Всё в порядке

Richter: On The Nature Of Daylight Max Richter, Louisa Fuller, Natalia Bonner

Там, где нас нет, горит невиданный рассвет Где нас нет, море и рубиновый закат Где нас нет, лес, как малахитовый браслет Где нас нет, на Лебединых островах Где нас нет, услышь меня и вытащи из омута Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом. Oxxxymiron - Где нас нет

Он ждал. Ждал реакции. Взрыв имени Кэй. Вот как он это назовет. Сейчас, первая волна шока сойдёт, и она разнесет Клауса в пух и прах. Они приедут домой, она усадит его на диван и будет "бум". Давай же. Ну. Пятый ждал. Этой нервной ходьбы от одного угла комнаты в другой. Грубого крика, который периодически срывался бы на визг. Злых слез. Рваных жестов. Он ждал пока она не выдержит и бросится на Клауса с кулаками. Ждал и не был уверен в том, что попытался бы ей препятствовать. Потому что взрыв его имени точно бы уничтожил весь особняк. До котлована. Сгорели бы эти чертовы комнаты, подвалы, камеры. И они бы начали с чистого листа. Переродившись другими людьми, на другом конце Земли. Людьми, никогда друг друга не встретившими. Но взрыва не было. Не было вообще ничего кроме дрянной пустоты. Поздним вечером бледный Клаус забирает у удивленной своры врачей выписку, которая гласит о том, что всё в порядке. В гребанном порядке. Они возвращаются в Академию. Пустыми, растерянными и молчаливыми. И он не находит ни одного слова в своей голове. Просто давится разрастающимся ужасом внутри себя. Кэй готовит кофе. На их кухне. В абсолютной, давящей тишине. Они с Клаусом расположившись по разным сторонам стола наблюдают за тем, как она разливает черную энергию по кружкам. Он понимает, что вряд ли сможет сделать хотя бы глоток, но еще он понимает, что ей нужно чем-то занять руки, поэтому позволяет Кэй зажечь огонь, выставить турку на плиту и достать чашки. Удивительно, как все эти долгие часы они понимают друг друга без слов. Поразительный пример коммуникации. Отец бы с ума сошел от восторга. Она выставляет перед ними две чашки, оставив свою на стойке у плиты, расстояние до которой кажется Пятому просто непреодолимым. Организм отказывает ему в малейшем приказе, а ноющая головная боль обещает остаться с ним до скончания веков, если он прямо сейчас не прикроет веки. Но Пятый не может себе этого позволить. Не сейчас. И поэтому он продолжает следить. За тем, как стеклянный взгляд Кэй натыкается на брошенную на столе упаковку маршмеллоу. В ее глазах даже мелькает ясность. На секунду, на один нервный спазм в стрелках часов, на взмах ресниц и упавшую каплю воды в раковину. Слабый отблеск чего-то очень давно забытого, затем она словно тушуется и снова прячется в невидимом для них убежище. Это всё ты виноват. Клаус тянет к ней свою руку: на запястье болтается пластиковая ленточка из больницы. Она, кусая губы, качает головой из стороны в сторону, а затем произносит очень тихим голосом: – Я останусь у вас, хорошо? Нет сил… ехать домой. Ты уже часть этого дома. Разве ты не чувствуешь? И сказанное ею не нуждается в одобрении. Она лишь кивает, словно отвечая на свой вопрос за них. А затем подходит к Клаусу и наклонившись, прикрыв веки, мягко целует его в лоб. В этот момент всё осознание, неподъемный груз вины и кошмара проступают на его лице так явно, что Пятый почти чувствует исходящее от брата отчаянье. Но это лишь призрачные ощущения, которое сознание, находящееся в панике, пытается выдать за действительность. Ты не чертов эмпат. И она не разбрасывает энергию во все стороны. Хватит заниматься самообманом. Прекрати. Кэй оборачивается на пороге кухни и смотрит прямо Пятому в глаза. Он с готовностью встречает этот взгляд, лишь надеясь на то, что он не выглядит так же жалко, как Клаус сейчас. Кто-то из них двоих должен вселить в неё уверенность в том, что всё будет в порядке. Кто-то должен тебе соврать. – Я.. буду в твоей комнате. – …как доверяешь мне, как