Я помню твоё обещание...

             PovОлег              Дом… Даже не верится, что вношу Акимушку домой.              Это уже второй раз, когда я делаю это, правда, сейчас всё как-то зеркально. В тот раз Аким вырывался, пока ему не вкололи успокоительное. Сейчас же он мирно спит, пока в его голове стираются воспоминания. В тот раз нас встречали все, кто знал Акима. Сейчас же таких нет, мы спокойно ступаем по тропинке, а после и заходим в дом. В тот раз Акима уже готовы были откормить да омыть, особенно Святослав с Эдиком, чёртова семейка предателей. Сейчас же я такой единственный: и кто желает это сделать, и кто может это сделать.              Единственное, что новенького сейчас — дети. Но о них позже побеспокоюсь. Да и они под надёжной защитой, так что ничего серьёзного с ними не случится.              Сейчас, пока память Акимушки перестраивается, следует сделать так, как будто Аким и не покидал этот дом.                            Ванные процедуры завершаем быстро. А вот в постели лежим дольше. Аким словно безвольная кукла: не сопротивляется, не кричит. Ничего. Хотелось бы, чтобы он хотя бы обнял меня, но всему своё время. А пока могу просто насладиться его присутствием и его тёплым телом.              К моему счастью, его шея осталась нетронутой: ни метки, ни засосов, ни запаха, хоть он и жил последние несколько лет с другим. Но это ничего. Эдуарду я ещё устрою сладкую жизнь, возможно, на днях, а вот Аким… Аким более не познает никого другого. Только меня.              Развернув животом вниз, приподнимаю его бёдра, чтобы удобнее устроиться между полушариями попки. Хоть Акиму уже тридцать, а тело всё ещё хранит юношеские черты. Если бы не шрамы, оставленные мной же, то он и вовсе бы был на ребёнка похож. Хоть и корю себя, но в то же время радуюсь, ведь у истинного всегда были напоминания обо мне. Даже интересно, как часто он вспоминал меня. Вспоминал ли вообще? Уверен, что да. Смотреть в зеркало и не вспоминать всё пережитое – безумно сложно.              По себе знаю, ведь почти каждый день я смотрел на ожоги, что получил, разгребая почти до основания сгоревший дом. И каждый раз пил, вспоминая Акима. Уверен, если бы не друидские корни, спасибо предкам, то точно бы испустил дух. А так… Только ожоги на руках, расположившиеся от ладоней до локтей, и беспокоят. Они почти затянулись, покрылись нетронутым слоем кожи, но болезненная пульсация при погодных изменения никуда не пропала.              Закончив обильно смачивать анус истинного, заменяю свой язык на собственный палец. Учитывая, что от Акима никем не пахнет, но есть иной ребёнок, то могу предположить, что и сексуальная связь была около пяти лет назад. Да и учитывая, что с ним было, не думаю, что Аким хотел заниматься сексом, если не для продолжения рода. Слишком уж сильную психологическую травму я ему нанёс по собственной глупости, а с ней — и физическую, прямо следом.              Моя вина, но сейчас из нас двоих об этом буду помнить только я. Акиму не следует. Достаточно и того, что внутри Акима остались шрамы от ножа. И это единственное, чего никогда не прощу себе. Операции да опытные врачи многое могут сделать, но и их сил будет недостаточно, чтобы сотворить чудо и вернуть эмбриону жизнь. Да и сколько не сшивай, шрамы внутри будут приносить боль: больше фантомную, нежели чем реальную. Прямо как с его стопами. Уверен, он и после того, как проснётся, будет мучиться с ними, кое-как ступая.              Пальцы один за другим потихоньку растягивают столь нежное нутро, подготавливая для меня. Готов сорваться уже сейчас, но терплю, ведь иначе могу потревожить старые шрамы, а то и порвать. Такое уже было, так что не рискую. Хоть Аким и не скажет ни слова против, всё равно хочу сделать всё правильно. Тем более, пока он спит, он даже не даст понять, если ему будет больно. А если он завтра проснётся? Не хочу, чтобы это было первым, что он почувствует.              А вот новую жизнь под сердцем… Было бы неплохо. Мне всё равно, на кого он или она будет похож. Главное, что мой и от Акима. Наш ребёнок.              