Иметь титул не значит быть счастливым.

В квартире накурено и пахнет перегаром так, что слезятся глаза. Прохожу в нашу с Бекой комнату, смотрю на валяющиеся на ковре бутылки, запинываю их под кровать и склоняюсь над Отабеком, который лежит тут же на диване в бессознанке. — Ты ел? — спрашиваю, с отвращением снимая с его ног носки в потеках какого-то бурого дерьма. — Водички бы, — стонет он, хватая ртом воздух. Я чувствую, как у меня начинает дергаться веко — плохой знак, это значит, что может переклинить в любой момент. В последнее время контролирую себя все хуже и хуже. Сейчас, наблюдая, как на диване шевелится это замотанное в тряпки туловище, я сжимаю кулаки в бессильной ярости, не выдерживаю и тащу его в ванную, где открываю кран и сую лохматую голову под холодную воду. — Отпусти, ублюдок! — вопит он, пытаясь вырваться. — Пусти, изверг! Выродок! — В себя приди уже, — говорю я спокойнее. — Неделю уже не просыхаешь как сука. Я оставляю его сидеть на полу, отплевываясь, а сам иду на кухню, собирать мусор и искать продукты, из которых можно что-то приготовить. Чищу картошку, варю сосиски, ставлю чайник на огонь. Спустя минут пятнадцать приходит и Бек, смотрит виновато, тянется погладить меня по голове, но я отступаю назад и он садится за стол, налив себе кофе. — Прости, — говорит хрипло, точно кашляет. — Наизвинялся уже, хватит, — отзываюсь я. — Ешь. Посуду потом помоешь. Я ставлю перед ним тарелку жареной картошки — как он любит, кружочками, — и сажусь рядом. В свои пятнадцать я чувствую себя на пятьдесят. У всех моих ровесников проблемой является покупка нового телефона, выпрашивание у родителей брендовых шмоток, поездка в горы с классом, предстоящие экзамены и выпускной, но я-то знаю, что это не проблемы. Впрочем, парня-алкаша, отсутствие денег, вынужденную работу и конкретное отставание от школьной программы я тоже проблемой не считаю. Как-то похуй уже становится со временем, и ты привыкаешь жить в этом аду и даже чувствуешь себя уютно. Я ненавижу всех этих мальчиков-зайчиков в выглаженных свитерках только потому, что им повезло больше, чем мне. Ненавижу Кенму за то, что он вымораживает меня одним своим видом — мало того, что пидор, так еще и весь такой божий одуванчик с наивными глазками и грустью на лице. Вот что ты, урод, знаешь об этой жизни, чтоб изображать страдание? Кроме своей мамаши, что трясется над тобой с утра до ночи, нихуя ты не знаешь. Срыв у него, видите ли, у бедного. Конечно можно и душевными расстройствами пострадать со вкусом, когда время есть и деньги, а когда приходишь домой, зная, что ты нахуй никому не нужен, но все равно идешь, потому что Отабек может уснуть с зажженой сигаретой или захлебнуться рвотой как-то не до пиздостраданий. Сжать зубы и терпеть, вот и все страдания. На уроки я прихожу невыспавшимся, потому что Бек бухал до утра, а к утру начал приставать с надеждой потрахаться. Сажусь за последнюю парту, роняю голову на рюкзак и смотрю на Кенму. Само очарование — весь такой опрятный, выглаженный, стесняшка стеснючая, так и хочется по морде по этой заехать. И домашнее задание всегда сделано, и тетрадки не помятые. Пока учителя нет и все занимаются своими делами, я двигаюсь к нему вместе со стулом и спрашиваю: — Маркер есть? Он вздрагивает — еще бы, я к нему напрямую первый раз за последний год обращаюсь. Моргает — ресницы длинные, девчачьи — и протягивает черный маркер. Я хмыкаю, зажимаю в зубах колпачок и пишу размашисто прямо перед ним слово «Пидор». — Только попробуй сотри. Понял? Он кивает. А глаза как у бездомыша — грустные-грустные. Только похуй мне. Кто тебе, тварь, виноват, что тебе мужика захотелось? С жиру беситесь, батенька, вот и лови ответочку в том же духе. У нас не толерастическая Европа, тут другая ориентация не свобода и равенство, а