Вечная Ночь

      Даламар медленно поднялся, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы, обжигая бледную кожу. Смахнув их рукавом, эльф вдруг рассмеялся, чувствуя подступающее отчаянье. — О, ты воистину жестока… — прошептал он, обращаясь непонятно к кому в этой бесконечной пустоте. Никто не откликнулся, и жестокие слова тихим звоном растворились вдали, вновь оставляя его одного в тишине.       Это место медленно сводило с ума, заставляя верить в каждую иллюзию, пеленой тумана обволакивая сознание; мысли исчезают в пустоте и тихом шорохе серого песка под ногами. Время больше невозможно ощутить, и ученик, словно кукла, лишь идёт вперёд, с каждым шагом будто теряя себя, будто бы уже целую вечность блуждая по этой пустыне.       Каждый следующий шаг даётся всё с большим усилием, кажется, что пески затягивают его, заставляют замереть на месте и навсегда слиться с холодной серостью пустоты, но ученик упрямо идёт, помня лишь об одном.       У него есть цель, и нельзя забыть о ней даже на секунду, нельзя больше поддаться тихому шороху и глупым играм. Были ли у него уже такие мысли? Он не знает. Даламар уже не знает ничего, не верит даже своим мыслями, ими так легко управлять здесь, так легко заставить его увидеть что угодно, чудовищно реальными кошмарами заставить эльфа малодушно повернуть назад.       Так легко.       Очертания гор давно исчезли вдали, единственный маяк и надежда в пустоте. Бескрайняя пустыня сливается с небом, таким же серым и равнодушным, таким нереальным и настоящим. Таким одинаковым.       На рябь тумана вдали Даламар не обращает внимания, и лишь когда ног касается холодная бело-серебристая пелена, вздрагивает, открывая глаза, пусть это и бесполезно, под закрытыми веками всё равно виден серый туман. На пустом песке видны чьи-то следы, и тёмный эльф срывается на бег, надеясь, что хоть это не будет лишь очередной иллюзией, что он наконец достиг цели, что этот кошмарный сон наконец закончится.       Истерический смех срывается с губ, и ученик падает на колени перед изломанным телом учителя. Это он, он, Рейстлин, Даламар наконец нашёл его, и теперь, теперь всё закончится, больше он не будет сходить с ума от бесконечного повторения одного и того же. — Шалафи, — срывающийся шёпот, будто бы не его голос, но сейчас это не имеет значения, сейчас есть лишь он, тот, кого тёмный эльф уже и не надеялся увидеть. — Я нашёл тебя, прошу, очнись, я же знаю, ты меня слышишь, прошу, шалафи…       Тонкие пальцы судорожно сминают мантию на плече Маджере, другой рукой ученик легко убирает волосы с лица архимага, мягко касаясь чужого лица, чувствуя слабое прерывистое дыхание. — Шалафи, прошу, помоги мне, — Даламар тихо шепчет, будто боясь снова оказаться один в этой пустоте, будто боясь спугнуть такое реальное видение. — Прошу, очнись, я смогу тебя вытащить…       Одна только мысль о том, что придётся нести учителя к горам или, ещё того хуже, вернуться одному, заставляет тёмного эльфа вздрогнуть и сильнее сжать пальцы на плече учителя. Смех снова срывается с губ, и ученик на секунду закрывает глаза, стараясь успокоиться. Он не может сдаться, только не сейчас, только не когда он так близок к цели.       Рейстлин слабо выдыхает и приоткрывает глаза, мутным взглядом смотря на ученика, не узнавая его, желая лишь снова погрузиться в пелену сна. — Шалафи! — такой близкий шёпот заставляет напрячься и слабо оттолкнуть протянутую руку, морщась от возвращающейся боли. Зачем его зовут? Здесь так спокойно, такой желанный отдых, так зачем же уходить куда-то, зачем снова возвращаться в полный боли мир?       Глаза снова закрываются, но архимаг чувствует прикосновение холодных пальцев к своей руке и слышит тихий, срывающийся голос: — Шалафи, прошу, не уходи… нет, прошу, ты должен помочь, после я уйду, если ты захочешь, мне нужно лишь одно слово, — и столько боли в этом отчаянном шёпоте, столько надежды, что он уже не может просто забыться сном, оставляя это потерянное существо совсем одним в этой пустыне.       