Хоть и растянул, член всё равно входит тяжело. Мышцы ануса сжимаются вокруг, не желая пропускать дальше. Но я пробиваюсь, делая грубые и резкие толчки. Чтобы было удобнее, развожу ноги истинного в разные стороны, насколько это возможно. В таком положении мне не поцеловать ампутированные стопы, но могу наглаживать их. Когда же мне удаётся войти во всю длину, наваливаюсь всем телом на безмолвного омегу. Так удобнее вбиваться до самого конца и удобнее просовывать собственные руки к груди Акимушки. Сжимая пальцами соски, практически не замечаю того, как клацаю собственными зубами возле плеча истинного. На глаза бросается шрам, оставленный прямо на загривке. Некогда там была моя метка, сейчас – уродливый шрам от ожога.              Это ничего, ведь теперь тут снова будет моя метка.              Прямо в шрам не кусаю, ведь это бесполезно, снова заживёт. А вот если укусить нетронутую ожогом кожу, то должно получиться. Это и делаю, изливаясь спермой в истинного. Зубы вонзаю так, как будто не просто ставлю метку, а хочу оторвать кусок кожи от любимого, желая оставить метку на долгие годы вперёд. Аким мычит сквозь сон, болезненно стоная. Сначала даже пугаюсь, не проснулся ли он. Но омега всё так же спит, даже не открыв глаза.              Я же от его стона снова в полной боевой готовности. Уже по новой вбиваюсь в него под лёгкое постанывание, хоть мы и повязаны узлом. Одно лишь портит всё удовольствие – Аким не намок ни членом, ни анусом. Чтобы не злиться, убеждаю самого себя в том, что это всё из-за сна. Он спит, его память перестраивается, следовательно, весь организм занят иным делом. Ему не до моих толчков, в отличие от меня. Приятно до трясучки, мурашки так и ходят по всему телу, начиная от затылка — и до самых кончиков пальцев.              И я бы продолжил трахать безвольное тело, если бы не нервозный стук в закрытую дверь спальни. Ещё не услышав причину, уже готов проклинать того, кто стоит за чёртовой дверью.              — Олег Дмитриевич, я понимаю, что сейчас Вас лучше не отвлекать, но старший… — Голос за дверью весьма перепуганный, только вот это меня не волнует.              — Вы там что, с детьми не в силах управиться? — кричу, перебив своего человека.              Уже всерьёз задумываюсь о том, кого же я взял на работу, если с такой простой задачей справиться не могут. А ведь я уже понадеялся, что всё пройдёт тихо и мирно. Или я просто привык к тому, что дети не беспокоят меня по пустякам да по иным делам? Или просто я привык к тому, что Артём, мой старший ребёнок от другого омеги, не беспокоит меня от слова совсем? А тут с характером, Марк так точно.              — Да если бы это был Артём, то даже не беспокоили бы Вас! А тут… Тут особый случай… — Всё же отрываюсь от Акимушки, фиксируя узел поглубже в его матке.              Особый случай, значит? Ну точно мой сын, раз в разговоре о нём используют данный код.              — Марк успел что-то сделать? — интересуюсь, думая, как же побыстрее убрать узел.              — Вам лучше самому это увидеть.              Узел так и не спадает, а посмотреть, что же натворил наш сын, до безумия хочется. Не придумываю ничего лучше, кроме как взять спящего Акимушку с собой. Хоть у нас с ним разница в восемь лет, я никогда не устану носить его на руках. Аккуратно поворачиваю истинного лицом к себе, закидывая его руки и голову на собственные плечи. Ноги же поддерживаю лёгкой дымкой, чтобы они не болтались просто так. Да и узел так проще удерживать внутри, натянув до самого основания. Обмотавшись в белую простыню, выхожу из нашей спальни.              Работник, всё это время стоящий под дверью, краснеет, опуская голову вниз. Оно и понятно, ведь на мне и Акиме больше ничего нет. Иссиня-чёрной дымкой поправляю простынь, чтобы никто не рассмотрел нагого тела моего истинного, ведь видеть его таким позволено только мне. А вот охранник явно в моей дымке не нуждается. Волосы у него встали дыбом ещё до нашего выхода, да и смена цвета произошла явно раньше. На лице не то гарь, не то уголь, не идёт на пользу ни коже, ни состоянию мужчины.              — Приношу свои извинения. Мы правда не стали бы обращаться к Вам сегодня по пустякам.              — До этого он так себя не вёл?              — Нет. Но он увидел, как Вы внесли Акима Кирилловича. После этого он… Вся гостевая комната в этом дыму! И младшего не отдаёт, хотя он задыхается во всём этом.              