, по обыкновению евшей всякую дрянь и смотревшей всякую чушь, в рекомендациях. И истории таких далёких русских девочек-подростков с отношениями, беременностями и перспективами семьи почему-то тронули её. С тех пор она, кажется, не пропустила ни одного выпуска. Зато стала меньше мечтать о влюблённости.       Шинья стабильно приходил каждое воскресенье, заваривал чай и рассказывал Шиноа, уже давно выросшей для сказок, истории из жизни школы в Сибуе времён своей учёбы, и девушка каждый раз убеждалась, что лучшие годы учебного заведения минули с выпуском последних из её старших сиблингов. Курето и Махиру выпустились в тринадцатом году, причём последняя была допущена до сдачи экзаменов не без заминок по причинам, известным лишь Хиираги Тенри. Вообще, в предшествующем году произошло множество событий, к которым Махиру была прямо или косвенно причастна (включая снятие Гурена, одержимого демоном из бета-версии проклятого оружия, со школьного потолка глубокой ночью).       Но любимой историей Шиноа всё равно был выпускной пятнадцатого года — тот, где Сейширо так напился, что торжественную речь пришлось читать Шинье как единственному члену семейства, пребывавшему в адекватном состоянии, где девушки чуть не подрались из-за Гурена и тот не нашёл ничего лучшего, чем пойти танцевать с всё тем же Шиньей, где Юкими Шигуре, одна из девушек, что составляли своеобразную охрану Гурена, на спор (причём спорила не она) выпила кувшин подогретого саке, после чего не опьянела вообще. Всё это звучало как легенды, байки, полуправда, но от этого нравилось Шиноа ничуть не меньше.       Она вообще любила странные вещи.       Так её жизнь и текла, монотонно и как-то тоскливо, до самого ноября 2020 года. Пандемия не меняла вообще ничего, и занятия в школе ни на день не отставали от выверенного десятилетиями, если не веками учебного плана. И так всё шло бы и дальше, если бы в первых числах одиннадцатого месяца в Токио из префектуры Айти не приехал Гурен со свитой. Вот уж точно как снег на голову. Особенно, как ни странно, для Шиньи. Махиру не то сама это устроила, не то и знать не хотела. Видимо, она тоже слышала, что на выпускном Гурен танцевал с кем попало.

***

      Микаэла был гордостью и надеждой токийского филиала детского приюта под патронажем секты Хакуя. В этом мае ему едва исполнилось шестнадцать, но все и каждый были уверены, что в восемнадцать он непременно поступит в университет Токио, придясь, очевидно, именно в те три-четыре сотых доли процента, которые выигрывают жизнь и учатся за государственный счёт. Воспитательница любила шутить о том, что Мика — будущее воплощение европейской истории успеха в азиатской стране.       Впрочем, и сам Мика был японцем лишь наполовину.       Да ему и некогда было думать о будущем. Да, он был если не гением, то чрезвычайно одарённым человеком — и едва ли сам поспорил бы с такой характеристикой. Учёба давалась ему легко даже тогда, когда приют (совершенно внезапно) поднял планку обучения. Аканэ тогда каждый вечер нужно было посылать спать, чтобы она не просиживала за книгами до рассвета. А про Ю-тяна и учёбу можно было рассказать под сотню, если не больше, историй из жизни, чья мораль сводилась к их (Юу и учёбы) полной несовместимости. С тех пор, на самом деле, мало что поменялось. Только историй прибавилось.       А вот до тех пор жизнь в приюте была совсем другой, но, видимо, рождественское письмо Санте кого-то из приютских детей, что был воспитан в христианской семье, наконец дошло адресату. Мика поначалу даже шутил, что небо послало им своего ангела в виде Юичиро, тот тихо и беззлобно огрызался, а воспитательница всякий раз почему-то смеялась, слыша это. Так шутка и прижилась.       Людей в их детской компании больше не прибавлялось и не убавлялось: так и жили, как восемь лет назад. Только неуловимо изменилось что-то в отношениях. Нет, Мика по-прежнему являлся центром жизни молодой части приюта, но кое-кто из его давних приятельниц начал проявлять к нему совсем не то внимание, которое его устраивало. Все эти попытки остаться наедине, неловкие намёки и двусмысленные предложения… И Мика, знавший этих девочек добрые лет десять, решил, что самой логичной мерой будет изобразить полное непонимание — как когда-то, в другой жизни, наставительно говаривал его отец, пока мать суетилась где-то в другой комнате: «Быть умным — это вовремя прикинуться тупым».       А образец последнего в числе воспитанников приюта был. Незабвенный Ю-тян: милый, честный, но иногда просто непробиваемо глупый (процентов семьдесят времени: остальное он тратил на сон). Как-то раз ему предложили встречаться, а он совершенно серьёзно ответил: «Зачем? Мы же и так видим друг друга каждый день».       И именно тогда Мика понял, что это идеальная стратегия.       Но это всё было ненадолго. Продержаться оставалось всего полтора года, даже меньше — и тогда можно было бы, никого не огорчив и не оскорбив, спокойно покинуть приют и выйти в жизнь. И тогда они с… То есть, он. Разумеется, только он.       Мика смутился. Он резко осознал, что стоит на стремянке рядом с уже повешенной стенной гирляндой в комнате для собраний и думает обо всякой ерунде, — и быстро сделал вид, что сосредоточенно оценивает крепление конструкции скотчем к стене на прочность. Кажется, никто и внимания не обратил.       Да, гирлянда… До Нового года по григорианскому календарю было чуть меньше двух месяцев, до Рождества, конечно, и того меньше, но его почти никто и не праздновал. И всё же кто-то сподобился привезти в приют гирлянды именно в этот момент, а руководство, разумеется, непременно захотело видеть их повешенными (увы, не привезших, а гирлянды). Нет, вышло, конечно, красиво, но, по мнению Мики, как-то немного глупо. Впрочем, дети радовались, а это было достаточным для того, чтобы смириться. По крайней мере, ожидалось от него именно это. А он чертовски не любил подводить чьи-то ожидания, хотя и знал, прекрасно знал, что однажды это вполне способно подвести его самого.