пятно, от которого за всю жизнь не отмоешься. Никто тебе не виноват. Молчит. Да и с кем ему разговаривать, он и раньше-то всегда сам по себе, одиночкой, а сейчас тем более. Пока держится, и я, хоть и инстинктивно, на уровне рефлексов, ненавижу его позицию, почему-то с уважением отношусь к тому, что держится он с достоинством, без суеты, без заискиваний, без желания угодить кому-то. В понедельник утром кто-то мажет мелом его стул, а он, будто ничего особенного не произошло и так задумано изначально, достает из рюкзака влажные салфетки и спокойно его протирает. Во вторник кто-то из парней толкает его на физкультуре, не сильно, но лицом в стену — специально, конечно. В среду из окна второго этажа летят его учебники — самое прикольное, что делают это девчонки в его отсутствие и потом сидят тихими мышками и хихикают в кулачок. Не мышки — крысы. В четверг Танька Звягина, первая красотка класса, «случайно» проливает на него компот в школьной столовой. В пятницу, когда он спускается по обледенелому крыльцу, я киваю Сереге, моему корешу по впискам, и тот ставит ему подножку. Проходящая мимо Алевтина Семеновна, математичка, делает вид, что ослепла и оглохла. Хотя я и до этого знал, что все математички те еще паскуды. Эх, Кенма, молчал бы в тряпочку до конца года, не выпячивал бы свою «особенность», разбежались бы мы с тобой и друг друга не вспомнили никогда, слишком мы разные. Но нет, ты же честный мальчик, ты у нас скрывать что-то не умеешь, вот и размазывай теперь кровь по разодранным ладоням и собирай разлетевшиеся тетради. Я отбрасываю носком ботинка подвернувшийся учебник дальше, в кусты. — Помочь, детка-конфетка? — спрашиваю, усаживаясь перед ним на корточки. — Отъебись, — вдруг говорит он и поднимает на меня совершенно стеклянные прозрачные глаза. — Опачки, голос появился? Ты забыл, кто ты? Напомнить? — Напомни, ты же только это и умеешь. Я поднимаю его за шиворот и тащу за угол школы, где на нас точно никто не пялится и нет варианта, что в самый разгар беседы не появится завуч, или того хуже, директор, а мне сейчас проблемы точно ни к чему. — Ты, сука, совсем забылся? Я тебе разрешал рот открывать? — рычу я, вжимая его в стену и встряхивая. — А хочешь, чтобы открыл? Тоже решил в мою команду записаться? — произносит он, и я охуеваю. Удивил. А, тут, кажется, все уже ясно. Мамка моя раньше психологию в вузе преподавала, помню, рассказывала, что есть такая вещь — мортидо, называется, тяга к смерти. Случается, что доведенные до отчаяния люди подсознательно врубают программу самоуничтожения и идут к ней напролом, испытывая наслаждение оттого, что сами ведут себя по краю. Вот прямо как Кенма сейчас — знает же, что я сорвусь, и специально провоцирует. — Завались, пока я тебе лицо не разбил, — говорю я, разжимая кулаки. — Тише будь, герой. По головке не поглажу за такое. — А хотелось бы, — усмехается он, и я все-таки срываюсь. Из его разбитого носа кровь капает на истоптанный снег под ногами, я смотрю как завороженный на расползающиеся алые капли, и в голове моей каждый стук такой капли о корку снега отдается ударом пульса. — Уебок ты, Юр, — произносит он, опускаясь на асфальт, запрокидывая голову и прикладывая к переносице смятую горсть снега. В груди что-то сжимается — неприятно так, мерзко, как дырка разворачивается и высасывает из внутренностей тепло. — Под ноги больше не попадайся, — бросаю я напоследок, разворачиваюсь, подкуриваю и иду с сигаретой прямо по школьному двору, потому что сейчас мне реально похуй. — Что, отделал? — спрашивает Миха, тут же начиная гоготать, замечая кровь на моих костяшках. — Что-то вроде, — отвечаю я. — Красава, Юр, так ему и надо, педику, давно напрашивается. Да уж, я блять, герой теперь. Разбил нос пацану, который и отвечать не стал. Да и похуй. Сам виноват.