Моя чужая новая жизнь: На старых руинах

Пусть этот ад сожжёт сердца Раз мы дошли уже до края Мы будем пить из битого стекла Свою вину на правду умножая — Расскажите немного о своей семье, Эрин, — Брандт, не торопясь отрезал кусок отбивной и выжидательно посмотрел на меня. — Я родилась и выросла в Мюнхене, — когда так часто меняешь личины, сложно удержать в голове все детали, но я решила остановиться на одной из самых безопасных версий. — Моя мать умерла, когда мне было двенадцать, а отец… Он скончался недавно. — Сочувствую вашей утрате, — кивнул он, и принялся как ни в чём ни бывало жевать мясо. Я машинально потянулась к бокалу вина. Мне срочно требуется допинг. Это конечно не тянет на допрос, да и причин допрашивать меня у него в общем-то нет. Но чувствую я себя максимально неуютно. Учитывая, что Фридхельм никак не помогает мне сгладить ситуацию. Он почти не притронулся к ужину, предпочитая медленно цедить вино, и смотрит на всё с тем самым выражением, которое меня здорово бесит. Мол, делай что хочешь, я в этом цирке не участвую. — Ваша девичья фамилия Майер, так? — ненавязчиво уточнил Брандт. — Да. Я наверное зря игнорирую предупреждения Фридхельма. Брандт пока ещё не подозревает меня, но скорее всего доведёт дело до конца, чтобы просто уточнить все детали. Он педант похлеще Вилли. И странно, что Вилли не озаботился подтверждением моей личности ещё тогда, что должен был по идее сделать внимательный командир. Но там пожалуй свою роль сыграло личное отношение, а сейчас… Сейчас мне нужно ускориться по осуществлению плана эвакуации. Фотки я без проблем раздобыла — зашли с Фридхельмом к местному фотографу. Придётся конечно вырезать их с общей, но это уже мелочи. А вот с деньгами по-прежнему напряг. Где их брать, я пока не приложу ума. Хоть почку продавай, блин. — Должен сказать ваше знание русского весьма удивляет, — Брандт вальяжно откинулся на спинку стула, — тем более, как мне сказали, вы им владеете просто виртуозно. — Здесь нет никакой загадки, герр Брандт, — невинно улыбнулась я. — Мой отец был инженером, проектировал танки и два года прожил в Союзе, изучая технологии русских. А поскольку не хотел оставлять меня без присмотра, я жила с ним, ходила в русскую школу, вот и пришлось освоить их язык. Ну что, ещё вопросы будут? Ты я смотрю по-тихому всё копаешь под меня, въедливый гад. — Что ещё вам обо мне рассказывали? — шутливо поинтересовалась я. — Фельдфебель Берток пел дифирамбы вашей находчивости в нестандартных ситуациях, — ответил Брандт и задумчиво кивнул, — теперь мне более понятно, откуда у вас познания о русских. — Я много читала о их истории и там приведены достаточно яркие примеры русской смекалки и самопожертвования, чтобы остановить врага, — я невозмутимо прикурила сигарету. — Вспомните, они не пожалели спалить Москву, лишь бы вытурить Наполеона. — Однако мне также рассказали и о вашей доброте к этим тварям, — голос Брандта стал суше. — Этому тоже имеется объяснение? — Конечно, — я спокойно встретила его взгляд. — Евреев и славян сравнивают с крысами, я же предпочитаю провести аналогию с собаками. Когда стаи бродячих собак мешают нам на улицах, мы их уничтожаем. Когда мы берём собаку в дом, мы ждём от неё послушания и верной службы. Но согласитесь, мы можем позволить иногда приласкать щенка или бросить лишнюю кость. — Ну что ж, с этим спорить не буду, — удовлетворённо кивнул Брандт. Я же мысленно материла себя на все лады. Знала же, что придётся провести не самый приятный вечер, так какого спрашивается хрена полезла в это дерьмище? Да, возможно он убедится, что я «правоверная арийка» и оставит идею пробить меня по базе, но стоило ли так заморачиваться, если я планирую не сегодня-завтра сбежать? Однозначно, стоило. Как показывает жизнь, в любом плане всегда что-то может пойти не так. Возможно этот падре передумает. Или я не смогу собрать столько рейхсмарок. И тогда мне будет нужно снова что-то придумывать с нуля. И лучше делать это, когда прикрыты тылы. — Пойду сварю кофе, — улыбнулась я. А то неизвестно до чего мы ещё тут договоримся. Пусть теперь Фридхельм занимает его разговорами. Так, кофе я сварила. Яблочная шарлотка ещё теплая. Нервишки в порядок порой глотков коньячка привела, теперь можно и возвращаться. — Эрин, пирог выше всяких похвал. — Благодарю, — скромно кивнула я. — Фридхельм, вам чертовски повезло, — продолжал разглагольствовать Брандт, — в эти суровые дни вы окружены домашним уютом и заботой. Эрин — настоящее сокровище. — С этим трудно поспорить, — мне показалось, в улыбке Фридхельма мелькнула ирония. — Думаю я зря пренебрегал вашей помощью, Эрин, — неожиданно сказал Брандт. — С завтрашнего дня хочу поручить вам упаковку нашего архива. Его нужно будет в ближайшее время отправить в Берлин. — С удовольствием займусь этим, — привычно улыбнулась я. — Ну что ж, тогда позвольте откланяться, уже поздно, — поднялся Брандт. — Благодарю за приятный вечер. Ну наконец-то. Я уже думала этот «приятный вечер» никогда не закончится. Можно и расслабиться. Но сначала надо прибраться на кухне. Терпеть не могу оставлять Эверест из грязных тарелок до утра. — Я помою, — Фридхельм открыл кран, пуская воду в раковину. У меня идеальный муж. В моё время не все мужики могут даже загрузить тарелки в посудомойку. — Ты сегодня молчаливый, — осторожно заметила я. — Зато ты, как всегда, сыграла отлично, — не оборачиваясь, ответил он. — Ты и раньше наблюдал этот цирк, — отпарировала я. — Что тебя смутило на этот раз? — Неужели правда не понимаешь? — повернулся он. — Не было никакой необходимости охмурять Брандта. Наоборот, я тебя просил держаться от него подальше! Так может тебе просто нравится устраивать, как ты называешь, цирк? — Брандт уже один раз захотел проверить кто я, и раз уж я сейчас здесь, — вздохнула я. — Пусть он убедится, что я вполне благонадежна и задаст вопросы, которые у него есть непосредственно мне. Нам нужно