находишь общий язык с моей сестрой, как абсолютно беззастенчиво лезешь в мою жизнь... – Да. Когда через двадцать минут которые они проводят с Клаусом в абсолютной тишине, Пятый оказывается в привычных, исписанных своим же почерком стенах, Кэй завернувшись в плед тихонько сопит. Лицо её расслаблено, и в свете от настольной лампы видно, как во сне трепещут её ресницы. Пятый выдыхает, испытывая невероятное облегчение (она здесь, с тобой), а затем осмотревшись, прислушавшись к самому себе и не найдя не единого протеста снимает опостылевший пиджак и делает шаг. Шаг к ней. * * * Клаус будит его утром. Выдергивает из мутного тумана сна, который не приносит и толики облегчения или отдыха. Номер Четыре просто трогает его за плечо, и Пятый тут же открывает глаза. Кэй совсем уж расслабленно обнимает его за талию, комкая в пальцах край его серой футболки – на ее запястье проступают темные отпечатки его пятерни. Пятый проводит ладонью по своему лицу, снимает сонную пелену и поднимает глаза на нависающего над кроватью Клауса. Он возвышается над ними как худые стеклянные небоскребы в центре их города, увешанные яркой рекламой и телеэкранами. Его рубашка ядовито-зеленого цвета режет взгляд. Клаус переминается с ноги на ногу и вертит в изящных пальцах мобильный телефон, вспыхивающий экран с часами и фотографией Кэй с подругами то появляется в поле зрения Пятого, то исчезает под ладонью. Пятый вскидывает брови в немом вопросе. Клаус обводит взглядом сопящую Кэй и указывает головой в сторону коридора. Пятый, закатив глаза кивает и выскальзывает из теплой постели, оставляя непотревоженную шорохом Кэй одну. Они молча спускаются на кухню. С каждым сделанным вперед шагом Клаус нервничает всё сильнее. Пятый отмечает его дерганные движения, как он бормочет что-то себе под нос, как прячет и тут же достает снова телефон из кармана черных джинс. Уже проходя по основному коридору, Пятый понимает, что показалось ему неестественным в столь ранний час – Клаус был на улице. От него пахнет утренней свежестью и дождем, а жесткая ткань кед выглядит влажной. Как и волосы, которые он неустанно поправляет раз за разом. Заходя на кухню, Пятый прячет руки в карманы пижамных штанов и опирается на дверной косяк: живые воспоминания танцуют в его сознания в середине комнаты. Все эти поцелуи, кексы на день рождение, свет настольной лампы и кровоточащая рана. – Что… – он собирается подтолкнуть брата к беседе. Клаус обрывает его тем, что бросает на широкий стол тяжелую связку с ключами. Брелок в виде буквы «G» призывно поблескивает каждым, вклеенным в металл, стразом. – Джил, – Клаус подводит итог. – Джил? – Пятый переводит недовольный взгляд на Клауса. – Я был у Джил. – Безумно рад слышать, что в такую рань, когда прошло меньше суток после того, как в реанимации фактически зафиксировали твою клиническую смерть, ты нашел силы побывать у какой-то Джил, – Пятый скрещивает руки на груди. – Рад, что она не накачала тебя наркотой и не довела до финала начатое. Что еще? Клаус отворачивается, отходит к окну и упирается обеими руками в подоконник. Пятый впивается взглядом в напряженную спину, одновременно с тем пытаясь прислушаться к особняку, уловить хоть какое-то движение или шорох. – Я не… – Клаус натужно выдыхает. – Плевать. Сейчас вообще плевать, что ты там думаешь по этому поводу. – Замечательно, – Пятый фыркает. – Что еще? – Не жди от меня извинений. Я в курсе, что произошло вчера, – бормочет Клаус оборачиваясь. – Я был участником. – Что-то более очевидное могло вылететь из твоего рта? – Пятый отводит взгляд в сторону. Он скользит им по кухонным шкафам, зло усмехается, ищет ответы, подсказки. Ищет хоть что-то, что станет вектором или линией. Пятый не знает, что делать дальше. Он вообще смутно понимает, как теперь быть и что принесут даже следующие пять минут. Номер Пять почти готов принять и признать вслух то, что всё это максимально далеко от