Иметь титул не значит быть счастливым.

Стою у окна, рассматривая горящие вывески внизу, и думаю: придет или нет? Пересекаю комнату до противоположной стены — придет. Возвращаюсь и усаживаюсь на подоконник, упираясь лбом в холодное стекло — не придет. На часах четыре утра. Ждать уже бессмысленно, вообще что-либо ждать от человека, который сделал свой выбор несколько лет назад. Испугается. Его ведь с детства учили, что это неправильно, аморально, грязно, низко для всей нации в целом. Что целоваться с телкой, которая сосала кому-то — все равно что самому отсосать, но трахать телку, которую трахает при тебе твой друг — уже норма, обычная групповуха. Что пидор не тот кто, а тот кого. Что любить кого-то — стрем. Что… Я вздрагиваю от стука в дверь и открываю ее, не дыша. Стоит, мой герой. С таким видом, будто на смерть идет, в жерло вулкана бросается. — Ты ко мне или поговорить? — спрашиваю я. — Если ко мне, то знай — я гей. Самый настоящий, которому нравится, когда его имеют в зад. Я никогда не изменюсь и не буду тебе другом. Никогда. Если зайдешь сейчас — будь готов к косым взглядам, непринятию и вечным проблемам. — Ты там будешь, в этих проблемах? — Я уже там. — Тогда я тоже там. Шагает внутрь, толкает дверь и прижимает меня к стене так же, как тогда под лестницей. И все заново — замерший в легких воздух, губы, руки, смешавшееся судорожное дыхание. Только я уже умею целоваться. Я знаю, что во время поцелуя можно использовать язык, прикусывать губы, а если опустить руки и прижаться ягодицами к стояку рядом, то можно вырвать в награду протяжный стон. — Кенма, Кенмочка, — шепчет он, целуя все, к чему можно дотянуться — скулы, брови, шею. — Почему ты раньше не приехал? Я такой мудак был, что поступил так с тобой… Ты ведь не только другом мне стал тогда… — Я знаю, — отвечаю я, расстегивая его рубашку. — Я знаю, Юр, я чувствовал твой стояк, когда ты прижимал меня к себе. Я опускаюсь на колени и дергаю молнию на его джинсах вниз, и теперь уже он стоит, прижавшись к стене лопатками и затылком, смотря на меня с удивлением и обожанием. Конечно, вряд ли его Рита знает, как нужно делать это так, чтобы хотелось растечься в чьих-то руках и забыть обо всем. Я умею. И он растекается, когда я вбираю его член сначала до половины, смачивая слюной, а потом до основания, надавливая на живот пальцами и сглатывая загустевшую слюну. Главное в таких вещах — держать темп, не ускоряться и не останавливаться, выдерживать частоту тех движений, которую он сам бы предпочел, трахая кого-то. Его пальцы ложатся на мою голову, хриплые стоны ласкают слух, и я понимаю, что долго он не продержится. Отодвигаюсь, надавливаю на головку языком. Юра курит как паровоз — сперма горькая, но даже этот вкус возбуждает меня. Сглатываю, поднимаюсь, расстегиваю свои джинсы и кладу его руку на свой член, который готов взорваться от прилившей крови. Целую в губы, а он, как ни странно, не отстраняется, а слизывает свой собственный вкус, надрачивая мне. — С ума меня сведешь когда-нибудь, — говорю, касаясь губами его шеи. Когда я кончаю, мне кажется, что я немножко умираю. С трудом держусь на ногах, подхватываю с полки пачку влажных салфеток, вытаскиваю сразу несколько, а остальное бросаю ему. Еще полчаса мы сидим молча и смотрим друг на друга, изучая, словно видимся впервые. Затем он сам целует меня, но нежнее, доверчивее, и я ни о чем не думаю, обнимая его. Но автобус через час, и время течет так, как ему и положено — невозвратимо. — Так и что мы решили? — спрашивает он. — Мы? — я поднимаю бровь, пишу адрес на листке и отдаю ему. — Я пока ничего не решил. Или ты думаешь, что, раз я тебе отсосал, то это знак вечной любви? Я отсосал, потому что тело твое хотело. А вот хочу ли я тебя самого — попробуй доказать. Убеди меня, что ты мне нужен. Приезжай, буду ждать. Я целую его на прощанье — сладко и болезненно, провожу рукой по волосам, запоминая это ощущение, и ухожу — иначе опоздаю на рейс. Он смотрит на меня, и в этих глазах я не узнаю себя — но он любит меня и таким. Иначе бы не пришел.