выиграть время, пока мы не решили как действуем дальше. — Эрин, я придумал единственно возможный вариант, — Фридхельм отложил недомытую тарелку. Движения резкие, нервные. Я редко видела его таким. — Я согласился дать тебе время придумать что-то ещё, но мы оба понимаем что ты тоже не придумаешь ничего другого… — А если придумаю? — перебила я, борясь с искушением рассказать свой гениальный план. — В том, что ты придумаешь я не сомневаюсь, — от прикурил сигарету и нервно затянулся, — и это пугает. — Любой план несёт в себе определённый риск, и мои хотя бы всегда срабатывают. — Срабатывают, да как-то хреново, — резко ответил Фридхельм. — Напомнить, как ты влипла тогда с «Вайсом»? Или как едва не погибла, когда отправилась меня спасать из плена? Я промолчала, потому что, а что тут скажешь? Снова ворошить прошлые косяки — значит разосраться. А сраться я сегодня не хочу. — Я кстати давно хотел тебя спросить — откуда ты берёшь все эти свои идеи? — вдруг спросил Фридхельм. — Ты же вроде работала экологом, а не в военном штабе. — Ну… кое-что я помню из военной и исторической литературы, я тебе говорила что довольно много читала на эту тему, — я сосредоточенно тёрла полотенцем вымытую тарелку. — Кое-что подсмотрела в фильмах. — Я понимаю что у тебя преимущество, ты многое знаешь наперёд, но жизнь — это не кино где играют актеры. Дублера у тебя нет и стреляют здесь не холостыми патронами. К тому же такое понятие, как художественный вымысел никто не отменял. — Не надо разговаривать со мной как с идиоткой! — я со злостью отбросила влажное полотенце. — Я прекрасно знаю, что не в грёбанном фильме и не в игре, где у меня девять жизней. — Ну тогда не веди себя как идиотка! — Фридхельм резко затушил окурок в переполненной пепельнице. — Чем раньше ты смиришься с необходимостью уехать, тем лучше. Мда, и так хреновый вечер закончился ещё хреновее. Хотелось привычно нарычать на него. Или перебить эти чёртовы тарелки. Устроить полномасштабную истерику. Потому что достало уже его упрямство! Вбил себе в голову, что меня надо спасать и жертвовать собой, а мне это на хер не надо! А может… может проблема не только в этом? Может он не смог переварить всё то дерьмо, что случилось с нами за последний год? И просто не хочет больше быть со мной? — Рени, я позволял тебе играть в эти игры раньше, потому не знал всей правды, — он твёрдо смотрел мне в глаза и я чувствовала как у меня всё внутри обрывается от неумолимости его слов. — Но боюсь ты действительно не понимаешь, как легко поставить в этой игре точку. Я читал письмо Ягера, и если он смог раскопать, что тебя не существует, значит это может сделать кто-то ещё. И такое обвинение ни ты, ни я никак не сможем оправдать. Неужели ты хочешь, чтобы всё закончилось так?

***

Утро добрым не бывает. Особенно когда накануне разосрались с любимым мужем. Он конечно не стал опускаться до показательных ночёвок на диване в гостиной, но осадок от вчерашнего разговора остался тяжёлый. Мои загоны держать руку на пульсе похоже перестают работать. К тому же, как оказалось, я тоже не могу прыгнуть выше головы. И кажется от отчаяния уже начинаю безбожно тупить и лажать. И ладно бы рисковала только своей задницей. Но ведь может зацепить и Фридхельма. Расстрел, лагерь, штрафбат — вариантов куча, и все херовые. Хоть я и пыталась его поддержать, мол с Вилли всё будет в порядке, мозгами-то я понимаю, что в штрафбате шансы выжить ещё более мизерные, чем на передовой. Но со мной более-менее ясно, мне не привыкать рисковать. Больше пугало другое. Похоже Фридхельм травмирован куда более серьёзно, чем я предполагала. И тут уже вопрос стоит даже не так — сможем ли мы принять друг друга такими, изменившимися, а сможет ли он отпустить своих демонов и как-то примириться с собой, чтобы жить дальше. Для меня самой этот вопрос периодически всплывал, но я привыкла переваривать это, заталкивать боль и чувство вины поглубже, и, как говорится, стиснув зубы идти в бой. Потому что, а как иначе? Я положила столько сил чтобы выжить, что не позволю депресняку сожрать меня. Тем более есть пока ещё цель и какой-то смысл. И я не знаю как помочь ему, ведь человеческая психика — вещь хрупкая. К тому же я была непроходимым реалистом и циником чуть ли не с детства, а Фридхельм — нет. Взрослая жизнь навалилась на него резко и без вазелина. И вся картина его мира жёстко смялась за считанные месяцы, а это по-любому легко и быстро не исправишь. Упаковав очередную гору бумаг в коробку, я устало потерла глаза. Пылюки здесь немеряно. Я заслужила небольшой перерыв. Чашечка кофе и сигарета будут очень кстати. На импровизированной кухне толклись мужики. Я так и не успела толком познакомиться с новыми коллегами. Кажется это у нас гауптман Винер. — Простите, это моё, — улыбнулась я, кивнув на чашку в его руках. Первый раз вижу, чтобы мужика так зацепили незабудки. — Тысяча извинений, фройляйн, — нехотя он вернул чашку на столик. — Я просто не смог удержаться, ведь это настоящее произведение искусства. — Правда? По мне, так чашка и чашка. — Она изготовлена на знаменитом Императорском заводе, — он поднял чашку, указывая на дно. — Видите, это клеймо? — Ну надо же, — искренне удивилась я. — Вы оказывается знаток антиквариата. — Так уж вышло, что я коллекционирую фарфор, — Винер вцепился в несчастную чашечку, словно Голлум, гипнотизируя её взглядом: «Моя прелее-ессть». — И если вы сочтёте это уместным, я хотел бы попросить вас обменять эту чайную пару на… скажем так, адекватное вознаграждение. Хммм… Я никогда не была особо везучей, в смысле выиграть миллион в лотерею или хотя бы найти на улице пять тысяч, но сейчас беру свои слова обратно. Коллекционер, говоришь? Так у меня этих чашек на полноценный сервиз. Интересно, сколько он готов заплатить? — Так что вы скажете на моё предложение? — А знаете, герр Винер, у меня к вам будет встречное предложение, — лучезарно улыбнулась я.