понятия «порядок». Спустя время, вспоминая этот утренний диалог, он будет знать, насколько тяжело было Клаусу не огрызнуться и не развернуть очередное поле боя, но пока он только злится. Раздражение разрастается в нем, не щадя измотанную нервную систему. – Бесполезно, – шипит Клаус, подходя к столу и подхватывая ключи. – О чем я только думал. Молчи. Молчи. Молчи. С десяток ядовитых ответов крутятся у Пятого на языке. Мысленная тирада оформляется в ровный строй аргументов, фактов и оскорблений, которые готовы по первой команде обрушиться на стоящего перед ним брата. Пятый сжимает руки в кулаки, впивается короткими ногтями в ладони, пытаясь отрезвить себя этой ничего не значащей болью. Клаус прячет связку ключей в карман и в свете дня мелькает все та же больничная лента на его запястье. – У вас в семье вообще не принято рассказывать о чем-либо. – Больница для тебя что, выдумка? – Нет, мы не сможем. Говорить здесь не о чем. – Ну конечно же. Мы же так здорово болтаем о насущном каждый вторник. – Она пришла ко мне и была со мной, понятно? Говорила со мной, когда я этого хотел. Молча сидела рядом, когда я не мог и двух слов собрать. Переживала это со мной. Она все время была рядом, ничего не прося взамен. Пока я был здесь, с тобой. Пока я, как последний идиот, думал, что могу понадобиться тебе. Потому что мы – семья. – Ты не можешь! Ты что с ума сошёл? Нет, нет, нет! Спаси его! Пятый, пожалуйста! Пятый выныривает из болезненного водоворота воспоминаний, когда Клаус задевает его плечом, выходя из кухни. Пятый прикрывает глаза, стараясь заглушить разрывающуюся внутри головы Кэй. Он отлипает, почти отталкивает сам себя от деревянного косяка и выглядывает в плохо освещенный коридор. Клаус твердой походкой удаляется в сторону лестниц. – Что с ключами? – бросает Пятый ему в спину. Клаус останавливается и обернувшись смеряет брата яростным взглядом. Давай без прелюдий. Иначе мы точно оба будем мертвы. Номер Четыре улавливает атмосферу, поэтому оставляет свои колкости при себе. Сглотнув горькую от количества выкуренных сигарет слюну, Клаус достает ключи из кармана и звенит ими в воздухе. – Я взял телефон Кэй. Набрал Джил. И получил ключи от дома. – Дома? – Мы могли бы съездить к океану, знаешь? – Я просто подумала, что это было бы здорово. Не из той психологической чуши о смене места, а просто здорово. Всё внутри Пятого замирает. Покрывается коркой тонкого льда. Отравленные мысли вмерзают в подкорку, и он чувствует себя безоружным. Он даже не подумал об этом. Даже не предположил, что это хоть как-то может помочь. Иногда ответ на сложный вопрос – самый простой. – Сейчас? – он смотрит Клаусу прямо в глаза. – Другого времени и не найти вовсе. Пятый, подавляя растерянность от забытого ощущения кивает, а Клаус грустно улыбается. Откуда-то из глубин дома доносится оклик Кэй. Она зовет их обоих. * * * Клаус забрасывает несколько рубашек в дорожную сумку. Он нервничает и на самом то деле не знает за что взяться. Под пристальным взглядом сидящего на подоконнике Бена он исчезает в злосчастной ванной и позвенев склянками появляется на пороге комнаты с зубной щеткой и бутылкой Листерина. Сигарета, оставленная в керамической пепельнице на краю тумбочки, тлеет в одиночестве и дым причудливыми серыми струйками поднимается к потолку. Клаус останавливается перед раззявившей пасть сумкой, смотрит на разноцветный ворох рубашек в её глотке и опускает руки. Бен поправляет черный капюшон худи и, устроившись поудобнее закидывает ногу на ногу. Клаус наконец бросает щетку прямо в вещи и поднимает растерянный взгляд на брата. – Всё ужасно, да? Бен удивленно приподнимает брови. Клаус отправляет бутылку с ополаскивателем для рта вслед за щеткой и присаживается на кровать. Он наклоняет голову и зарывается пальцами в волосы. – Всё сносно, – Бен подбадривающе улыбается. – Вы справитесь, я думаю. Ты справишься. – Ха-ха, – Клаус качает