fᴇᴜᴇʀ ᴜɴᴅ ᴡᴀssᴇʀ

Пламя с водою — разные вещи То, что различно — не свяжешь нигде От искр ослеп я, и пламя все резче Горю я в холодной воде

      Девичье тело непроизвольно дёргается, упираясь в неприятный холод влажного камня за спиной. Она судорожно выдыхает, издав какой-то клокочущий хриплый звук, странно выгнув поясницу, и разлепляет глаза. Непривычно тяжёлые веки с неохотой поддаются, а взгляд тут же режет полоска света, бьющая с маниакальной точностью ей прямо в лицо. Она жмурится на мгновение — скорее от неожиданности — и тут же порывисто садится.       Мрачное и затхлое помещение обнимает её своей тоскливой пустотой, холодом серых стен и полным отсутствием каких-либо звуков, кроме собственного шевеления на небрежно забросанном колкой соломой полу.       Они живут здесь уже три с половиной года. Для всего остального мира, с тех пор, как Номер Пять и Номер Семь взбунтовались, совершив дерзкий побег из Академии, прошло около двадцати лет. Вернее, как сказать, для мира… от реальности, в которую они угодили, совершив временной скачок, осталась лишь огромная осиротевшая пустыня без намёков на жизнь.       Им пришлось смириться с тем, что по неясным причинам в будущем жизнь на Земле прервалась, и учиться создавать свою. Заново. Но только после того, как сковывающий внутренности страх хоть немного отступил.       Иногда кажется, что пальцы до сих пор дрожат, как в те самые кошмарные первые недели, когда они просто сидели целыми днями, не двигаясь, сжавшись в комок, не высовываясь из первого попавшегося укрытия. Не говоря друг другу ни слова, только глядя в расширенные от ужаса глаза напротив.       Дни сливались в неразличимое паническое месиво. Ничего не менялось, никто не приходил, а из звуков был слышен лишь отдалённый треск очередной обвалившейся стены и утробный вой ветра в полуразрушенных зданиях. Они покинули своё первое убежище, когда окончательно поняли, что остались совсем одни в этом опустевшем, мёртвом мире. Им никто не угрожал. Но не было и никого, кто бы мог их спасти.       Они не ставили масштабных целей. Очутиться чёрт знает где, посреди пост-апокалиптических пейзажей, да еще и без своих способностей — это тебе не на миссию сбегать, когда с одной стороны прикрывает всевидящий Монокль, а с другой дома ждёт Грейс и её восхитительная после-победная выпечка. Планка горделивых воспитанников Академии мигом упала до простого выживания.       Сейчас они знают, что наступит завтра. Знают, что оно ничем не будет отличаться от вчера, а вчера как две капли воды похоже на сегодня. В свете дня они будут патрулировать близлежащие территории, наткнутся на заброшенный супермаркет или останки кафе. По самые глаза замотавшись тряпьём, чтобы не задохнуться от смрада гнили и грязи, они отыщут еду и пополнят припасы. На закате состоится скромный ужин, а потом один из них сможет забыться поверхностным, тревожным сном, пока второй до рассвета дежурит возле импровизированного жилища — заброшенного здания, наспех утепленного соломой или ветошью.       В минувшую ночь была «смена» Авроры, поэтому сейчас она едва разлепляет глаза к середине дня. Оглядывается, с горечью убеждаясь, что представшая вокруг картина — не страшный сон, а вот призрак тёплых воспоминаний, прокравшийся в ее голову, как раз подсунул коварную иллюзию, выдав её за реальность.       Пошатываясь, она с трудом поднимается и идёт на свет, что пробивается с улицы. Летом приходится особенно тяжко — солнце палит нещадно, а внутренности постоянно сушит от жажды. Аврора нашаривает флягу, жадно опрокидывает её над горлом, и тут же кривится. Опять их скудные запасы воды закончились раньше вылазки, и остался только разбавленный какой-то дрянью старый коньяк. Мёрзлыми зимами алкоголь хотя бы прогревает внутренности, а летом лишь вызывает перманентную головную боль.       — Доброе утро, — с усмешкой приветствует сестру Пятый, махнув в воздухе до боли знакомым фолиантом.       