***

— С вами приятно иметь дело, фрау Винтер, — гауптман сиял так, словно не сервизом разжился, а откопал схрон золота партии. Впрочем, я тоже была довольна как слон — благодаря его слабости к фарфору с цветочками, я разжилась сразу половиной обозначенной суммы. Что бы ещё толкнуть этим стервятникам? — Подскажите, а у вас есть знакомые любители искусства? — вчера я не поленилась снять и навскидку оценить картину в столовой. — У меня есть неплохой пейзаж Левитана. — Я поговорю с лейтенантом Шмитом, — кивнул Винер. — Кажется он подыскивал подарок матери. — Чудно, — улыбнулась я. «Стервятники говоришь?» — хмыкнул внутренний голос. Ну да, я сейчас немного мразь, но продажа вещей, которые всё равно бы кто-то присвоил — не самое мерзкое что я делала. Ну серьёзно, хозяева этой квартиры или мертвы, или уехали. И даже если они вернутся, их квартиру ещё сто раз успеют подчистить. А мне реально деваться некуда. И рада бы заработать честным путём, да никак. Не в проститутки же идти, потому что я не знаю других способов быстро срубить астрономическую сумму, да ещё чтобы это было законно. Лишь бы Фридхельм не узнал, что я открыла филиал «Авито» у нас дома. — Ты куда? — машинально спросила я, увидев как он натягивает китель. — Немного пройдусь перед сном. — Хорошо. Я кивнула, почему-то вспомнив как видела его в городе. Но нет, не буду его ни о чём спрашивать. — Это не тайное свидание или что-то в этом роде, — нехотя пояснил Фридхельм и я моментально напряглась. Это что сейчас был — сарказм? Или увесистый булыжник в мой огород? — Прости, я не хотел чтобы это звучало так…двусмысленно… — невесело усмехнулся Фридхельм. — Всё в порядке, — медленно ответила я. — То, что ты не доверяешь мне, не означает, что так же должна поступать и я, верно? — Я скоро вернусь, — в его улыбке промелькнуло облегчение и смутная вина. Но меня это не насторожило. Собственно это нормально, что он чувствует вину — между нами явно остались нерешённые вопросы и он предпочитает это замалчивать. А я что? Я пока не буду лезть в душу, дай бог переварить то, что уже свалилось на его и так покоцанную в хлам психику. Вот свалим отсюда, тогда и устроим сеанс психоанализа. Я машинально подошла к окну, чтобы задёрнуть шторы и поймала себя на том, что провожаю глазами тёмный силуэт. Ну бред же! Что я надеюсь разглядеть? Что его поджидает за углом местная красотка? У него есть причины сомневаться во мне, а у меня причин сомневаться в нём пока нет. А зеркалить его недоверие просто так как бы странно. Я вернулась на кухню и полезла в тайник. Банально конечно хранить секреты в вентиляционной решётке, но туда Фридхельм точно не полезет. Итак, что мы имеем. Фотки, две штуки, вот они. Деньги — тут тоже слава богу всё в порядке. Завтра можно проехаться к падре и… И остаётся самое трудное — признаться Фридхельму. Бесспорно, это подбросит дровишек в топку обид и недоверия между нами, но тут уж, как говорится, семь бед — один ответ. Я тяжело вздохнула. Что-то мне это сильно напоминает. Алкоголика, который вот-вот обещает завязать и клянётся, что этот пузырь точно последний. Когда я успела стать такой лживой, изворотливой? И самое страшное, я боюсь что не знаю как мне остановиться. Потому что привыкла замалчивать, «чтобы не усложнять», «не тревожить зря». А по факту, если отбросить оправдания, я иду по пути, который кажется мне легче и проще. И это уже не совсем про мою безопасность. Парадокс — я готова рискнуть ради него жизнью, но не готова делиться своими решениями и планами. Так, хорош уже рефлексировать и винить себя. Толку от этого чуть больше, чем ни хрена, раз я пока не могу поступать иначе. Нужно как-то разгрузить голову. Эхх, как бы сейчас пригодился мой ноутбук с парочкой скачанных сериалов. Но чего нет, того нет, так что буду отвлекаться по старинке, классикой. «Разве вы не знаете, что вы для меня вся жизнь; но спокойствия я не знаю и не могу вам дать. Всего себя, любовь… да. Я не могу думать о вас и о себе отдельно. Вы и я для меня одно. И я не вижу впереди возможности спокойствия ни для себя, ни для вас. Я вижу возможность отчаяния, несчастия… или я вижу возможность счастья, какого счастья!.. Разве оно не возможно? — прибавил он одними губами; но она слышала.» Раньше, когда я читала «Анну Каренину», мне казалось можно было придумать как минимум несколько достойных вариантов Анне с Вронским, чтобы не доводить всё до безвыходного тупика. Если бы было так же легко разобраться и в своей жизни. Фридхельм вошёл в спальню и покосившись на книгу, скупо улыбнулся. — Не самый лучший выбор. — У классиков вообще всё печально с счастливым финалом, — ответила я. — Но я рад, что ты…пытаешься жить, как раньше. — Ты о чём? — сонно потянулась я. — Готовишь изысканные ужины, перечитываешь книги, — Фридхельм замолчал. Взгляд его резко опустел, как если бы он в этот момент вспоминал что-то ужасное. Я этот взгляд узнала. У меня самой глаза становились такими же, когда я вновь тонула в воспоминаниях с участием моральных уродов вроде Диля. Сколько раз заглядывала в пустые глаза собственного отражения, умываясь холодной водой и пытаясь сбить навязчивое наваждение? — Ты держишься так, словно вокруг ничего не происходит. — А я не знаю, как правильно держаться, когда идёт война, — резче чем хотела, выпалила я. — Ты с самого начала думал, что она продлится пару месяцев, я же чётко знала сколько мне вариться в этом аду. И что? Четыре года изводить себя бесконечной истерикой? Тонуть в кошмарных воспоминаниях? В таких случаях надо или смириться, или пытаться что-то изменить. Изменить, как видишь, у меня ничего не получилось. Так что да, я буду готовить эти чёртовы ужины и читать Толстого, потому что для меня это — способ не сойти с ума, среди этого ужаса! — Единственный способ не сойти с ума среди этого ужаса — уехать и я уже устал пытаться вбить тебе это в голову! — жёстко ответил Фридхельм. — Я уеду, — покладисто кивнула я, — но только с тобой. И не говори мне, что это невозможно. — Ты что-то придумала? — быстро спросил он, бросив на меня острый взгляд. — Так, есть кое-какие мысли, — осторожно ответила я. — Хочу ещё раз тщательно обдумать насколько это реально и тогда уже выдам тебе готовый план.

