Иметь титул не значит быть счастливым.

Я прихожу домой и выдыхаю с облегчением — мама еще на работе, и я могу спокойно бросить испачканную одежду в стиралку и промыть нос, который, на мое счастье, не сломан. Удар вышел вскользь, и от него лопнули сосуды, но кости не пострадали. Отделаюсь обычным отеком и синяками под глазами. О Юре стараюсь не думать, но его глаза, залитые злобой, все равно впечатываются в память. Почему-то обиды конкретно на него у меня так и не появляется. На ситуацию в целом, на несправедливость, на агрессию одноклассников и открытое презрение со стороны многих учителей — да, но не на него. Я ведь понимаю, что он срывается на мне, и это будет продолжаться до тех пор, пока ему не надоест или пока не сломаюсь я. Я достаю из морозилки форму с кубиками для льда, пересыпаю их в пакет, затем заворачиваю в салфетку и ложусь на кровать, приложив компресс к переносице. Какая глупая жизнь. Мама, воспитавшая меня на поэмах Байрона и Гёте, балладах Жуковского и повестях Пушкина, говорила, что лирический герой всегда страдает, в любых обстоятельствах и в любое время, потому тонкая душевная организация не позволяет ему оставаться в стороне от переживаний. Его душа — обнаженная кровоточащая рана, которая не заживет никогда. Приятно познакомиться, я — Кенма, лирический герой. Да просто герой нашего времени, обычный малолетний пидор, которого гнобят одноклассники. Я усмехаюсь своим мыслям и сдвигаю компресс на пылающий лоб. Осталось потерпеть полгода, а потом я не увижу никогда ни одного из этих людей. Юру тоже не увижу. И как смириться с этим, я не знаю, потому что все те месяцы, что я провел в стенах «санатория», не было ни дня, чтобы я не думал о нем. Ни ночи, чтобы он не снился. А сны иногда совсем голые, совсем бесстыдные, такие, что руки сами тянутся к стояку, и я даже не помню, как засыпаю со спущенными трусами. Мне и девочки-то так никогда не снились, как он. Мама возвращается спустя пару часов, а я по-прежнему лежу на кровати с растаявшим в пакете льдом. — Сынок, что случилось? — сразу начинает паниковать. — Тебя избили? — Кому я нужен, мам, — отзываюсь я. — Спускался по ступенькам, поскользнулся, упал. Ничего ужасного, обычный ушиб. — Собирайся, срочно едем в больницу. А вдруг кости… — Мам. Не надо. Она еще бубнит про кости, которые могут срастись неправильно, что я, с искривленной перегородкой, буду всю жизнь мучиться от вечной заложенности и потом, к тому же, от сердечной недостаточности, но я ее не слушаю. Ее голос звучит фоном и накладывается на мои мысли, которые неизбежно утекают в одно и то же. К нему. О нем. Мама винит в моем «отклонении» себя. Она корит себя за то, что ушла от мужа, лишив меня отца, и что я, взращенный исключительно ее руками, подсознательно хочу мужской ласки и компенсирую ее фантазиями об отношениях с мужчинами. Она не может понять, что мне не нужны мужчины — мне только он нужен, потому что я чувствую его, как себя самого, и иногда мне кажется, будто я способен разбираться в нюансах его эмоций. Сегодня, к примеру, ему было меня жаль. Именно поэтому он вмазал мне, почувствовав, что дает слабину. Я не идеализирую образ своего прекрасного принца, но я верю, что Юра далеко не такой урод, каким хочет казаться. В нем есть стержень, есть воля к жизни, он идет напролом, в нем есть то, чего нет во мне — энергия и способность менять обстоятельства. Во мне есть только способность подстраиваться под них и пытаться получить от происходящего наименьший ущерб. Если бы Юра признался, нет, объявил во всеуслышание, что он гей, никто бы и вякнуть не посмел. Умеет он посмотреть так — сверху вниз, что