К этому времени он уже от корки до корки исписал книгу, которую нашёл в заброшенной библиотеке вскоре после прибытия в эту реальность. На малейшем свободном миллиметре страниц он записывал всё: даты, цифры, имена, знаки, сложные расчёты из разделов квантовой физики. Всё, что могло хоть как-то помочь выбраться отсюда. Пост-апокалиптический мир не был щедр на канцелярские товары, поэтому пришлось довольствоваться тем, что чудом сохранилось. На удивление, это оказалась автобиография Вани Харгривз, изданная в 2014 году — за пять лет до того, как привычной жизни на Земле пришёл скоропостижный конец. Они прочитали ее взахлеб, за один вечер, жадно впитывая информацию о своей семье, которую ныне погребло под обломками вместе со всем остальным миром.       — Давненько у меня не было нормального утра, а уж особенно доброго, — безрадостно ухмыляется девушка, приземляясь подле юноши и заглядывая с любопытством через его плечо. — Что конспектируешь? Книга захлопывается прямо перед лицом Авроры, обдавая её всполохом дорожной пыли и землистым запахом.       — Ладно, так и быть, можешь прятать от меня свои любовные записочки, — в шутку ворчит она, за смешком не замечая, как Пятый бросает на неё быстрый пронзительный взгляд. — Что у нас на повестке дня?       — Всё довольно обыденно. Сходим за покупками до ближайших развалин, прошвырнёмся по выжженному полю, позовём соседей, что посвежее, и поджарим на заднем дворе тараканов, — наигранно-буднично отзывается парень.       Аврора давится собственным кашлем. Пятый за три года оброс еще бо́льшим количеством мрачных шуточек и саркастических подколов. Впрочем, чему тут удивляться? Когда ежедневно хрустишь останками мира под подошвой и вырываешь еду из окоченевших мертвецких пальцев, приходится хоть в чем-то искать отвлечение. Может быть, она и сама стала такой, только не замечает со своей колокольни.       — Кстати, я тут прошерстил округу, пока ты спала, и…       — Ты ходил в рейд без меня? — возмущенно обрывает она его и скрещивает руки на груди. — Это нечестно.       — Это не рейд, а разведка перед ним, — выкручивается Пятый, явно недовольный тем, что его перебили. — Мы же не хотим снова заблудиться в поисках припасов и остаться в ночи чёрт знает где, не зная дороги обратно, м? Аврора смущенно отводит взгляд, понимая, на что так жирно намекает Номер Пять. Он, что, до скончания веков будет припоминать ей случай двухгодичной давности?       — В общем, местность открытая, построек мало, — торопливо рапортует он, отчего-то нервничая. — Тут, наверное, когда-то был сельский пригород. Поэтому, искать торговые центры и гипермаркеты бесполезно, а вот продукты местного производства — вполне. Учитывая, каких масштабов раньше были хозяйства, можно найти погреба под землей.       — Ну, тогда возьму лопаты, и в путь, — воодушевленно подхватывает Аврора и срывается с места.       — Постой! Пятый лихорадочно облизывает губы. Кидает взгляд в сторону солнца, которое искрится золотистыми лучами на загорелых плечах.       — Я нашёл живописное место неподалёку. Закат оттуда должен быть фантастический, — загадочно молвит он и хитро улыбается, с лукавым прищуром смотря на девушку. — Предлагаю найти время в твоём плотном графике и сгонять туда. Сегодня. Что скажешь? Аврора наконец понимает, к чему всё это представление, и шумно выдыхает — не то с облегчением, не то с щемящей в груди тоской.       — Нет, серьёзно, опять? Из всех возможных вариантов ты выбрал свидание в апокалипсисе? Харгривз, я надеюсь, я тебе говорила, что ты малость безумный?       — Три года назад ты бы сочла безумным и то, что можно прожить неделю на чёрством хлебе с водкой и даже ни разу не поныть про пончики — но вот, мы здесь, — театрально взмахивает руками Пятый, озирая их временное пристанище, больше похожее на разрушенную ферму. — Тебя всё ещё удивляет возможность свидания в апокалипсисе… Харгривз?       — Если брать в расчёт то, как ты меня на него пригласил, то я уже ничему не удивляюсь.