***

Да сколько ещё у них этих дурацких папок? Уже вон сколько упаковала, а такое ощущение, что на полки в кабинет Брандта их всё носят и носят домовые. С таким темпом торчать мне тут до вечера. И когда мне устраивать свои тёмные делишки, спрашивается? Можно конечно прогуляться в церковь и вечером. Но мне бы не хотелось лишний раз врать Фридхельму, если он спросит куда меня понесло на ночь глядя. — Что с вами, фрау Винтер? — Брандт внимательно взглянул меня. Блин, ну подумаешь, уронила пару папок. — Простите, — виновато пробормотала я. — Я не очень хорошо себя чувствую. Наверное немного простудилась. — Почему сразу не сказали? — нахмурился Брандт. — Мне бы не хотелось вас подводить, — картинно вздохнула я. — Вы же сказали архив должен быть готов к отправке как можно быстрее. — Глупости, — снисходительно улыбнулся он. — Я доволен вашей работой и полагаю вы можете сегодня уйти пораньше. Выпейте чего-нибудь горячего и отлежитесь, а доделаете всё завтра. Время ещё есть. — Благодарю вас, герр Брандт, — я мысленно выдохнула. Кажется мне снова везёт и я успею всё провернуть сегодня. Церковь конечно находится далековато, а машину я брать не рискну. Ничего, прогуляюсь, тем более нужно ещё раз продумать все мелочи, которые я хотела выспросить у падре. Например, как нам правильно держаться, чтобы не выдать себя. Фридхельм хотя бы отчасти знаком с этой темой, ну там молитвы и всё такое, но нужно продумать любые внештатные ситуации. Например, если «батюшку» срочно попросят окрестить какого-нибудь младенца или проводить в последний путь умирающего. Странно, внутри никого нет. Но это и к лучшему, мне лишние глаза и уши ни к чему. — Падре, вы здесь? — тихо окликнула я. Ещё и темень как в склепе. Споткнувшись обо что-то, я налетела на стол, на котором стояла чаша со святой водой. «Сейчас она закипит, как в дешёвых ужастиках» — мысленно хихикнула я. — Есть здесь кто-нибудь? И снова тишина. Я потянулась к ближайшей иконе и нащупала тонкую свечку. Сейчас выясним что за чертовщина здесь творится. Тусклый свет наконец осветил то, что я не заметила в потёмках — перевёрнутая стойка для свечей, сломанная скамья… А споткнулась я о брошенную куклу. Что ж, дурой я никогда не была — здесь явно что-то произошло. И лучше бы мне убраться отсюда поскорее. Торопливо спустившись по ступенькам, я отошла за ближайший дом. Нужно прикинуть что делать дальше. Расспрашивать местных, что тут за херня случилась нельзя. Нужно по-тихому идти к Басе. Она точно должна что-то знать. Я крепче сжала сумку с заветным конвертом и застыла аки статуя, глядя на приближающегося человека. Вот он, тот самый неизменно работающий закон подлости. — О, ты тоже освободился пораньше, — попыталась улыбнуться я. — Пойдём может выпьем кофе? Здесь же точно рядом есть кафе, где я его видела. — В следующий раз выпьем, — ровным голосом ответил Фридхельм и взял меня за руку. — Раз уж я здесь, отвезу тебя домой. — Знаешь… — помялась я, — я хотела ещё зайти в магазин неподалеку. Ты поезжай, увидимся вечером. — Иди в машину, Эрин, — хватка на моём запястии стала чуть крепче. Ладно, домой так домой. Дождусь, пока он снова уедет в штаб и сбегаю к Басе. — Сегодня гестапо арестовали священника Тадеуша Грабовски, — невозмутимо сказал Фридхельм, — вместе с еврейскими детьми, которых он прятал в подвале. Моё сердце пропустило удар. Нее-ет, нет-нет, пожалуйста нет. Это же полное фиаско… — Очень…жаль, — пробормотала я. — Да, жаль, — Фридхельм повернулся ко мне и я поняла по его взгляду. Он знает. Может не во всех деталях, но знает, что я появилась возле церкви не просто так. — Ты злишься на меня? — убито спросила я. — Я… я… просто хотела, чтобы мы уехали. — И как всегда забыла об этом сказать мне? — желчно усмехнулся Фридхельм. Он резко припарковал машину и, не глядя на меня, бросил. — Выходи. Будто я преступница, которая собирается сбежать. Нехотя я шагнула в подъезд. Разборки нам предстоят чувствую жёсткие. Но чего-то такого я в общем-то и ожидала. — Кто ещё в курсе твоего гениального плана? — спросил Фридхельм, едва мы вошли в квартиру. — Н-никто, — инстинктивно я чувствовала, что нельзя выдавать Басю. — Ты бы не вышла на него сама! — Фридхельм резко выхватил сумку из моей руки. Прежде чем я успела что-то возразить, он достал злосчастный конверт и коротко, зло рассмеялся. — Ты хочешь сказать, что доверила такие деньги и свою безопасность без всяких гарантий человеку, который в любой момент может выдать тебя? Он отшвырнул конверт и я растерянно смотрела, как на пол веером рассыпаются купюры. — Говори, кто ещё тебе помогал? — я вскрикнула, когда он с силой сжал мои плечи и резко толкнул к стене. — От этого сейчас зависит твоя жизнь, идиотка! — Пани Бася, — нехотя ответила я. — Прачечная на углу Пекарской улицы. Куда ты? — я вцепилась в его рукав. — А сама как думаешь? — огрызнулся он. — Если схватят и её тоже — следующей можешь оказаться ты. — Ты хочешь…убить её? — не веря в то, что говорю сейчас, прошептала я. — Она должна исчезнуть, — жёстко припечатал он. — Но так же нельзя! Она вообще ни в чём не виновата! — Об этом надо было думать раньше, — я смотрела в его глаза и не узнавала. Передо мной снова был тот безэмоциональный робот, для которого человеческая жизнь не стоила ничего. — Может теперь ты научишься думать наперёд и просчитывать последствия своих действий. — Я сама пойду к ней, — я шагнула мимо него к двери. — Попробую вывести её за город, спрятать… — Ты