человек сразу тушуется и забывает, о чем хотел поговорить. Но я не Юра. Я лежу на кровати, трогая свежий отек и понимая, что в школу завтра я идти не хочу. Но, если не пойду, это воспримется как слабость, а слабых всегда добивают, чтоб не мучились. В субботу всего два урока — дают отдохнуть и подготовиться к экзаменам, и после них я иду домой теми же гаражами, опасаясь увидеть там Юру, который опять прогулял, искоса посматривая на розовые точки на запястье и испытывая фантомную боль по всей руке до сгиба. Эти точки со временем поблекнут, почти сольются с цветом кожи, но останутся навсегда, как и мои дурацкие никому ненужные чувства. Которые притупятся, выцветут, но закрепятся в памяти как самые сильные и светлые. Сложно любить человека, который смотрел тебе в глаза, улыбался и тушил о тебя сигареты. Это не любовь — это одержимость желанием любить. В понедельник кто-то заливает мою тетрадь по физике жидким мылом, и то же жидкое мыло я обнаруживаю внутри презерватива, подкинутого в мой рюкзак. Такая глупость. К концу недели аура всеобщего внимания ослабевает, и я начинаю чувствовать себя невидимкой. Чего и следовало ожидать, подростки народ изменчивый — быстро теряют к чему-либо интерес, будь то симпатия или издевательства, а я, игнорируя их провокации, так же быстро им надоедаю. К концу месяца обо мне забывают совсем. Я еще слышу улюлюканье в свой адрес, мне даже пару раз прилетает по ребрам в раздевалке от Вити, друга Юры, но это сразу забывается. Как будто и не происходило. Снег тает под ногами, я иду привычной дорогой из аптеки, куда меня отправила мать за лекарствами, и лежит она все за теми же гаражами. Вечером здесь совсем тихо, но вскоре я замечаю прислонившуюся к проржавевшим дверям высокую фигуру — Юра. — Красная Шапочка гуляет одна, потому что хочет, чтобы ее поймал волк и отымел во все дырки? — спрашивает он, закуривая. Неудивительно, что мы тут встретились — он живет в доме напротив. Я собираюсь пройти мимо, но он шагает на тропинку, преграждая путь, и идти остается только назад. — Чего молчишь? Поговорить не хочешь? Я не в твоем вкусе? Я молчу, разворачиваясь и шагая в противоположную сторону. Он догоняет, хватает за рукав и толкает вбок, в закуток между «ракушками», закрытый с трех сторон. — Юр, — говорю я. — Хватит уже. Пожалуйста. Не надоело? — Неа, ты так забавно моргаешь, когда просишь о чем-то, — выдыхает дым мне в лицо и усмехается. — Тебе должно льстить мое внимание. Когда еще представится такой шанс. — Отпусти, не хочу я твоего внимания. Дай пройти, — я шагаю вперед, но он толкает меня назад, к стене. — Назови хоть одну причину, по которой я должен это сделать. Я смотрю на него, и внутри все обрывается — так мне хочется сейчас уткнуться ему в шею и закрыть глаза. Мне кажется, что мое признание точно ничего не изменит в его отношении, поэтому говорю: — Потому что я люблю тебя. Он застывает с сигаретой в пальцах, и во взгляде у него не читается ни одной эмоции. Потом бросает окурок в снег, тянется к молнии на джинсах и произносит: — Любишь, говоришь? Докажи. — Ты ебанутый? — удивляюсь я, а он подходит ближе и рывком тянет меня вниз, к своим ногам, на колени, и на лице у него в этот момент отвращение, ярость, презрение… что-то еще, но я не могу понять что именно, потому что передо мной все плывет и двоится. Я быстро вскакиваю, отталкиваю его и едва не перехожу на бег. Тошнота подкатывает к горлу, а глаза чешутся, и я со злостью растираю непрошенные слезы. Мальчики не плачут, говорите? Ну-ну. Значит я не мальчик. Я вообще не человек. Я — вещь, о которую можно вытирать ноги и не замечать, когда необходимо.