Я помню твоё обещание...

             Ничем не разбавленная темнота подвала давит не только на глаза, но и на разум пленника. Верёвки, которыми он обмотан, не идут ни в какое сравнение с тем, какие мысли крутятся в голове обречённого, как ему самому кажется, на верную гибель. И тихие шаги, что слышны всё чётче и чётче, никак не улучшают ситуации. Каждый шаг отдаётся эхом не только среди стен, но и в голове омеги. Чем ближе его самый лютый кошмар, тем быстрее настигнет расправа. А пока что он начинает улавливать пение того, кого отчаянно старается забыть.              «I love you, baby       And if it's quite all right       I need you, baby       To warm these lonely nights       I love you, baby       Trust in me when I say…»*              Омега помнит, из какой песни эти слова, ведь некогда до дыр прослушивал её на пластинке, а после — и всевозможные ремиксы. А теперь ненавидит: и песню, и того, кто сейчас её поёт. Мычание в кляп да дёрганье конечностями не приносят ровно никакого результата. Только боль, на которую он не обращает никакого внимания, ведь если он не выберется, если не убежит и не спрячется, то будет куда больнее.              — Давно не виделись, Акимушка. — Голос альфы звучит совсем рядом, как если бы они оба находились в одной комнате.              Впрочем, так оно и есть. С довольным оскалом альфа проходит внутрь подвальной комнаты. Он прекрасно видит в темноте, в отличие от омеги, что сидит перед ним, привязанный к стулу. Аким с радостью ответил бы хоть что-нибудь, только вот вылетает одно лишь мычание да слюни, пробивающиеся сквозь пластиковый шар, от которого уже всю челюсть сводит.              — Ты даже не представляешь, как же я рад видеть тебя живого. — В ответ одно лишь мычание. — И уж тем более не знаешь, сколько усилий стоило взять себя в руки после твоей подстроенной смерти.              Больно ухватив за челюсть, альфа даже не пытается хоть как-то успокоиться, наоборот, он чувствует свою безнаказанность и прекрасно осознаёт, что никто ничего ему за это не сделает. Тем временем он рассматривает лицо Акима, не веря собственному счастью. Правый глаз, как и в день последней их встречи, остался незрячим, тогда как в левом всё та же глубина наичистейшего озера. Правое ухо чуть сшито, но не так, как хотелось бы. Остальные шрамы стали почти однотонными с кожей, но так видно лишь в темноте, не при свете дня.              — Знаешь, я ведь не сидел сложа руки, — практически шёпотом произносит альфа, дыша на пленника. — Не повторяю своих ошибок дважды. Всё искал и искал, проверял, проверял, проверял — и так без конца. В этот раз я не стал верить словам и увиденному так просто.              Хоть омега и не видит, но чувствует, как дёргают его собственные чёрные волосы на затылке, собрав их в кулак, чувствует, как запрокидывают его голову и как нечто сухое сыпется прямо в нос, мешая дыханию. Аким пробует выдохнуть порошок, но лишь больше рассыпает его вокруг своего лица, да так, что проходит сквозь дырки кляпа, попадая на язык. Горечь тут же вызывает рвоту, только желудку нечего выдать, кроме как чай, которым его напоили неизвестные похитители.              — В этот раз всё будет по-другому. Мы действительно можем начать с чистого листа. Ты всё забудешь. Абсолютно всё. Жаль, конечно, что и хорошие моменты пропадут. Но в то же время мы можем сделать кучу новых, ещё лучше прежних! Как тебе такая идея, Аким? — Альфа явно в восторге, он уже предвкушает, пока в его глазах, сменивших красновато-карий цвет на цвет анютиных глазок, розовым плещется сплошное безумие, готовое вырваться наружу. — Мы снова будем счастливы!              Пока альфа размышляет о том, что же сделать в первую очередь после пробуждения Акима, омега думает о детях, что остались без присмотра: один всё ещё в садике, тогда как другой должен быть в школе. Только если их тоже не поймали. Безопасность детей —последняя мысль, которая чётко звучит в голове омеги, прежде чем он проваливается в беспробудный и долгий сон.              — Забудь абсолютно всё, что было между нами. Так будет лучше.              