никуда не пойдешь! И вообще больше не решаешь ничего! — он захлопнул дверь, едва не прибив мои пальцы. — Да с хера ли! — заорала в ответ я, пытаясь повернуть ручку. — За всё что я делаю, даже если это несусветная херь, я привыкла отвечать сама! И я дорого плачу за это право! — Отойди от двери, — ледяным тоном процедил Фридхельм. — Я тебе говорил, что раз мы вместе — ты больше не будешь ничего решать сама, а тем более за моей спиной? Говорил. — Зачем обязательно убивать её? Потому, что она «по ту строну границы»? Или ты просто привык уже их убивать? Глядя в его глаза, я отшатнулась. Мне показалось, что он меня сейчас ударит. Наконец-то я вижу хоть какие-то эмоции, пусть ярость и боль. — Да мне плевать на это! Нет никаких «двух сторон», пойми, есть лишь те, кто угрожают твоей безопасности и неважно по какую «сторону» они находятся, ясно? — Фридхельм без труда отодвинул меня от двери и вышел. Я подбито сползла по стене, чувствуя как колотит крупная дрожь. Услышав скрежет ключа в замке, я в очередной раз выматерилась. Он что…меня запер? До чего мы ещё дойдём?

***

Я кое-как поднялась и, перешагнув через разбросанные вещи, прошла в спальню. Не раздеваясь, легла на кровать. Голова просто гудела от беспорядочных мыслей. Мои надежды вырваться из этой ловушки снова пошли…по одному месту. Грабовского скорее всего пасли уже давно и теоретически я не виновата, но всё равно на душе мерзко. Ещё и Фридхельму наговорила херни. Всегда придерживалась правила, что бить по больному — последнее дело. К тому же определённая логика в его словах была, да и я, не задумываясь, поступала точно также. Кто недавно застрелил съехавшего с катушек мальчишку? Ну и как мне теперь? Я потянулась к тумбочке, подкурила сигарету и вдруг истерически рассмеялась. Вот надо ж было вспомнить Макса, моего уже бывшего соседа. Этот двухметровый немного недалекий байкер обладал бесконечным запасом сурового мужского оптимизма и на все жизненные передряги философски пожимал плечами: «Ничего, и не такие метели в ебало летели». Так-то я с ним согласна. Сейчас успокоюсь немного и буду что-то решать дальше. Но как быть с Фридхельмом? Наш разговор ведь ещё не окончен и один бог знает до чего мы договоримся. — Твоя пани Бася похоже сбежала, — я вздрогнула от его голоса за спиной. — Прачечная закрыта, соседи не видели её со вчерашнего дня. Но по крайней мере раз она не в гестапо, и это дает шанс, что Грабовский будет молчать про тебя. Я нехотя повернулась. Не знаю что тут ещё можно сказать. Сыпать банальными клише: «Я хотела как лучше», «Я же хотела тебя спасти», или затёртыми, на хер сейчас ненужными извинениями «Прости, я не хотела чтобы так вышло?». — И когда же ты мне собиралась сказать? — Когда у меня на руках были бы документы, — лаконично ответила я. — А ты получается следил за мной? — Это было несложно, — зло усмехнулся Фридхельм. — Ты видимо привыкла считать меня наивным дурачком, даже не скрываешься. Я знал всё — и то, что ты продала вещи из нашей квартиры, и то, что готовила фотографии. А ведь я действительно хотел поверить, что ты изменишься — и верил, пока не увидел тебя у той церкви. Это вышло случайно, но меня сразу насторожил такой интерес к религии, ведь ты столько раз твердила, что атеистка. — Ладно, ты прав, я — сволочь, но а как насчёт тебя? Ты ведь тоже что-то мутишь за моей спиной, — я не знала этого наверняка, но по его взгляду поняла, что попала в точку. — Я особо и не скрывал, что вижу единственный выход — ты уезжаешь в безопасное место, — Фридхельм полез в карман и вытащил мой новый паспорт. — Я ничего не стал тебе говорить, потому что не должен был подставлять человека, который помог мне его получить. — Это я тоже понимаю, — кивнула я. — Вот только мне интересно, как же ты собирался заставить меня уехать, если я тебе сто пятьсот раз твердила, что не собираюсь этого делать? Вколоть морфий и привязать к полке в купе? — Вообще-то я рассчитывал, что ты все же проявишь благоразумие и согласишься с моими доводами, — тихо ответил он и усмехнулся. — Но можно обыграть и твою идею с морфием. — Не смешно, — огрызнулась я. — Ну так по-другому ты не понимаешь. — Ты не можешь решать за меня! — рявкнула я. — А ты за меня получается можешь? — не остался в долгу Фридхельм. — А еще можешь творить у меня за спиной любую херню, лгать глядя мне в лицо! Так, да? Он был отчасти прав, я сейчас вела себя как сучка с двойными стандартами «Это другое». — Я не решаю ничего за тебя, когда это касается только тебя, — тяжело вздохнула я, — но… — Но ты так трясешься за свою свободу и независимость, что предпочитаешь держать меня за наивного дурачка, которому можно сказать правду, а можно и не говорить, и с которым не обсуждается ни одно серьёзное решение. Все правильно. Эта бомба, на которой я сидела рано или поздно должна была рвануть. Я пыталась поставить себя на его место — и понимала, что давно уже послала бы лесом-полем в далекие ебеня мужика, вздумавшего так со мной обращаться. Я вытащила из пачки сигарету и медленно подкурила. — Ты должен понять про меня одну вещь, — медленно начала я, — я трясусь, как ты говоришь за свою независимость, потому что никогда не пробовала по-другому. Отец ушёл от нас, когда мне было десять и ни разу не проявился в моей жизни. Все проблемы мне пришлось научиться решать самой, потому что маме тяжело было поднимать одной двоих детей. Да и потом я убедилась, что мужики бывают либо мамины корзиночки