Прекрасно. Смертельно.

Вино из сирени сладковатое, с нежной горечью, что уходит куда-то вглубь, и слегка вяжется на языке. Кэйа крутит в руках хрустальный бокал. Ставит со стуком на стойку. Мыслей нет, они какие-то слишком расплывчатые, мутные и непонятные; впрочем, Альберих усмехается, в его жизни ничего не ясно. Свет от лампы перепрыгивает с одних бутылок на другие, заставляя прищуривать глаза. Кажется, он слишком напился даже для того, кто приходит в Рассвет каждую пятницу. Кэйа усмехается себе под нос иронично, пытаясь совладать с подкашивающимися ногами, опираясь на барную стойку. Длинные бледные пальцы впиваются в дерево, будто это его единственная опора в жизни. Может, оно так и есть. Сам виноват. Альберих кое-как встает, пытаясь все также избегать алых глаз Дилюка, что успешно делал весь вечер. И хоть приходит он именно по пятницам, чтобы увидеть брата, сегодня было настолько тошно, что ни веселиться, ни развлекать бармена Кэйе не хотелось. Разговаривать саднящим горлом и подавно. В глазах из-за анемии, что преследовала его последние месяцы, а может и из-за опьянения, сине-черные звезды завели хоровод, заставляя мужчину замереть, спокойно ожидая хоть капельки света. Сюда бы феникса. Рагнвиндр громко и небрежно устало вздохнул, подходя к Кэйе и беря его под руки. Он дергается, но помощь принимает, хоть и в груди все огнем заходится, выжигая оставшийся кислород. Хочется быть рядом с Дилюком все время, но времени и не осталось. Главный холостяк Монда — вот это звание, усмехается Кэйа — тащит своего пьяного недо-брата прямо до дома, что одиноко стоит где-то совсем рядом с высокими мощенными стенами. Альберих, проживи он здесь год, два или все десять, чувствовал себя чужим, лишним. Возможно, надо было подальше затолкать это чувство ненужности, перемешанное с собственным недоверием. Вряд ли бы он тогда оказался в таком положении. — Ты зачем так напился? — Дилюку не сложно донести на своих плечах рослого парня, ему не сложно позаботиться о своем брате-но-вроде-как-уже-и-нет, ему не сложно. Дилюку интересно. — Заботишься обо мне? — Альберих опирается на винодела практически всем весом, но говорит странно внятно, будто бы и не пил. — Не отвечай вопросом на вопрос. — Рагнвиндр, казалось, всегда был нахмурившимся, будто от степени его серьезности зависела не только его жизнь, но и судьба всего мира. — Ты на ногах стоять не можешь. — Ох, — Кэйа смеется, и что-то, по ощущениям напоминающее кусты, вибрирует в его груди, слегка царапая легкие. — Значит, мне несказанно повезло, что ты был рядом, брат. — Мужчина дергается, через секунду возвращаясь в привычное состояние. — Не называй меня так, — как привычка, рефлекс. — Ты же специально приходишь доставать меня. — Не думал, что ты заметишь, — а внутри Кэйи разливается тепло, на мгновения останавливая стебли, что сдавливают его сердце все сильнее. Кашель бурлит в гортани, подбираясь ко рту, и Альберих сглатывает, стараясь отсрочить неизбежное. Глупо. — Перестань придуриваться, — Дилюк стал еще серьезнее, куда уж больше. Но Кэйа знает, что внутри он переживает за своего брата, что внутри Дилюк не холодный холостяк, а взрывной мальчишка, чьи эмоции опережают мысли. От этого стыд охватывает его еще больше, но он отмахивается от него, все также крепко удерживаясь за винодела. — Ты в последнее время сам не свой, — на эти слова Кэйа удивленно вскидывает голову, смотря в такие щемяще родные глаза. Они рубинами сияют во тьме, ярче, чем белесая луна. — Кидаешься в пекло, берешь самые опасные миссии. Джинн даже ко мне приходила жаловаться. И ходишь еще без своей тупой ухмылки. — Мне стоит начинать волноваться? — Кэйа смеется настолько наигранно и отчаянно, что кулаки сжимаются не только у него. Альберих закусывает губу, смотря настолько пронзительно, что у Дилюка дыхание перехватывает. — Неужели ты следишь за мной? — Кэйа. — Рагнвиндр останавливается возле его дома, кладет две руки на странно исхудалые щеки брата-уже-на-самом-деле-брата, зажимая его лицо так, чтобы не вырвался. — Что с тобой происходит? Альберих закатывает глаза, но иронии хватает лишь на секунды, перед тем, как в прежде насмешливых омутах начинает плескаться океан отчаяния. Лепестки, бутоны, целые ветви подбираются ко рту все ближе, забивая дыхательные пути. Кэйе сжимает грудь, тонкие веточки оплетают ребра, заполняют все пространство в легких. Кажется, у него в бронхах прекрасные цветут букеты. Пурпурные, фиолетовые, светло-розовые. Сладковатые, с нежной горчинкой, и немного вяжутся на языке. Дилюк держит в своих руках загнанного в угол зверя, что хрипит, стараясь выдавить хоть слово оправдания. Он прищуривает глаза — закатные рубины — когда улавливает нотки крови, витающие рядом. Сердце начинает заходиться, говоря о чем-то ужасном, но Кэйа успевает быстрее. Он усмехается так, как раньше, немного надавливает на широкие ладони Рагнвиндра, убирая со своих щек, прикрывает глаза, стараясь скрыть слезы. Кэйа изо всех сил глотает слюну с привкусом сирени, чтобы не закашлять. И не поймешь, от вина тот привкус или нет. — Все в порядке, — Альберих это хрипит, шепчет и сипит. Кэйа в любом состоянии, но точно не в порядке, хотя знать другим это не обязательно. Сам виноват. — Спасибо, что довел. Он разворачивается, закрывая за собой толстую дверь. Горло раздирает так, словно острые железные цепи вытягивают, выкорчевывают, из него легкие. Может, так оно и было. А полуночный герой — да какой он к черту герой после этого — беспомощно опершись на каменную стену, слушает хрипы, сжимая кулаки так, что кровь капает на дорогу. Кажется, Кэйа не напился, кажется, Кэйа умирал. И почему он заметил все настолько поздно?