1
24 января 2021 г., 18:42
Самое сложное в работе учителя — найти подход. Найти подход к каждому ребёнку, объяснить мальчику, почему он не должен смеяться над той девочкой из-за щели между двумя передними зубами, почему она не должна рассказывать про свою подружку выдуманные истории, почему обзывать мальчика обидными словами из-за того, что он плачет — это безнравственно. Найти индивидуальный подход ко всем двадцати семи абсолютно разным ребятам. Но, господи, это подростки. Эти подростки.
Я стал учителем по искусству этого чудесного класса два года назад и удивительно быстро обзавёлся их доверием, расположил к себе. Хоть и художников здесь почти нет, многие говорят, что искусство — это их любимый предмет. Приятно ощущать, что мои ребята любят меня так же, как и я их.
Однако всегда найдётся загвоздка.
И прямо сейчас, сидя за последней партой и пытаясь спрятаться за спинами сидящих впереди, эта загвоздка — Майлз Айеро — судорожно списывает домашнее задание на урок, следующий после моего и совершенно не слушает новую тему. Как я выяснил, он пренебрежительно относится не только к моему предмету.
— Вечные темы в искусстве… — Я выдерживаю паузу в середине предложения, проходя вдоль учительского стола и смотрю прямо на мальчика. Остальные дети внимательны, поэтому прослеживают мой взгляд и оборачиваются, хихикая. — Кхм. Как ты понимаешь, Майлз, — Айеро резко захлопывает тетрадь и съезжает вниз по стулу под взглядом всего класса. Я дружелюбно улыбаюсь ему, чтобы не смущать ещё сильнее. — Это такие темы, которые не растрачивают своей уникальности даже спустя годы. Можешь привести пример?
После короткой задержки, Майлз говорит:
— Ну… любовь и… доблесть? — я удовлетворенно киваю.
— Да, ты прав, «Любовь и Доблесть». Пожалуйста, будь внимательным. А вы, — я указываю на учеников указкой, словно собираюсь угрожать им. — Глаза на доску. кто скажет, какие ещё Вечные темы искусства существуют и чем они сопровождаются? — в помещении тут же началась полная разногласица. Дети стали выкрикивать правильные и не очень ответы, без всякого уважения стараясь перекричать друг друга, каждому хотелось выделиться.
Но мое внимание привлёк тот же Майлз, когда он просто поднял руку и одними губами спросил: «Мистер Уэй, можно мне?». Я утихомирил класс и, слегка хмурясь, заинтересованно уставился на Майлза.
— Да, — я облокачиваюсь на свой стол, игнорируя недовольные вздохи, означающие «почему не меня?». Сейчас моя задача — показать Майлзу, что я действительно слушаю его, ведь по своему желанию на уроках он отвечает, если быть честным, прям изредка. Не то, чтобы Майлз Айеро был тихоней. Просто не заинтересован и не впечатлен.
— «Любовь и Доблесть», «Человек и Мир» и «Жизнь и Судьба».
— А сопровождаются они...?
— А сопровождаются они музыкальной программой.
Я искренне улыбаюсь мальчику. — Ты умница. Каждая из тем сопровождается музыкальной программой.
Этот мальчик явно не считает меня клёвым, современным, забавным, милым и другие лестные слова, которые проскакивают у учеников в разговорах об учителе по искусству и уж точно не разделяет этой их всеобщей любви. Поначалу, когда он был помладше и мы только знакомились, он даже пытался срывать мои уроки, но к такому безобразию я тоже научился подходить правильно. Сначала Майлз не понимал, почему я не вызывал родителей в школу или не жаловался на него директрисе, но потом слегка успокоился и теперь вместо этого он просто не приходит на занятия. И я уже даже не знаю, что из этого хуже: каждый урок тратить десять — пятнадцать минут, спокойно дискуссируя с эмоциональным подростком или вылавливать Айеро в школьных коридорах в конце полугодия, обнаружив до этого, что я поставил ему всего две или три оценки за все это время, и то незаслуженно. Он умный. Он вежливый. Веселый и честный, если дело не касается учебы. И все эти два года я пытаюсь найти этот хорошо забетонированный путь к доверию Майлза, потому что ничто не должно помешать образованию, даже учитель.
Звонок, бьющий по вискам, заставляет меня слегка зажмуриться. Дети начинают собираться и обсуждать, как они будут делать домашнее задание, которое я для них написал на доске, а я сажусь за стол и выравниваю стопку тетрадей для проверочных работ.
— Да-да, всем пока, — боже, я устал. — Майлз, подожди.
Мальчик пару раз моргает и садится на стул по ту сторону стола, напротив меня, и мы ждём, пока дверь закроется за последним учеником. Представляю, как в голове у него сейчас летают мысли: «что ему опять надо?», «чего он хочет от меня?», «я же закрыл долги!».
— У меня больше нет долгов, — говорит он, когда мы остаёмся в относительной тишине.
— Я знаю, — слегка успокаивающе говорю я, кивая. — дело в твоих прогулах. Ты думал, я не замечаю? — я посмеиваюсь, и Майлз немного расслабляется. Он молчит, ожидая нотацию. Никаких нравоучений в моем классе. — Я не могу ставить тебе оценки просто так. Я уже много раз делал для тебя поблажки.
— Но я пришёл сегодня и даже ответил на ваш вопрос, — возражает он, готовясь к очередному спору.