инфантилы, которых приводит в ужас просьба прибить полку на кухне, либо эдакие крутые мачо, которые тем не менее не могут взять полноценную заботу о своей женщине. Может это мне так не везло, не суть. Я просто привыкла решать за себя всё сама и это так легко не изменить. Он сидел рядом со мной, мы почти касались друг друга плечами, но никогда ещё мы не были так далеки друг от друга. — Я понимаю, что был для тебя немного глупым, неопытным мальчишкой, и тебе приходилось меня оберегать, но сейчас мы равны. Я изменился, и я знаю твои тайны и в конце концов я твой муж и ты должна считаться с моими решениями. — Я попробую, — потому что теперь это — уже и мое решение. — Тогда ты должна принять, что ты уедешь одна. — Ты столько раз говорил мне это, утверждая что по-другому нельзя, но только ли в этом дело? — мы слишком долго замалчивали эту проблему, так что пусть скажет как есть, даже если мне будет больно услышать правду. — Нет конечно. Этому есть много причин, но ты видишь все в розовом свете и надеешься на наше чудесное спасение. Неужели ты думаешь, что можно как ни в чём ни бывало вернуться к прежней жизни?! — выкрикнул он. — Да о чём ты говоришь? — растерянно от шатнулась я. — Я никогда не смогу вернуть свою прежнюю жизнь, я постоянно вынуждена приспосабливаться к этой! Да, я делала вещи, которые бы никогда не сделала раньше, но я не собираюсь жрать себя за это вечно и знаешь почему? Потому что это ни хрена не было моим выбором! — Выбор есть всегда, — тихо ответил Фридхельм. Это так. И да, он прав, выбор «покинуть арену» у меня был, и не раз. Но я каждый раз выбирала его. Взглянув мне в глаза, он криво усмехнулся. — Ты вела себя безрассудно, и я был полным эгоистом когда тебе это позволил. Ты должна была уехать, когда мы узнали о ребенке. — Что уж теперь об этом говорить, — пробормотала я. — Потому что на этот раз я должен поступить правильно, — он с силой втиснул новый паспорт в мои пальцы. — А ты значит собираешься остаться и геройски помереть здесь? — зло отпарировала я. — А точнее выпилиться, подписав себе приговор за военные грехи? — Это мой выбор, — в его глазах горела та же боль, как у того мальчишки, который четыре года назад мучился необходимостью идти в бой. — Да ни хрена! — я сжала в руке паспорт, желая его разорвать. Но нет, таким добром бросаться не стоит, возможно ещё пригодится. — Ты не можешь решать такие вещи в одиночку! — Но ты же решаешь! — со злостью отрезал он. Так что теперь, будем бодаться за власть? Господи, идиот ты мой любимый, как мне достучаться, ты ведь можешь спастись. Я сделаю всё, чтобы вытащить тебя, забью на своих скелетов в душе, у меня получится, я знаю. Только не отворачивайся, не сдавайся, вместе мы со всем справимся. — Фридхельм, — моё горло стиснуло спазмом, — сейчас не время выяснять кто круче… Чёрт, да я согласна отдать бразды правления тебе на всю оставшуюся жизнь, если тебе это так важно, только сейчас уступи мне…прошу. — Ты сама веришь в то, что сейчас говоришь? — горькая усмешка скользнула по его губам. — Конечно, — выдохнула я, — мне будет тяжело измениться, но я правда этого хочу. — Мне не нужно, чтобы ты отчитывалась передо мной за каждый шаг, — вздохнул Фридхельм, — но я хочу чтобы ты уважала мои решения, даже если они не нравятся тебе. — То есть я должна уехать и сидеть вязать носки, пока ты идёшь под пули? Что, вот скажи что тебя держит на этой войне? Она уже считай проиграна, и ты это знаешь. Вильгельма здесь нет. Героем, спасающим мир ты уже не станешь, — это было жестоко, но я должна как-то достучаться до него. — Ты права, я далеко не герой, — удивительно спокойно ответил он. — Нас всех здесь ждёт один конец. И я не имею права и не хочу тянуть тебя за собой. Ты же не дура, прекрасно понимаешь, что сейчас тебя не будут искать если ты исчезнешь, а вот меня — будут. — Я придумаю что-нибудь ещё, — перебила я. — Нет, — жёстко ответил он. — Хватит, Рени. Твои безрассудные идеи дают сбой. — Да, они дают сбой, но так что — сидеть сложа лапки и рефлексировать, ожидая конца? Неужели ты действительно хочешь прожить эти дни так? — Рени, — устало выдохнул он, — ты так упрямо хочешь вытащить меня… Пойми от меня прежнего мало что осталось. — Я вижу, — сердце снова сжимается от боли — моей, его, той что я вижу, чувствую в каждом взгляде, в каждом слове. — И мне всё равно. Потому что от меня прежней тоже мало что осталось. Осталась лишь неизменным любовь, что мы чувствуем. — Любовь говоришь? Если ты сейчас погибнешь у меня на глазах — это значит всё, что мы с тобой чувствовали, всё что выстрадали — всё это бессмысленно. Шекспировские страсти хороши лишь на сцене, а в реальной жизни любовь — это прежде всего ответственность и желание уберечь любимого человека. — Ну и как нам это разрулить? — невесело усмехнулась я. — Ты хочешь спасать меня, я — тебя и никто из нас не принимает жертвы другого. Фридхельм ничего не ответил, сел рядом и полез за сигаретами. Мы молча курили и я с какой-то отупляющей усталостью думала что если сейчас соглашусь и уеду, то окончательно потеряю его. И если продавлю его под себя — тоже. — Ты знаешь как мне тяжело находиться здесь, — я затушила окурок в пустой чашке, — но ещё страшнее мне остаться снова наедине со своими «демонами» в душе. Мы нужны друг другу. — Не станет легче. Никогда, никак не станет. Что врозь, что рядом, — тихо пробормотал Фридхельм. Возможно он прав, не я. Истина выкручивала, выжимала досуха, до