Более не дёргаясь, омега расслабляется в чужих руках, что уже не удерживают, а просто приобнимают. Альфа ждёт, когда остатки порошка осядут на пол. Только после этого можно будет прижаться к лицу того, кого он некогда звал братом, а после и любимым. Кого теперь он считает не просто частью своей жизни, а полноценным звеном, без которого всё летит в тартарары.              Дождавшись своего, альфа достаёт чистый носовой платок, чтобы утереть с лица омеги всё лишнее и более не нужное. К тому же, он хочет забвения для омеги, а не для себя. Ему самому ни к чему забывать абсолютно всё. Он боится повторения своих прошлых ошибок, ведь всем окружающим, как и ему самому, прекрасно известно, каким идиотом он может стать, когда дело касается истинного.              — Всё хорошо… Хорошо… — Альфа шепчет слова утешения, только вот он сам не понимает, кого же он успокаивает: себя или спящего омегу.              Лишь сейчас, поймав мирное дыхание омеги, мужчина распутывает своего пленника из уз, удерживающих на одном месте. Они более не нужны, ведь сейчас никто не будет сопротивляться, как и кляп — ведь сейчас некому кричать. А тот, кто мог это делать, боясь по поводу и без, мирно посапывает, словно ребёнок.              — Нам давно пора домой… — последнее, что говорит альфа, прежде чем нормально взять омегу на руки.              Унося своего истинного из подвала, альфа не думает о том, что его поступок ужасен. Наоборот, он горд собою. Горд тем, что сумел вернуть омегу, что сумел совершить задуманное. Сейчас он наслаждается моментом близости, предвкушая большее. Альфа настолько увлечён, что даже не поправляет волосы, локон которых выпал от резкого дуновения ветра.              Выйдя наружу, он лишь вдыхает полной грудью ночной воздух, который не щадит лёгкие. Машина с водителем совсем близко, так что альфа неспешно направляется к ней, ступая по скошенной траве да опавшим листьям. То, что омега подмёрз, мужчина подмечает лишь в салоне авто. Но на это он лишь говорит про себя, что ноги и руки Акимушки всегда быстро замерзали, в отличие от всего остального тела. Да и что поделать, когда на дворе уже август, а холода в России – её неотъемлемая часть. Как минимум для северных мест. Только и можно, что укутать его в собственный осенний плащ да глянуть на своего работника, к счастью для всех, понимающего без слов. Он слишком долго работает на своего начальника, чтобы не уметь этого делать.              — Олег Дмитриевич, полагаю, всё прошло успешно? Куда теперь? — вполне спокойно спрашивает водитель в чёрном костюме, заводя машину и попутно включая печку.              — Домой, — так же спокойно отвечает альфа, сильнее прижимая омегу к себе. — В наш дом.              Машина мягко трогается, выезжая на неровную тропу. Кочки и прочие камешки не так заметны, как друиды, чьи тела полностью покрыты чёрной тканью. Плащи развеваются даже от лёгкого ветерка, тогда как их приоткрывшиеся глаза светятся в лесной темноте. Если бы не задние фары, то и вовсе было бы непонятно: зверь какой решил поохотиться или чудо-юдо с чёрными как смоль волосами да глазами, блестящими то фиолетовым, то розовым.              — А что с ними? Их не нужно подвести?              — Они своим ходом. — И в подтверждение слов альфы все друиды синхронно поднимаются к небу, пропадая в едва видной чёрной дымке.              Так все и расходятся, пока выход из подвала покрывается травой, а двери её покрываются мхом да ветками. Если кто и пройдёт мимо, дровосек или грибник, то ничего, кроме небольшой возвышенности, заросшей сорняками, и не заметит. А для тех, кто знает и возжелает воспользоваться, всегда откроется проход. Впрочем, сейчас о нём никто и не думает. Друиды спешат вернуться к Дереку Эребсону, тогда как Белозёров Олег хочет поскорее улечься в постель со своим истинным под боком.              — Аким… Акимушка… — только и звучит внутри машины, нарушая тишину.              Более тишину ничто, и никто не нарушает. Впрочем, как и выстраиваемую Олегом хрупкую идиллию, что может рухнуть в любой момент, стоит только омеге всё вспомнить.