головой. – Просто посмотри, что мы натворили. – Мы много чего натворили. Но это то, – Бен переводит взгляд на замершую на пороге Кэй, – это то, что вы можете исправить. Кэй пустым взглядом осматривает сгорбившегося Клауса, а затем поднимает руку и тихонько стучит костяшками пальцев о косяк. Номер Четыре тут же встрепенувшись поднимается с кровати и делает несколько поспешных шагов к ней. – Кэй. – Там Пятый… – она не смотрит на него. – Кажется уже извелся от ожидания. – Да, конечно, идем, – Клаус хватает сумку и оборачивается к Бену. Бен кивает, одобряя каждый его шаг, и Клаус, чувствуя эту поддержку, сдерживает зарождающийся внутри всхлип. В носу неприятно щипает, и он хмурится, отгоняя щемящий порыв. Кэй отступает в тень коридора, когда он тянется к ней желая обнять. – Кэй… – Клаус обескуражен. – Пойдем, – просит она тихо. – Клаус! – Бен окликает вышедшего вслед за Кэй брата. – Провожу вас, так уж и быть. Номер Четыре замедляется и позволяет Бену нагнать их. Кэй плавным шагом спускается по лестнице, в просторном холле Пятый уже встречает их, открыв дверь на улицу. Он цепким взглядом следит за девушкой, будто она в любой момент может достать пистолет из кармана огромной толстовки Клауса и оставить свои мозги на стенке. Клаус останавливается у самой первой ступеньки и обращает к Бену всю свою беспомощность. Бен кладет руку на его плечо и мягко подталкивает его вперед. – Это пройдет, – он первый делает несколько шагов по лестнице. – И я буду рядом, если ты вдруг забыл. А если нет? О расположении в машине не возникает не единого вопроса. Пятый занимает водительское место, Бен располагается рядом с ним, а Кэй ныряет на заднее сиденье вместе с сжатым в руках пледом. Они продолжают работать молчаливым механизмом, предназначенным для чтения мыслей друг друга. Клауса не покидает ощущение, что в каждом из них за сутки выросли плотины, которые без остановки копят слова и мысли, наполняя их нутро. И ему страшно. Он слишком хорошо представляет, что будет если дамбу Гувера разнесет в щепки. Клаус думает, что больше всего эта гнетущая тишина давит на Пятого, потому что, проехав три или четыре квартала он видит, как брат тянется к магнитоле на приборной панели. Тихая музыка местной радиостанции тут же заполняет салон, накрывая мягким покрывалом шипы, которые, казалось бы, прорастают в каждом из них. Клаус долго смотрит в окно, провожая взглядом прохожих. Он с жадностью впитывает в себя каждый рекламный щит, яркую витрину и людей в разноцветных куртках. Клаус насыщается городом и пространством, не боясь уткнуться в знакомый силуэт. Не опасаясь столкнуться с наполненными болью и ужасом глазами и потерпеть крушение. Ничего кроме полноценной свободы, которая расправляет в нем свои крылья. И всё это ты, Кэй. Я уверен. Вряд ли это сделал кокаин или старушка Смерть, или я сам. – Почему ты выбираешь это место, когда просто можно попросить меня… – Ты в порядке? - Но она не может мне помочь. Я бы хотел забыть, а она не может этого мне предложить. Она старается, но она не может. – Ты снова это сделала. Пятый, окончательно отгородившись от них прекращает бросать хмурые взгляды в зеркало заднего вида и полностью посвящает себя дороге. Его внутреннее состояние выдает разве что слишком цепкая хватка руля и то, что он, забываясь превышает скорость игнорируя дорожные знаки. Кэй сидит рядом с Клаусом. Завернувшись в толстовку и плед она, прижавшись лбом к подрагивающему от езды стеклу так же, как и Клаус наблюдает за городом. Уверенность, что теперь она видит там что-то совершенно отличное от того, что видит он не покидает его ни на минуту. Небоскребы, многоэтажки и обычные дома сначала редеют, а затем и вовсе остаются позади, когда одна из струн, натянутых внутри Клауса, лопается с громким щелчком. Клаус вытягивает руку в сторону и на секунду запутавшись в пледе все же находит предплечье Кэй и привлекает её внимание. Она переводит