последней капли моей боли. Доводила до того состояния, что только тронь — сломаемся, треснем пополам как тонкие и хрупкие стебли цветов, которые я когда-то собирала в гербарий. — Да как же ты не понимаешь? Я не смогу как ни в чём ни бывало посмотреть в глаза матери, болтать с соседскими детьми после того как вешал таких же женщин и детей! Если ты хотя бы можешь успокаивать свою совесть, что убивала врагов, то я — монстр, которого не простит даже сам Бог! Хриплый надрывный, чужой, словно не его голос, пальцы, отчаянно сжимающие мои руки, потерянный взгляд. На хер такую «истину», я никогда не смирюсь с ней! — Бог возможно и не умеет прощать, — тихо ответила я, — а люди — умеют. И не смей считать себя пропащим. Ты не монстр, если в отличие от остальных понимаешь что натворил. Поверь, я видела достаточно монстров которые на Нюрнбергском суде абсолютно не раскаивались в содеянном или пытались бездарно отмазаться. По моим щекам текли слёзы, но я продолжала машинально гладить его волосы, позволяя цепляться за свои плечи. — Легко не будет, но мы справимся. Ведь если даже наши солдаты оставили в живых пленных и дали вам шанс жить, это что-то значит. Мы с тобой не монстры, а люди которым жизнь сдала хреновые карты. Пусть нам не быть победителями, мы можем начать партию заново. Смерть столько раз ходила рядом, но раз мы пока ещё живы, значит это всё не просто так. А с демонами в душе тоже можно жить, поверь мне, я знаю что говорю… Любовь — это не обладание или идеализация. Это беспощадная честность, готовность видеть и принимать все грани другого человека, даже те, что вызывают дискомфорт. Это осознание того, что другой может ранить тебя, но при этом оставаться рядом, доверяя его внутреннему хаосу. Это принятие без условий, позволяющее каждому быть собой.

***

Самое сложное — не сделать выбор, а жить с последствиями своего выбора. Итак, что мы имеем? Отношения с любимым — снова висят на волоске. Фридхельм до сих пор переваривает моё новое «предательство». И я его понимала — обещаний измениться и слов любви недостаточно. Доказывать должны не слова, а поступки. Да и в остальном всё весьма туманно. Прошла почти неделя и пока вроде бы всё тихо, но я измучилась от догадок. Куда пропала Бася? А если гестапо схватили её? Что мешает ей или падре упомянуть на допросе о загадочной даме, которая требовала фальшивые документы, чтобы смыться отсюда вместе с мужем? Вряд ли в военных штабах служит так уж много дам. Да, понятно, если эта тема всплывёт, я буду всё отрицать. У них нет никаких доказательств, благо я не успела передать фотки. Но такие сомнения решаются очень просто — достаточно провести очную ставку. Разумеется падре меня опознает. Фридхельм прав в одном — я больше не могу решать такие вещи одна. Хотя бы потому, что они касаются его тоже и отставлять его разгребать прилетевшие нежданчиком последствия моих косяков — это неправильно. А вообще, я пожалуй готова сдаться и уехать, если он так хочет. Я устала, я не могу воевать и с ним, и с обстоятельствами вокруг нас. Упаковав последнюю коробку, я отправила её к остальным. Пришлось конечно задержаться, зато завтра можно будет взять выходной. —Герр Брандт, я закончила с архивом. Если у вас не будет других поручений, я пойду, — прощебетала я, дежурно приоткрыв дверь в его кабинет. — Задержитесь, — сухо кивнул он. Я мысленно зависла — что опять не так? Чёртов падре всё-таки раскололся и слил меня? — Присядьте, разговор у нас будет долгий, — Брандт аккуратно расправил лежавшую перед ним бумажку. Похоже на чьё-то письмо. — Как вы понимаете, я обязан тщательно следить за безопасностью в своём полку, — издалека начал Брандт, — и меня крайне насторожило появление пропавшей год назад переводчицы аккурат возле позиций польских партизан. Да и ваше спасение из русского плена, если честно, выглядит не слишком правдоподобно. — Почему же? — небрежно поинтересовалась я. — Вы не верите в удачу? — В удачу — отчасти верю, но не в явные чудеса, — холодно усмехнулся Брандт. — Я не знаю других случаев чудесного спасения из русских лагерей. Но даже если предположить, что вы — счастливое исключение из правил, есть кое-что, чему я верю безоговорочно. Взгляните. Он протянул мне листок, но мне не было нужды читать что там. — Ну и что вы скажете на это? — с явным удовольствием поинтересовался майор. — Скажу, что это явная бюрократическая ошибка, — уверенно ответила я. — Сами подумайте, я два года прослужила в армии Вермахта. Разве это было бы возможно, будь мои документы фальшивыми? — Никакой ошибки и нет и быть не может, — жёстко припечатал Брандт. — Мой друг имеет доступ к самым надёжным архивам. А вот как вам удалось столько времени всех дурачить я и сам бы хотел знать. Тут конечно мне бы стоило гордо бросить ему в лицо, мол я ничего не расскажу, если бы не одно «но». Я больше не отвечала только за себя. И я должна защитить Фридхельма. — Ну так что, Эрин, сами расскажете или мне начать допрос с вашего мужа? — вкрадчиво поинтересовался Брандт. Меня окатило ледяной волной ужаса. Даже если я сознаюсь что русская и все эти годы пряталась, это не поможет Фридхельму. Этот гад ни за что не поверит, что он был не в курсе. Ещё и Вилли привлекут, мол был в сговоре и сделал мне фальшивые доки. Вполне себе тянет на семейный сговор «предателей Рейха». — Прежде чем я отвечу на ваши вопросы, я хочу сказать, что Фридхельм не был в курсе моих махинаций, — медленно ответила я, принимая