Ничего не отвечаю, просто иду в отведённую им временно комнату. Если быть честным, мне всё равно на второго ребёнка Акима: умрёт он или будет жить – Аким всё равно не вспомнит. Так какая разница? К тому же, мелкий не от меня, так что будет даже лучше, если мальчишка задохнётся прямо сейчас. Так я избавлюсь от него, ещё и не своими руками. Разве это не замечательно?              Мы ещё не дошли до комнаты для гостей, только-только поднявшись на третий этаж, а иссиня-чёрная дымка заполняет коридор. Для человека этот дым губителен, особенно когда он выходит на основании негативных чувств. Но не для меня. Выпустив свою дымку, точно такую же, ограждаю Акима от дыма Марка. В комнате практически ничего не видно, только лёгкие очертания. Первым делом открываю все окна нараспашку. Негоже мне тут дом портить. Комната хоть и простая, но с самым необходимым: две кровати, обеденный стол и один большой шкаф. Из того, что использовать нельзя – камин, ведь он стоит чисто для красоты.              Достаточно минуты, чтобы дым рассеялся. Только из мальчишки и идёт пара струек, развеваясь в разные стороны. В его руках парень не старше пяти лет. Каштановые волосы, прямо как у Эдика, скрывают лицо, так сильно похожее на лицо маленького Акима. Были бы ещё волосы чёрного цвета – и было бы не отличить.              Присев к детям, придерживаю Акима, чтобы ему было не так больно от узла. Марк хнычет, уткнувшись в тело младшего брата. Я уже видел фотографии, наблюдал за ними издалека, но всё равно удивляюсь тому, как же сильно похож на меня Марк: также альбинос, также с особенностью. Только цвет глаз у него как у Акима, хоть и не такой насыщенный. В светло-голубых глазах плескается тёмно-фиолетовое отчаяние, от которого остаётся розовый след, и тот быстро пропадает.              На удивление, мелкий ещё жив. Крохотные пальчики чуть подрагивают, тогда как сам ребёнок хочет откашлять всё то, чем успел надышаться, но почему-то не делает этого. Хрип совсем тихий, дыхание едва ощутимо. Прямо как Аким, он тоже тот ещё живчик. Столько дерьма пережил, но всё же дожил до сегодняшнего дня. Не без проблем, не без казусов, но живой. Не удивлюсь, если и этот такой же.              — Асель, верно? — Своего даже запоминать не пришлось, а вот второго… Даже не старался. Но Марк кивает головой, так что я правильно запомнил. — Так как это твоя сила отравила Аселя, тебе её и вынимать.              — Но как? — Мальчишка в отчаянии, вот-вот разревётся, словно совсем малое дитя. — Как это сделать?              — Думай.              — Что?              — Возжелай это и думай об этом. Самый простой способ. Справишься – и Асель выживет. Не справишься – он умрёт. — Истина проста, но справится ли Марк с ней?              — Я пытался! Но он даже глаза не открывает! — Марк капризничает, прямо как я в детстве: настойчиво и требовательно. Он не потерпит, чтобы всё пошло так, как он того не хочет. Только ножками не топает и кулаками не трясёт вокруг себя. Этим он пошёл в Акима.              — Значит, плохо старался.              Думаю, что помочь немного не будет таким уж и плохим делом. В глазах сына я буду не «плохим незнакомым дядей», а уже кем-то. Дымка не моя, а детское тело – крохотное, так что и усилий приходится тратить больше. Ещё и член стоит, как каменный, прося подвигаться внутри своего истинного. Только вот при детях как-то не очень-то хочется устраивать разврат.              Понемногу, потихоньку, но всё же вытаскиваю большую часть дымки Марка. Никогда бы не подумал, что буду учить нашего с Акимом ребёнка вот так, пока один из детей при смерти, другой вот-вот истерику закатит, а я сам едва заметно двигаюсь в нутре любимого, который ещё не скоро проснётся. Скажи мне кто о таком десять лет назад, то пустил бы шутника на собачий корм.              Ситуация донельзя нелепая.              Терплю, не срываюсь, пока Асель не начинает самостоятельно откашливать всё лишнее из своих лёгких. Глаза всё же открываются в узкие щёлочки, но и их достаточно, чтобы я разглядел голубо-карие глаза, словно кто-то разлил краску на синее полотно.              — Раз уж выжил, то будешь красить волосы в чёрный цвет, — само вырывается, неосознанно. — Иначе убью собственными руками.              Наверное, не стоит говорить нечто подобное детям, но будет лучше, если Асель будет осознавать с самого начала, в каком положении он находится. Так будет лучше для него же. Да и жить, смотря на всё без прикрас, куда проще. И мне не нужно будет лишний раз объяснять: что, да как, да почему. К тому же, в моих планах нет ни родительских чувств к нему, ни огромных финансовых вложений. Школа – максимальный жест доброты. А после пусть идёт, куда захочет. Мне всё равно.              Подумать только, ведь буквально пару минут назад я был готов попрощаться с чужим ребёнком. И что теперь? Я готов воспитывать его лишь из-за внешней схожести с Акимом? Старею, однако, старею…              — Зачем Аселю красить волосы, дяденька? — спрашивает Марк, утирая слёзы с глаз. От его «дяденька» сердце больно отбивает ритм в груди. Впрочем, чего я ожидал? Мы видимся лишь второй раз в его жизни. Естественно, что я для него «дяденька». Лишь на время. Надеюсь… Надо бы отучить от этого «дяденька».              — Бугай, с которым я вас оставил, ничего не рассказал?              — Нет. Он просто пялился. И не давал выйти.              — Тогда о таком лучше расскажу за завтраком. Сейчас хочу побыть с Акимом. — Уже почти ухожу из спальни, но разворачиваюсь. Не даёт мне покоя этот его «дяденька». Аж коробит всего, передёргивает. Мой сын должен звать меня отцом, а не непонятно каким «дяденькой». — И кстати. Я тебе не дяденька. Я тебе отец.              — Дяденька, — почти перебивает мальчишка. И почему я думал, что ребёнок будет шокирован? Второклашка наоборот смотрит с вызовом, как будто и не плакал несколько минут назад, прося о помощи.              — Отец, — настаиваю на своём, произнеся чуть строже.              — Дядя, — в моей же манере отвечает Марк. Даже злиться не могу. Сам такой же, упёртый баран.              — Хм… — Орать и наказывать – бесполезно, по себе знаю. Потому и методы должны быть иными. — Сегодня ничего не сделаю. Но назовёшь меня так завтра – и кто знает, что будет с Аселем и папой Акимом.              Конечно же, Акиму ничего не сделаю, а вот мелкий… Всё зависит от их поведения. Будет надоедливым – сплавлю куда-нибудь. Если будет тихим и послушным – будет сыт и с крышей над головой, а главное – целый и невредимый.              — Дяденька, вы ужасны.              — Поймёшь, когда подрастёшь.              Всё же выхожу из временной детской под хриплый кашель Аселя и взволнованные возгласы Марка, обращённые к младшему брату. Я же иду так, чтобы немного двигаться внутри Акимушки. Узел немного спал, так что и двигаться проще. Никогда не был скорострелом, но когда дело касается Акима – становлюсь, наверное, рекордсменом. Но я не беспокоюсь об этом, ведь в таком случае я смогу спустить столько спермы, чтобы наверняка обрюхатить Акимушку.              — Нужно ли вызывать скорую? — беспокоится недонянька, которого точно нужно заменить на нормального. Волосы до сих пор стоят дыбом, всё такие же запачканные.              — Не стоит.              — Неужели он… — Работник уже белеет, думая о самом худшем исходе.              — Живой. В Акима пошёл, тот ещё живчик. И ты уже можешь вернуться к ним. Только себя в порядок приведи. — Почему-то я уверен в том, что дети не убегут. Без Акимушки так точно.              — Хорошо.              Дела улажены, так что теперь можно вернуться к приятному.              В спальне всё так же стоит полумрак, но он мне не мешает. Я прекрасно вижу дорогу к кровати. Аким посапывает, пока я готов сбить дыхание по новой, втрахивая его в постель.              — Готов ко второму раунду? — Вопрос звучит в пустоту, ведь мой собеседник так и не проснулся. — Лично я – ещё как!              Не вынимая член, начинаю по новой вбиваться в нутро Акима, наконец сбрасывая всё то напряжение, что собралось за последние года. Глазами же цепляюсь за опухающую метку. Следы от зубов всё ещё кровоточат, не прекращая. Надо будет обработать чуть позже, чтобы не загноилось. Даже думать не хочу, что метка и в этот раз пропадёт. Она должна остаться на нём.              Скоро всё будет хорошо. Нет. Даже не так. Скоро всё будет просто замечательно.