***

      Аврора нехотя смотрится в обломок зеркала, давно сорванного с какой-то разбитой машины. Некогда золотистые волосы выгорели на палящем солнце в белёсую жёсткую щетину. То, что не представлялось возможным расчесать после вылазок в глинистую грязь, беспощадно срезалось ножом. Ссадины и синяки по всему телу, сухая кожа, не балованная уходом и даже просто горячей водой. Вся краска с лица уходит в обкусанные губы, делая их слишком яркими для почти бесцветного лица. Загорают у нее только щеки, и то весь пигмент отражается лишь россыпью веснушек. Мягко говоря, она сейчас не в самой лучшей форме для свиданий.       Когда-то у неё в ящике под замком хранился сундучок с украшениями и косметикой, которые им с Эллисон постоянно дарили щедрые спонсоры. Она не носила побрякушки, но любила перебирать их, представляя, что каждая из них — не бездушная подачка от спонсоров, а семейная реликвия с историей. Когда-то она каждое утро проводила тёмной тушью по своим длинным светлым ресницам, выделяя их на бледном лице.       Теперь же у неё один-единственный старый блеск для губ — тот, что завалялся в кармане жакета в день исчезновения. От самого пиджака уже давно остались лишь обрывки ткани, которыми они стягивали каркас очередного самодельного ночлега. Рубашки были ценнее и хранились на дне походных рюкзаков— на случай перевязок.       Ей иногда всё ещё непривычно видеть его в другой одежде. Он носил форму Академии до момента, когда разросшиеся от постоянного физического труда плечи не прорвали хлипкую ткань. Он будто надеялся, что вместе с привычной униформой остаётся и призрачный шанс попасть в тот мир, который они так опрометчиво и глупо потеряли.       Теперь все чаще она замечает иного Пятого — необычного. Его черты заострились, придавая худому смуглому лицу взрослости. Он смотрит на Седьмую как-то иначе, чем раньше: не со скептичным прищуром и не с отчаянным непониманием. В малахитовых омутах проступает будто бы даже живой интерес к тому, что она говорит и делает. Как двигается. Улыбается. Спит.       А ей порой хочется нырнуть с головой в эти глаза, наполненные спокойствием и молчаливым, но явственным удовлетворением, прежде всего собой. Нырнуть, разгадать его тайны, и выплыть на поверхность, пуская рябь по этим нетронутым страхами и волнениями радужкам.

***

      Сказать, что Пятый умудрился в обломках мира отыскать красивое место — словно закрыть рот и промолчать. Солнце садится над небольшим прудом, окрашивая зеркальную гладь в густо-карминовый цвет. Тонкая полоска сиреневого горизонта отделяет километры развалин от бескрайнего небесного океана. Кажется, что это единственный оставшийся в мире живой природный уголок, не тронутый разрухой.       Этим вечером они устраивают настоящий пир. В руинах деревенских угодий они действительно отыскали подземные хранилища, чудом уцелевшие после Армагеддона. Большая часть запасов, конечно, уже давно сгнила, но это никак не сказалось на бочках и бутылях с домашним вином и настойками. На счастье, в одном из погребов находится даже работающая морозильная камера, в которой сохранилось несколько килограммов сыра и масла. Харгривзы вдоволь запасаются всем этим добром и располагаются на берегу, празднуя свою небольшую победу.       ― Я всё время забываю сказать… ― невпопад, странно-неуверенно вдруг выпаливает Пятый, оборачиваясь к девушке, и на выдохе глухо добавляет серьёзным тоном: ― …Прости. Аврора, с замершим на полпути кусочком сыра в руке, смотрит на него с искренним непониманием.       ― В смысле? За что? ― уточняет она.       — Из-за меня мы застряли в этом дерьме, ― дёргает плечом Пятый, отхлёбывая сливовое вино и вновь уводя взгляд в сторону.       — Брось. Я знаю, ты хотел, как лучше.       — Благими намерениями выстлана дорога… сама знаешь, куда. В апокалипсис, — Пятый безрадостно усмехается и салютует стаканом.       — Скорее уж, в алкоголизм, — поправляет Аврора, морщась от крепости выпитого. Кажется, вместо вина она хватает какую-то ядрёную настойку, и та незамедлительно отзывается внутренним обухом по голове. Отчего-то это ощущение невесомости и утраты контроля не тормозит её, а наоборот, влечёт за собой.       Пора признать: он прав. Они застряли в дерьме. Они живут в хаосе, с туманными перспективами на спасение, и отчаянно ищут опору хоть в чём-то. В глупом черном юморе, в алкоголе, в воспоминаниях о былом, или в избегании этих воспоминаний. Любая мысль о семье больно колет, точно осколок разрывного снаряда, засевший глубоко в сердце. Перед глазами мигом всплывают образы — но не улыбающихся детей, а мертвых, растерзанных взрослых, которых они первыми нашли в завалах бывшей Академии.       Можно ли думать о смерти, когда просторы томлёной солнцем природы встречают тебя искрасна-лимонным заревом, а в ушах звучат такие редкие, честные слова брата? Или… не просто брата?       На этой шальной мысли рука Авроры Харгривз предательски дрожит, бледные пальцы разжимаются. Залпом осушенный стакан, в котором явно было сильно больше сорока градусов, разлетается осколками возле ее ног. Спасаясь от резко нахлынувшей горечи, Аврора зачем-то кидается подбирать обломки ― слишком стремительно и неловко, сразу раскроив себе ладони в кровь. Саднящая боль вырывает девушку из эмоционального ступора, и она ощущает смутно знакомое, но давно забытое пощипывание в глазах и носу;ощущает, как затуманивается взгляд под пеленой накатывающих слёз.       — Эй, ты чего? — подлетает к ней растерянный Пятый. Минуту назад они привычно обменивались мрачно-ободряющими подколами, а теперь Седьмая сникает в мгновение ока, нервно всхлипывая и кусая губы.       — Поклянись мне, слышишь? — отчаянно шепчет она, поднимая на него не то злой, не то молящий взгляд. — Поклянись, что мы выберемся, что спасём их всех.       Соленые борозды чертят мокрые линии на девичьих щеках, а окровавленные руки трясутся, почему-то продолжая сжимать осколки стакана.       Скорее всего, в этот миг она выглядит странно, дико, и точно не являет собой образец выдержанности.       Ей ведь нет и семнадцати. Ей кажется, что всё в этом мире окрашено в сплошные цвета — никаких полумер, никаких компромиссов. Любовь — так безудержная, сметающая любые преграды. Ненависть — так до остервенелого исступления, сжигающего изнутри. Обещание — такое, чтоб не слова на ветер: умри, но сделай.       Пятый, на контрасте с ней, куда спокойнее.       Подавив смятение, он только ближе подходит к сестре и уверенно ловит её подрагивающую руку.       Свободной ладонью хлопает по карманам, и вдруг откуда-то достаёт нереалистично белый платок с мелкой бисерной вышивкой. Прежде, чем девушка успевает разглядеть цифру «5» на ткани, он разжимает её кулак и прикладывает платок к влажной коже, мигом превращая белоснежное полотно в ярко-алое. Это неловкое действие напоминает Авроре, как однажды в шаловливом детстве Мама почти так же вытирала её ладошки от грязи, причитая и цокая языком о неуклюжести «маленькой леди». Пятый не цокает языком и не причитает. Он только хмурит темные брови и молча прижимает последнюю оставшуюся у него на память вещь к порезу сумасбродной, нелогичной и неправильной девицы.       Слова застревают у Авроры в горле. Она может только завороженно смотреть на его сосредоточенное лицо, на руки, что непривычно мягкими движениями протирают ранку. И кажется, что момент этой необоснованной, диковиной заботы длится вечно, хотя проходит не больше полуминуты.       Он забирает кусок толстого стекла из ослабевших пальцев, и, вопреки всем законам — жанра, случая, логики — небрежно вонзает лезвие в свою кожу. Не так порывисто, как Аврора, более мерно и уверенно. Чуть заметно морщится — порез поверхностный, надсадно пощипывающий, неприятный. Перехватывает её ладонь своей, соединяя две раны в одну, переплетает липкие от крови пальцы, на удивление смело смотрит прямо в глаза.       — Клянусь.       Его голос, надломленный лёгкой хрипотцой, звучит прямо возле её лица. Так близко, что она ощущает терпкий сладковатый запах сливового вина. А он видит, как несмело поднимается взгляд жемчужно-голубых глаз из-под вуали мокрых ресниц.       