fᴇᴜᴇʀ ᴜɴᴅ ᴡᴀssᴇʀ

      После того сражения на поляне Пятый ведёт себя максимально странно. Всё чаще обращается к Авроре, нередко делится мыслями вслух, комментирует происходящее на занятиях и тренировках, а порой — вот дикость! — даже спрашивает ее мнения. Будто тогда, материализовавшись в лучах солнца перед самым его лицом, она вдруг впервые за много лет стала для него по-настоящему видимой.       Слышать от брата что-то, кроме язвительных замечаний, непривычно для девочки, которая всегда придерживалась нейтралитета или оборонительной позиции в отношении этого самодовольного выскочки. Она постоянно тушуется, словно не понимая, что происходит, не сразу отвечает на вопросы, бывает, и вовсе молчит. Она упорно выкорчёвывает из памяти момент двухнедельной давности, когда парень таким же буднично-спокойным, невозмутимым тоном позвал её «сгонять куда-нибудь». Это скорее было что угодно — звуковые иллюзии, галлюцинации после неоднократных ударов башкой на тренировках — но только не приглашение на свидание от Номера Пять. Нет, нет, и нет. Аврора твердит это, как мантру, каждый раз, когда ловит на себе обжигающий интересом и лукавой усмешкой взгляд брата.       Тем более, Пятый бы не был Пятым, если бы не состоял из противоречий и конфликтов, даже в вопросах собственного поведения. Вразрез с нетипичным вниманием к Седьмой, моментами он будто злится за излишнюю откровенность и целый день ходит мимо неё, якобы вовсе не замечая, как бестелесного призрака, нарочито отдаляется, и только снисходительно фыркает на попытку обратиться к нему.       Эти моменты cменяются, словно по щелчку пальцев, и вот — он уже вновь вовсю возмущается неправдоподобностью сонетов Шекспира, потряхивая шуршащими страницами перед лицом оторопевшей Авроры.       Девочка перманентно растеряна. Она старается чаще избегать «семейных советов» — вечерних сборищ в гостиной жилого этажа, регламентированных у сэра Реджинальда как “планирование тактик”, но проводимых без его участия, а значит, неизменно превращающихся в плохо срежиссированный балаган. Достаточно поприсутствовать всего на одном таком собрании, чтобы с закрытыми глазами пересказать все происходящее.       «Первый» Лютер пытается призвать к мало-мальскому порядку и направить пустозвонную болтовню сиблингов в деловое русло, но его обязательно перекрикивает и силится переспорить «Второй» — задиристый и властолюбивый Диего. «Четвертый» Клаус тянет одеяло всеобщего внимания на себя, раздавая направо и налево сальные шуточки, а то и вовсе устраивая эпатажные шоу. Последнее, к примеру, было импровизированным показом мод после варварского набега на гардероб Мамы. Тогда «Шестой» Бен отчаянно пытался утихомирить разошедшегося братца, носясь между «подиумом» из коробок и коридором, где в любой момент могли нарисоваться взрослые, и схлопотал в итоге перелом пальца.       На бушующих братьев со скрещенными руками недовольно взирает «Третья» Эллисон, изредка взрываясь, когда очередной подкол Клауса задевает ее. Пятый практически не принимает участия во всеобщих склоках, и чаще всего сидит со скучающим видом рядом с притихшей «Номером Ноль» — Ваней, поглядывая одним глазом в очередной учебник.       Аврора обычно использует эту возможность, чтобы вволю подурачиться вместе с Клаусом или посплетничать с Эллисон. Планирование ее интересует мало, тем более, что до него за всеобщей суматохой и распрями дело не доходит. Заодно, именно в это время ей удаётся прозвониться в городской книжный магазин и узнать, не появилась ли в продаже новая заветная часть «Гарри Поттера». Премьеру долгожданной пятой книги уже объявили, но постоянно откладывали, и для Харгривзов стало своеобразной традицией раз в неделю с замиранием сердца набирать номер. Но, в текущих обстоятельствах Аврора готова пожертвовать даже этим ритуалом.       Посему, сейчас она без зазрения совести отсиживается в своей комнате, изредка прислушиваясь к воплям с другого конца коридора. В незавидных условиях их жизни каждая минута наедине с собой — на вес золота, а воспитанники Харгривза в этом плане бедны, как церковные мыши. Безмятежное уединение прерывает короткий, но резкий стук в дверь. Чертыхаясь, Аврора подрывается с места, на ходу придумывая правдоподобную отмазку от присутствия на собрании. Но на пороге стоит вовсе не грозный отец, а всего лишь Номер Пять. Вид у него, правда, какой-то чудно́й: пыльный, будто шарился по подвалам, и мокрый, как после прогулки под дождём.       — Слушай, я себя плохо чувствую после ужина, — уклончиво тянет Аврора, используя ту же басню, что выдумала для Реджинальда. — Мне сейчас не до семейных разборок. Пятый, однако, и бровью не ведёт на ее оправдания и спокойно проходит в комнату сестры, оставляя после себя грязные следы от ботинок.       — Да, конечно, добро пожаловать, заходи, располагайся, — саркастично напевает она ему в спину, с явным неудовольствием провожая взглядом незваного гостя.       — Хотел передать тебе кое-что, — как ни в чём не бывало, заявляет он. — Но, раз тебе нездоровится… Возможно, это тебя немного подбодрит. Он ныряет рукой за пазуху своего уличного пальто и протягивает девочке какую-то толстую книгу в твердом переплёте. Все еще сердитая, но обуреваемая ребячьим любопытством, Аврора бросает взгляд на обложку, которая мерцает в скупом свете настольной лампы.       — «Гарри Поттер и Орден Феникса» — машинально читает вслух девочка, и тут же, встрепенувшись, вскидывает неверящий взгляд на брата. — Господи, где ты его достал?       — Да так, в одной книжной лавке,— непринужденно бросает Пятый, — В июне две тысячи третьего, — как бы между делом добавляет он, небрежно поправляя обшлага пальто, хотя весь его вид просто-таки кричит: «Ну давай, признай, что я великолепен». Но Аврора ничего не может признать, кроме своего откровенно шокового состояния. Она готова поклясться, что час назад собственными глазами видела, как Пятый, отужинав со всеми, привычным жестом задвинул стул и, дождавшись дозволения отца, направился в свою комнату, как и остальные. Какой, к чертовой матери, июнь две тысячи третьего, который наступит только через полгода?       — То есть, ты… эээ… — хрипло выдавливает она, не в силах собрать мысли во что-то более членораздельное. Очевидно, выражение бледного лица говорит за нее гораздо больше, поэтому Пятый снисходительно кивает.       — Смотался по-быстрому, да. Туда-обратно. Не так уж и сложно оказалось, как запугивал отец.       — Если он узнает, то на реактивной силе его подгоревшей задницы ты вполне слетаешь еще раз, — невесело усмехается девочка. — Ты же в курсе, что он не терпит самодеятельности. Священное правило «Делай, что хочешь, но так, чтобы я это видел и записывал в свою тетрадку», — передразнивает она Реджинальда.       — Не терпит, пока не видит результатов, — поправляет её Пятый. — Если ему под нос сунуть неоспоримые доказательства того, что все успешно, то он признает свою неправоту.       — Он скорее признает кофе на завтрак, чем свою неправоту, — фыркает Аврора.       — Ну, раньше же всё получалось, — не сдаётся упрямый мальчишка, хитро сверкая яблочно-зелеными глазами. — Я практикуюсь все время, не только на тренировках. В тепличных условиях, под постоянным контролем отца и Пого — это чушь собачья, а не подготовка. Он не учит ничему новому, он заставляет только отрабатывать и закреплять старое. А это не мой уровень. Его тон предельно небрежен, почти снисходителен. Но, одновременно — будто впервые удивительно спокоен. Он не рисуется. Он и вправду так думает.       — Увы, старик — раб своих привычек и ограничений, и убедить его можно только наглядно, придя уже с готовым результатом, — вздыхает Пятый. — Для результата нужна постоянная практика, которой я и занимаюсь. Эта постылая реальность — не мой предел.       Разглагольствуя, мальчик вальяжно опускается в кресло возле окна, по привычке закидывая ногу на ногу, и только сейчас замечает вереницу грязных отпечатков. Бурча под нос ругательства, он неохотно наклоняется, чтобы отереть слякоть, и механически шарит по пальто в поисках какой-нибудь тряпки, когда из нагрудного кармана случайно выпадает изящный клочок белой ткани. Покосившись, Аврора успевает заметить неровную, явно ручную вышивку с цифрой «5». Каким-либо рукоделием в их семье занимаются только Мама и Ваня, но у андроида движения выверены безупречной точностью программного кода, а здесь строчка кривоватая, неумелая. То, что сердечная Ваня сделала Пятому такой трогательный подарок, неудивительно — она всегда старается порадовать родных, вкладывая душу в каждый сувенир. Но вот то, что Пятый таскает ее поделку с собой даже в путешествия, мельком задевает Аврору. Она гонит эти мысли прочь. Прочь.       — Ты в курсе, что ты малость безумный? — качает головой девочка, озадаченно потирая переносицу. — Зачем ты мне это рассказываешь? Ты знаешь, что я могу все донести отцу, и тебя завтра же запрут в изоляторе.       — Знаю, — кивает Пятый, и его губы трогает тонкая, почти насмешливая улыбка. — Знаю, что не донесёшь. А завтра отец и так обо всём узнает, потому что я наконец смогу в полной мере проявить свои способности.