на него свой рассеянный взгляд и ему кажется, что он видит, как в уголках её глаз копятся слезы. Бен оборачивается к ним, но Клаус не обращает на него внимания, пытаясь почувствовать подругу. Ничего. Совсем-совсем ничего, Кэй? Кэй поддается его движениям словно тряпичная кукла. Клаус радуется и этому. Он подтягивает ее к себе, прячет под своей рукой, прижимает щекой к груди. Она напрягается под его прикосновениями, каменеет и сжимается, защищаясь. Клаус закусывает внутреннюю сторону щеки, обнимает ее крепче и снова обращает взгляд к окну. Пятый выводит машину на прямую дорогу к их месту назначения и прибавляет скорости. Деревья за стеклом превращаются в причудливую зелено-желтую ленту. Кэй вдруг шевелится под его руками: устраивается, шуршит пледом, прячет нос в складках воротника рубашки и… Расслабляется. Едва заметно. Но для Клауса достаточно и этого. Он, поджав губы наклоняет голову к ней, свободной рукой убирает распущенные волосы в сторону и прижавшись к её брови шепчет: – Прости. * * * Они пропускают закат. Опаздывают на несколько минут не успев увидеть, как горизонт пожирает огненный диск. Кэй даже ухмыляется, услышав шуточные сетования Клауса по этому поводу, но как только она обращает свое внимание на встречающий их дом улыбка её гаснет, и она молча идет открывать дверь. Они быстро исследуют две спальни, ванную комнату и гостиную. В конечном итоге все трое сталкиваются на просторной кухне, и Клаус про себя отмечает, что сейчас, в сумерках Кэй всё больше напоминает ему странствующего призрака. Бледное, почти прозрачное приведение, полностью отданное печали и отчаянью. Он с горечью понимает – мысль о том, что как только они приедут к океану всё как рукой снимет была просто идиотской. Пятый щелкает электрическим чайником, а Кэй открывает полупустой холодильник, когда Клаус подходит к панорамным окнам кухни. Они выходят на пустынный пляж и океан. Бескрайний. Широкий. Абсолютно безразличный к их бедам. Манящий своим спокойствием. И раны внутри него начинают затягиваться. Медленно, почти неощутимо. Но Клаус чувствует эту силу. Океан делится ею с ним даже сквозь толстое стекло. Он не может устоять, снимает кеды, бросает что-то через плечо… – Я сейчас. Нет, я не сейчас. …и дергает за невзрачную ручку двери. Соленый бриз тут же бросается к его ногам. Шум мерно накатывающих волн заглушает все его мысли и тревоги. Клаус вдыхает эту искрящуюся силу и смело шагает вперед. * * * Океан призывно шумит. Серебристые волны накатывают на песчаный берег одна за другой. Перед ними раскидываются мили пустынного пляжа: ничего кроме песка, ковыля и соли. Всё как она и обещала. Пятый несколько минут всматривается в спину Клауса, который сидит в расслабленной позе и изучает тонущий в серости горизонт. До первых звезд, которые вспыхнут и станут для всех моряков путеводным полотном остается совсем немного времени. Пятый делает глубокий вдох и тело его заполняется этим соленым влажным воздухом. Ветер треплет его волосы и пиджак, а рубашка Клауса и вовсе напоминает парус. – Оказывается, этот паскудник всегда был под боком, – говорит Клаус не оборачиваясь. Пятый делает несколько шагов вперед и опускается на песок рядом с братом. – Океан? – Да. Клаус зарывается пальцами в песок и прикрывает глаза. Пятый тут же берет на себя его обязанности и принимается за изучение горизонта. У самого его края, в подступающей мгле виднеется несколько чаек, которые парят, ловя потоки ветра. – Всё прекратилось, – сообщает Клаус, открыв глаза. – Все эти ужасы и кошмары. Просто кончилось. Всё это… Она словно перезагрузила меня. Теперь… сила работает как нужно, я думаю. Остался только я и Бен. – Здорово, – Пятый не может удержаться от едкого сарказма. – Стоило только пережить клиническую смерть и вывести эмпата из строя. – Не говори так. И ты не знаешь… – Да, Клаус, – Пятый прерывает его грубо, – я не знаю. Это так. Пятый поворачивает