Где-то в голове разрывается множество крошечных нервов, вызывая напряжение и сковывающее волнение, затуманивая адекватное восприятие реальности. И не понятно в этом бешеном коктейле противоречий, проходит ли доля мгновения или же целая вечность перед тем, как их губы соприкасаются, пропуская по телам тревожно захлестывающие волны нежности. На какие-то минуты время теряется в запутанных чувствах: оно то ли умопомрачительно несётся вперед, то ли невероятным образом отматывается назад, то ли вовсе замирает, затягивая их в водоворот эмоций. Обоих дразняще щекочет этот прежде невиданный, особый, пьянящий дурман, и тем жаднее просит еще.       Когда Пятый на миг отстраняется, Аврора судорожно вдыхает и непроизвольно цепляется за юношеские плечи, глядя в его невозможные, затуманенные светло-зеленые глаза. Отблеск огненного неба в его зрачках похож на догорающий за горизонтом костер. И так похож на пламя, которое волной поднимается откуда-то из груди к пылающим губам.       В следующее мгновение хрупкое девичье тело оказывается порывистым движением прижато к земле, без особой возможности — да и чего там таить, желания — вывернуться из настойчивых объятий. Ладонями она обхватывает его шею, когда он, рвано выдохнув, уже более властно впивается в маняще приоткрытые губы девушки.       От прикосновений кожа словно горит. В том месте, под рёбрами, где, кажется, только что была тишина, что-то неистовое раздирает нутро, заставляя каждое движение быть отрывистым, резким и наполненным желанием.       У Авроры кружится голова. Она через силу прерывает дурманящий поцелуй, который уже сильно перешёл за грани невинного и грозит сорвать все предохранители с юных пылких душ и тел. Собирая крупицы оставшегося здравого смысла, Аврора отталкивает Пятого от себя, когда понимает, что может произойти нечто необратимое. Нечто, о чем потом она будет крепко жалеть.       Они сидят на похолодевшей после заката земле, пытаясь отдышать и одновременно осмыслить произошедшее. Их разделяет расстояние меньше метра, жизненно необходимое в этот момент. Они снова не говорят друг другу ни слова, только смотрят в безумно поблёскивающие глаза напротив и жадно вдыхают кислород.       — Чёрт, порезы, — вдруг спохватывается он и вскакивает на ноги, призывно протягивая сестре ладонь. — Пойдем в лагерь, там осталась водка. Надо продезинфицироваться.       ― Интересно, хоть один подкат к свиданию или оно само когда-нибудь обойдётся без травм? ― негромко усмехается Аврора, покорно следуя за Пятым.       Он действует быстро, ловко обрабатывая их раны. Находит ещё уйму мелких дел, лишь бы создать вокруг суету, лишь бы отвлечься от назойливых мыслей, целиком занятых событиями минувшего вечера. Наверное, впервые в жизни он волнуется так, что это заметно со стороны. Ну, или же Аврора впервые в жизни столь пристально за ним наблюдает.       До глубокой ночи они говорят на отвлеченные, «безопасные» темы, хотя меж ними незримой нитью тянется томительное непонимание и толика смущения. В какой-то момент Пятый напоминает, что Авроре следует поспать. Август на исходе, у них впереди осень, а значит ― новые трудности, постоянный поиск тёплых укрытий и одежды на смену.       Девушка неохотно двигается в сторону крытых развалин сарая, замирая на пороге. Она по-детски теребит кончики пальцев в нерешительности, покусывая губы, на которых еще ощущаются отголоски вкуса терпкой сливы.       ― Пятый, ― окликает она, и парень вскидывает лицо, отточенные черты которого как-то демонически подсвечиваются пламенем костра.       ― Я скажу «Да».       Уголки его губ приподнимаются в какой-то доселе незнакомой, тёплой улыбке. Он усмехается иронии, которая вложена в эти незамысловатые слова, протянутые ещё из той жизни. Усмехается неисправимости Авроры. Его Авроры.       — Нужно отдохнуть, — мягко произносит Номер Пять. — Нас впереди ждёт очень долгий путь.