Веки с трудом разлепляются, не желая слушаться хозяина, но Рейстлин всё же вновь открывает глаза, пытаясь сесть. Эльф — судя по острым ушам и проскальзывающему слову, значение которого никак не удаётся вспомнить — помогает ему приподняться и с надеждой смотрит на архимага. — Кто ты? — от, казалось бы, невинного вопроса, эльф вздрагивает и дёргает плечом, будто отгоняя неприятные воспоминания. — Ты не помнишь меня?.. — тихо выдыхает он, опуская голову. — Шалафи, ты не помнишь меня? — голос снова срывается почти до шёпота, и эльф отдёргивает руку от ладони Маджере, будто бы обжёгшись. — Шалафи, — тихо произносит архимаг. Значение слова всё ускользает от него, оно кажется таким знакомым, но смысл его ускользает, и Рейстлин лишь повторяет вопрос: — Кто ты? — Даламар, я Даламар, твой ученик, шалафи, пожалуйста, скажи, что это шутка, ты не мог забыть, прошу, нет, это неправда, этого не может быть… — эльф сбивчиво шепчет, не решаясь говорить громче, будто преступлением будет нарушить царящую тишину и спокойствие пустыни. Неожиданно голос его твердеет, и «ученик» вскидывает голову, смотря прямо в глаза Рейстлина. — Прошу, шалафи, мне нужно лишь имя. Я могу нас вытащить, но заклинание древнее, оно требует истинное имя мага.       Маджере лишь тихо смеётся, удивляясь глупости эльфа. Пусть тот и назвался его учеником, даже — тем более — ученику он не доверил бы свою жизнь и свободу. — Маире, — вдруг тихо произносит эльф, смотря прямо в глаза учителя, и в полных отчаянья карих глазах архимаг не видит ни капли лжи. — Моё имя. Я теперь в твоей власти, шалафи. Ты можешь проверить. И мои слова тоже.       Эльф так доверчиво смотрит на него, и Рейстлин решается. Усмехнувшись, он осторожно касается сознания «ученика», и тут же утопает в бесчисленном вихре цветных воспоминаний. Он видит все мысли, все чувства эльфа, будто бы сам переживает их. И когда в воспоминаниях появляется он сам, Маджере поражённо выдыхает, чувствуя весь страх, боль и любовь, переполняющие его. Он начинает вспоминать.       Когда воспоминания касаются секунд на крыше Башни, Даламар усилием пытается вытолкнуть архимага из своих мыслей, не желая показывать, что было после. Маджере лишь усмехается, успевая ухватить обрывки воспоминаний, и тихо произносит: — Что же… верный мой ученик, — тёмный эльф вздрагивает от этого обращения, но Рейстлин не обращает внимания, продолжая свою речь: — я увидел твою безграничную преданность… но прекрасно знаю, чем она может обернуться. Начинай заклинание, — приказывает архимаг, с улыбкой наблюдая за отчаянной радостью Даламара. — И очень надеюсь, что я был хорошим учителем, поскольку лишь одна ошибка — и мы останемся здесь навсегда, а там — там нас уже не вспомнят. — Ты был прекрасным, шалафи, — быстро произносит эльф, но тут же, поняв двусмысленность фразы, отворачивается, однако Маджере замечает его смущение.       Сосредоточившись и выкинув из головы все лишние мысли, Даламар чуть поднимает руки ладонями вверх и медленно, поначалу тихо, начинает выпевать слова древнего заклинания. Его голос, кажется, заполняет всё пространство, постепенно становясь громче и даже, кажется, увереннее. Развернувшись, ученик, ни на секунду не поколебавшись, опускается на колени перед учителем, прикладывая ладонь к его груди, и архимаг, сам того не желая, тихо шепчет: — Ардиин…       Серебристый свет будто стекает с ладоней эльфа, и он, прикрыв глаза, вновь начинает петь тихо, почти убаюкивающе. Яркое сияние слепит глаза, но Рейстлин продолжает смотреть, как медленно искажается пустыня вокруг, освещённая серебром.       Это магия Солинари, Маджере узнаёт её за мгновение до того, как все звуки пропадают, обрываясь на последней высокой ноте, и вокруг вновь наступает непроглядная темнота.