голову к стоящему неподалеку дому. Через большие стеклянные окна видно, как Кэй в теплом свете кухни открывает бутылку вина и наполняет один бокал. За ее спиной на плите от металлической кастрюли поднимаются причудливые клубы пара. Клаус шумно выдыхает через нос и отсчитав несколько набегающих волн произносит: – Я не это хотел сказать. – Без разницы. – Пятый. Пятый отслеживает, как Кэй прихватив с собой бокал открывает дверь и выходит на улицу. Она видит их, он знает, но подходить даже не думает. Она присаживается на деревянные ступеньки, оставляет бокал рядом с босыми ногами и в воздухе вспыхивает огонек зажигалки. – Я зря каждый раз делал вид, что всё, что происходит с тобой – пустое, – Пятый сбрасывает с себя наваждение, отворачивается от щемящей внутри грусти и возвращает себя океану. – Что то, что произошло в последние полгода – нормально. –Ты, – Клаус фыркает, – ты говоришь так, потому что Кэй пострадала, и я в этом виноват. А ты чувствуешь вину, за то, что недосмотрел очевидного. Или как обычно не смог править миром и контролировать всё вокруг. По тебе это больно бьет. Пятый усмехается. Привычная злость уже показывает в нем первые клыки. И это предает ему уверенности. Проталкивает давно гулявшие в голове слова в глотку. Он готов захлебнуться ими, но они спокойно выходят наружу, не принося ему мучений. – Я говорю так, потому что чуть одним днем не лишился брата и… – И? – Клаус перебивает его. Нагло и требовательно. – Чего ты хочешь? – Брата и.…? – Клаус поворачивается к нему. – Не надо складывать все в один ящик, Клаус, – огрызается Пятый. – Не твоя выходка, так она бы кинулась спасать кого-то ещё. Её потеря вопрос времени. Брови Клауса взлетают вверх. Затем он щурится, а спустя секунду начинается смеяться. Отрывисто и зло. Кэй всё продолжает сидеть на ступеньках: выпускает в небо струйку серого дыма и тянется к бокалу. – Ну и лжец же ты, Пятый, – Клаус усмехается. – Это почти также гадко прозвучало, как когда ты сказал, что она делила со мной дозу. – Моё умение вести нормальную беседу заканчивается прямо сейчас, – уведомляет брата Пятый. – Прекрасно, – Клаус закатывает глаза. – Мы никогда не могли вести нормальные беседы. Так что лучше бы тебе сразу заткнуться. – Думаю, она будет расстроена, если я принесу твой хладный труп к ужину. – Думаю, здорово, что ты беспокоишься о том, что она будет расстроена. Они сверлят друг друга взглядами на протяжении минуты. Пятый качает головой и поднимается. – Заткнись. Получается беззлобно. Он будто признает свое поражение. В попытках хоть как-то защититься Пятый отряхивает несуществующий песок с колен и идет в сторону дома, где свет отпечатывает ровные золотистые квадраты на земле. Клаус нагоняет его быстро. Щелчком выбрасывает окурок истлевшей сигареты в сторону, поправляет растрепавшиеся волосы. – Я, – театрально начинает он, прижимая руку к груди, – прощаю тебя. – Что в слове «заткнись» тебе не понятно? – шипит Пятый, останавливаясь у ступенек. Кэй уже в доме. Сидит на высоком барном стуле и бесцельно перелистывает какую-то книжку. От страницы к странице. Отрешенный взгляд даже не скользит по строчкам. Пятый окончательно замирает, спотыкаясь о невидимый барьер. Не так. Это должно было сгореть не таким пламенем. Он должен был снова пойти кровавой дорожкой, и ей бы это надоело, он должен был сотворить новый апокалипсис из песка и пепла, он должен был заскучать и увязнуть в каком-то стрип-баре в объятиях виски и помады. Или как там это было раньше? Со всеми этими случайными прохожими, которые мелькали перед его глазами, пока он прыгал с винтовками из одного года в другой. Они вечно находили чужой запах на его рубашках, окровавленные пиджаки, закопченные турки и его скверный характер. Сгорали под волнами его агрессии и эго, растворялись в кислоте безразличия. Это все должно было кончиться так же. Одним днем, слезами и звонкой пощечиной. Кэй не могла стать