единственное верное в этой ситуации решение. К чёрту сейчас патриотизм, и мораль, и совесть туда же. Когда партия проиграна вчистую, я должна сделать эффектным самый последний ход. — В это трудно поверить, — хмыкнул Брандт, — но в любом случае это решать не мне, а военному трибуналу. — Фридхельм — неопытный мальчишка, он не смог бы раскусить матёрую шпионку. Меня внедрили на задание с безупречно состряпанными документами. И повторяю — он ни о чём не знал. — Нечто в этом роде я и подозревал, — удовлетворённо кивнул Брандт. — Но в невиновность вашего мужа я по-прежнему не верю. Особенно после того, как вы снова здесь. — Это вышло случайно, — я медленно подкурила сигарету. — Тогда под Курском я выполнила очередное задание и затерялась, это было нетрудно в суматохе боя. Фридхельм считал меня погибшей и скорее всего мы бы больше не увиделись. Так что, повторяю он здесь не при чём. Я предлагаю вам поступить так — я могу…скажем так поделиться весьма ценной информацией. Вы скорее всего получите повышение, раскрыв опасную шпионку — чем плохо? Но у меня есть одно условие — вы письменно гарантируете мне безопасность Фридхельма. Гарантий в таком деле по большому счёту быть не может, но я должна хотя бы попытаться. — Вы сейчас не в том положении, чтобы что-то требовать, — прищурился Брандт. — К тому же заставить вас говорить можно и без всяких «сделок». — Можно, — согласилась я. — Вот только у меня в десну вшита капсула с цианидом, которую я успею раскусить до того, как вы отправите меня в пыточную. Я конечно умру в любом случае, но при таком раскладе вы не получаете никакой информации и стало быть ничего не выиграете. Ну а что, блефовать — так по полной. — И как по-вашему, я должен обоснованно оправдать вашего драгоценного Фридхельма? — нахмурился Брандт. — Никто не поверит, что он столько прожил с вами и ни о чём не подозревал. — Фридхельм — всего лишь влюблённый мальчишка, а не курсант школы Абвера, — я должна продавить его, сделать напоследок хотя бы это. Солью свои прошлые миссии, расскажу что им светит открытие второго фронта, что сейчас подтянутся поляки. Война и так проиграна, но они сейчас цепляются за любые крохи, чтобы отыграть хоть что-то. — И уж если судить якобы за сговор и укрывательство, то давайте судить всех. Куча вояк и куда более опытных были рядом и никто ничего не заподозрил. Давайте привлечём к этому разбирательству штандартенфюрера Химмельштоса например. Или полковника Штауффернберга. — А вы уверены, что обладаете столь ценной информацией, чтобы иметь наглость заключать сделки? — высокомерно спросил Брандт. — Вы сейчас в том положении, что готовы сказать что угодно, любую ложь лишь бы прикрыть мужа. — Герр Брандт, вы верите в силу пропаганды? — насмешливо улыбнулась я. Он моргнул, явно не понимая что я имею в виду. — Ну разумеется, верите — ведь тогда, в июне сорок первого военные командиры красиво лили в уши новобранцам, что вы разобьёте «русских крыс» за пару месяцев, что армия Рейха непобедима, что все получат достойную награду в виде хорошего куска пирога от земель и ресурсов славян. Не смущайтесь, это была мощная мотивация, впрочем со стороны русских было примерно тоже самое — Красная армия всех сильней, мы разобьём любого врага за пару недель и бла-бла-бла. Реальность же оказалась несколько иной и для вас, и для русских — вы за сто дней отжали львиную долю территории, разрушили города и отогнали Красную армию. Но и «русские крысы» так и не сдались вам за эти три года. О, не трудитесь обвинять меня ещё и в паникерстве, вы находитесь на фронте не первый день, и если вы не клинический идиот, вы прекрасно видите истинное положение вещей. Так вот, что я вам скажу — красивая пропаганда и реальность — это разные вещи, очень далекие друг от друга. И если вы хотите хотя бы немного понимать, что теперь есть ваша реальность — вы выслушаете меня, а уж верить или нет, дело ваше. Брандт молча выслушал меня и немного подвис, явно обдумывая что делать дальше. Я снова потянулась к сигаретной пачке. Руки тяжёлые, словно не мои. Не хватало мне сейчас словить очередной приступ панички. Так, спокойно. Пытать меня возможно и не будут — ведь я готова к «сотрудничеству». А Фридхельм? Как на этот пиздец отреагирует он? Я ведь уже не успею его ни о чём предупредить. И Брандт по-любому вызовет его на ковер, хотя бы для того чтобы убедиться, что наши показания не разнятся. Примет ли он правила новой, навязанной ему игры? Брандт поднялся со стула и, подойдя к двери, окликнул кого-то. — Подготовьте мою машину. Зачем машину? Мы куда-то поедем? Ох… чёрт… Я напряжённо смотрела как он подходит к столу, сосредоточенно ищет что-то в ящике. Подойдя ко мне вплотную, он коротко приказал. — Поднимитесь. Блин, а руки вязать — обязательно? Неужели боится, что я как в шпионских романах достану из ниоткуда тесак или пистолет и порешу его? Что-то подобное я бы могла попытаться устроить, не зря же Антон и Калугин столько возились со мной, но а дальше-то что? Фридхельма я им на растерзание не брошу, а даже если бы и бросила, куда бежать без документов? — Вы отправите меня в гестапо? — упавшим голосом спросила я. — С удовольствием последовал бы вашему совету, — криво усмехнулся он, — но ваш случай не в их компетенции. Также, как и не в моей. Так что мы сейчас едем к вашим «коллегам». Пусть разбираются аферистка вы или шпионка, я хочу побыстрее закрыть для себя этот вопрос. «Ох, чёрт!» — ещё мягко сказано.