Я поправляю жилетку, в которой мне до раздражения неудобно, но школьный дресс-код не позволяет носить комфортные вещи. Такие правила действуют только для преподавателей, ведь ученики ходят, как им вздумается, слава богу. Что касается Майлза, этот мальчик пятнадцати лет каждый день выглядит так, будто пришёл на рок-концерт: его рваные чёрные джинсы, черно-красная полосатая кофта, которая кажется уже такой поношенной, будто ее передавали из рук в руки, пока она не оказалась у младшего поколения, а поверх потрепанной кофты — футболка, разрисованная символикой какой-то малоизвестной группы, колечко в крыле аккуратного носа, зашнурованные на два узелка черно-белые кеды и чёрный рюкзак с разными нашивками и значками — все это формирует своеобразное впечатление. У него замечательный вкус.
— Тебе не нужно защищаться, хорошо? Я тебя не ругаю. Просто хотел обсудить с кем-то этот момент, если понимаешь. Я все понимаю, Майлз, я тоже был подростком, но твои прогулы начнут доставлять нам с тобой проблем, если это так и будет продолжаться. Так вот… я хочу поговорить с твоими родителями сегодня часов в семь, если ты не против.
Глаза Майлза расширяются так, будто он удивлён тому, что я вообще способен вызвать кого-то в школу на беседу.
Я продолжаю, понимая, что только что я вбил в этот забор между нами последний гвоздь.
— Я не стану жаловаться родителям, мы просто обсудим это, в твоем присутствии, конечно. Я хочу как лучше.
— А… ладно. Я передам папе. До свидания, увидимся в семь.
Я ободряюще улыбаюсь, пропуская его колкость мимо. — Пока.
Маленький грубиян.
***
Я увидел Майлза снова в половину седьмого и был слегка ошарашен. Я действительно не помню, когда он приходил вовремя в последний раз. Может, где-то в середине прошлого года? Его темноволосая макушка высунулась из-за двери сразу после стука, заглядывая в класс. — Здравствуйте, можно? Я убираю ненужные сейчас бумаги в нижний ящик и говорю, что они могут зайти. Майлз входит первым, а за ним мужчина примерно моего возраста, в практически таких же рваных джинсах, как у сына. Первое, что бросается в глаза — татуировки, а вернее, их количество. Они полностью занимают обе кисти рук и шею, и я почти уверен, что это лишь малая их часть. Мужчина представляется Фрэнком и я поднимаю глаза на его обеспокоенное лицо. Майлз стоит чуть дальше за его спиной и выглядит жутко скучающим, рассматривая кактус на подоконнике. — Можно просто Джерард. Не хотите сесть? — Фрэнк садится, придвинув второй стул для Майлза. Мальчик решает не выпендриваться и согласиться на мое вежливое приглашение. Я жду, пока они усядутся, и продолжаю. — Я хочу сказать сразу, что ничего страшного он не сделал и проблем с успеваемостью нет, тут он молодец. — Я говорил, что ни с кем не дрался, — обиженно поддакивает Майлз. Фрэнк расслабляется, я чувствую, как с него спадают напряжение и тревога, но в то же время вижу ещё большую озадаченность во взгляде. — Он очень много прогуливает. За этот семестр я видел его раз… восемь, от силы. Фрэнк вскидывает брови, абсолютно не удивленный, и бросает взгляд на сына, который упрямо разглядывает свои пальцы. Он хочет что-то сказать мальчику, но принимает верное решение не отчитывать его перед посторонним человеком. — Я об этом не знал. Есть что-то ещё, чего я не знаю? — Ну, я думаю, вы и так знаете о способностях Майлза к рисованию. Правда впечатляет, — я киваю в знак подтверждения и тепло улыбаюсь мальчику. — И теория тоже не летит мимо ушей. В остальном он правда очень талантливый. Фрэнк молчит, будучи все ещё недовольным, затем поворачивает голову к сыну и слегка толкает его коленку своей. — В каком году написали Мона Лизу? — с наигранной грозностью спрашивает он у Майлза. — Между тысяча пятьсот третьем и тысяча пятьсот шестым. — он смотрит на меня, качающего головой. — Вернее, пятым. Мужчина смотрит на меня, ожидая правильного ответа. — Это верно. — Угу. — улыбаясь уголком рта, произносит он. — Мы обговорим все это дома, обещаю. Извините его за это, он не со зла, знаете? Вы-то точно должны понимать. Эти подростки — головная боль. Я посмеиваюсь, быстро перебирая небольшие квадратные бумажки, ища на одной из них нужную нам фамилию. Я протягиваю эту бумажку мистеру Айеро, поясняя, что это бланк успеваемости, его нужно подписать и сдать мне завтра. Майлз наклоняется и заглядывает в бланк, заинтересованный своими оценками. Фрэнк улыбается мальчику. — Он молодец, говорил же. Если бы не прогулы и чуть больше старания, оценки были бы ещё лучше. Вы можете идти, если нет вопросов. Фрэнк Айеро трёт шею и поднимается со стула, а я опять увлекаюсь его татуировками. Может, он сам татуировщик. Или пирсер. Или печёт сахарные печенья. Мне на самом деле интересно, кто он. Он прощается и выходит, оставляя дверь открытой. Майлз благодарит меня за хороший отзыв и за то, что он в разы перевешивает плохой, прощается и следует за папой. Наконец-то я с этим разобрался.