живым шрамом прямо у него в груди. Но стала. И теперь он терял её так явно, так быстро, что что-то в нем вопило от ужаса. Он даже не нашёл её толком в этой тьме, а уже упустил. Я не знаю, что мне делать. Скажи мне, что? Клаус стоит на пару ступенек выше, оборачивается, поднимает голову к небу. Первая звезда уже подмигивает ему, обещая провести его, куда бы он не пожелал. Пятый почти заносит ногу для следующего шага, когда Клаус говорит, не глядя на него. – Это пройдет. Я обещаю. – В какой момент ты преисполнился этой буддисткой мудростью? – ощетинивается Пятый. – Не рекомендую этот метод, – Дерзит Клаус. – Еще одной сестры, эмпата и чокнутого отца нет в запасе. А наркотики ты и вовсе не приемлешь. Пятый смотрит на него так, будто не верит в то, что он это сказал. – Ты… – О, теперь ты знаешь, как я себя чувствую, когда ты говоришь всякие гадости, – Клаус хватается за ручку двери. – Туше. По лицу вижу. – Придурок, – цедит Пятый. – Вот поэтому, – с назиданием говорит Клаус, – тебе стоило просто поверить мне на слово. Это пройдет. Клаус открывает дверь на кухню раньше, чем Пятый успевает преисполниться злостью и сказать что-то еще. Кэй отрывается от книги и смотрит сначала на проходящего мимо Клауса, а затем на Пятого. – Всё в порядке? – спрашивает она. Нет. – Да. * * * Пятый просыпается на рассвете. Серебряная дымка и первые лучи еще не взошедшего солнца насыщают волны светлым изумрудным цветом. Это первое, что он видит. Окна их с Кэй спальни выходят прямо на песчаный берег. Его тело пробирает легкая дрожь – по комнате гуляет сквозняк, и он, сонно щурясь, переворачивается на другую сторону планируя подтянуть к себе теплый бок Кэй и сбившееся одеяло. Её не обнаруживается в кровати и комнате. Пятый приподнимается на локтях осматривая пространство. Чувство липкой тревоги тут же расползается в нем, прогоняя остатки сна и спокойствия. Пятый спускается с кровати и подходит к окну. Вдалеке в туманном рассвете он видит знакомый силуэт. Кэй сидит у самой кромки воды. Пятый поправляет пижамные штаны, проходится рукой по волосам и прихватив лежащий на полу плед выходит на свежий воздух. Пока он подходит к Кэй в его сознании вспыхивают десятки кошмаров. Он не чувствует её и это пугает. Потому что ему кажется, что ничего уже не вернуть назад. Никогда. – Я могу всё, что угодно. – Да, например прийти сюда. А кстати зачем ты... пришел? – Потому что мне страшно. Когда-нибудь он научится признаваться самому себе во всех своих слабостях. Когда-нибудь он вспомнит, что он обычный человек, а не титан, которому подвластно всё на свете. Когда-нибудь он примет это. Но не сейчас. Сейчас Пятый твердым шагом идет к Кэй, и ноги его утопают в ледяном песке. Ветер обнимает его голый торс, пуская по телу тысячи мурашек, треплет его штаны и волосы. Пятый чеканит шаг, сжимая плед в кулаке все сильнее. С каждым шагом отрицать отчаянье и тревогу становится все легче. Ложь самому себе всегда давалась ему очень хорошо. Но как только его взгляд фиксирует на Кэй верх его серой пижамы что-то ломается в нем. С оглушительным треском. Потому что это…. Всё ты виноват. И ты сделал это. С ней. С ними. С собой. Пятый набрасывает на острые плечи Кэй плед и не решается сесть рядом. Она никак не реагирует на то, что он пришел. Продолжает изучать горизонт океана, который будто умирая под ее мертвой и пустой энергией заставляет живые волны обратиться в штиль. Вокруг становится очень тихо. Пятый не слышит ни чаек, ни звука прибоя, ни самого себя. Вопрос, который в этой кричащей тишине звучит слишком громко, тоже задает не он. Потому, что он не смог бы его задать. Проще застрелиться. Но он говорит. Его язык шевелится, а связки рождают звук. – Всё в порядке? Он слышит выстрел. Видит расцветающие и благоухающие кровью пионы. Чувствует соленые слезы на своих губах. Кэй отвечает. Таким же треснувшим, чужим, никому из них незнакомым голосом. – Да. /FIN/