Naws kcalb

      По узкому коридору, освещенному тусклым светом ламп, углубленных в выбеленный потолок, разносится стук быстро приближающихся шагов. Края не до конца застегнутого белого халата развиваются, а руки, покрытые сетью глубоких морщин, пытаются изо всех сил удержать выскальзывающую папку. Прерывистое дыхание и тихий периодический кашель нарушают тишину, окутывающую со всех сторон. Пальцы слишком резко скользят по маленьким кнопкам, набирая пароль, и мужчина не выдерживает. Его начинает буквально трясти от волнения, когда дверь в очередной раз не поддается, а панель справа загорается раздражающим красным, который словно напоминает о надвигающемся.       Еще одна попытка и панель загорается зеленым, стальная дверь раскрывается в приглашающем жесте и мужчина поспешно заходит внутрь. - Только бы успеть, - с бесконечной надеждой в глазах и голосе произносит мужчина, быстро переключая кнопки на обширной панели и заглядывая в монитор одного из компьютеров.       И без того тонкие губы поджимаются в линию, а указательный палец останавливается в нескольких миллиметрах от кнопки, освещающей помещение, погруженное в темноту, неоновым мигающим светом. На лбу собираются капли пота, стекающие к вискам, а в горле предательски пересыхает, словно в пустыне на солнцепеке. Одно движение, от которого зависит так много. Приказ, которому нельзя не подчиниться. Мужчина буквально ощущает присутствие смерти за собственной спиной, что нависла над ним грозовой тучей, как сердцебиение замедляет свой ход, практически останавливаясь, а кровь в жилах стынет от липкого холода, прошедшего вдоль позвоночника.       Одно нажатие и абсолютная тишина, последовавшая за ней. Экраны нескольких компьютеров вспыхивают ярко-красным, и мужчина оседает на пол, становясь на колени. Старческое лицо искажается болью, неверием, а после осознанием того, что произошло. Эмоции сменяют друг друга настолько быстро, что уловить их по отдельности практически невозможно. Дрожащие пальцы накрывают лицо, а по щекам стекают кривые, прозрачные дорожки горьких слез, скапливаясь на подбородке, стекающие по шее к вороту халата и пропитывающие белоснежную ткань насквозь.

***

      Глаза резко распахиваются, а перед ними все тот же серый, местами треснувший, потолок разваливающегося дома. Указательный и большой палец трут переносицу, а ослабшее после непродолжительного сна тело принимает сидячее положение. - Снова? – приглушенно доносится со стороны дверного проема. - Я уже начинаю привыкать к этому, - рука подростка, забитая чернилами до кончиков пальцев, тянется в абсолютной темноте к стакану с холодной водой буквально наощупь, а губы тянутся в легкой улыбке. – И, кажется, я больше не смогу лечь спать, Джун.       Чонгуку снова снился сон. Слишком реалистичный, слишком последовательный, такой же, как и всегда. А если точнее – такой же, как последние несколько лет. В них нет логики, между ними нет и не может быть связи, но Чонгук знает, чувствует – это не просто сны, а нечто большее. То, в чем только предстоит разобраться не нашедшему себя семнадцатилетнему парню. - Тогда, предлагаю наведаться к нашим, - с каждым словом голос становится четче, после чего резко переходит на шепот, когда кровать рядом с Чоном прогибается под тяжестью чужого тела. - Не думаю, что они спят.       Крепкие жилистые руки обвивают торс парня, пройдясь пальцами по едва ощутимым кубикам пресса через ткань однотонной футболки, и смыкаются в крепкий замок. Намджун по-хозяйски тянет Гука на себя и зарывается носом в русые, слегка выгоревшие на солнце волосы. - Ты пахнешь пеплом, - шепчет в макушку слегка осевшим голосом и ведет пальцами правой руки вверх, задирая майку все выше, задевает чужой сосок и останавливается на чужой шее, чуть сжимая ее. – Хочу придушить тебя. - Но не придушишь, - выдыхает Чонгук, выбираясь из чужой хватки и разворачиваясь лицом к Джуну. Пересев к тому на колени, Чон скрещивает ноги за его спиной, а руки укладывает на широкие плечи, наклоняясь чуть ближе к чужому лицу, подсвеченному совсем слабо пробивающимся через оконный проем светом звезд и выглянувшей из-за туч луны. - Нет, - кивает в подтверждение, переместив ладони на чужую талию, - потому что слишком зависим от тебя, - кивает и подается вперед, касаясь губ, что не принадлежат никому, кроме самого Чона. Губ, которые лишают остатка разума своей мягкостью и непорочностью. Губ, к которым может прикоснуться только Намджун. И мысль об этом убивает каждый раз как в первый. - Вроде мы собирались куда-то пойти, - улыбается в чужие губы Чонгук, обнимая Джуна за шею и чувствуя то, как хватка на его талии усиливается. - Разве? – издевательски тянет Намджун, утыкаясь носом в плечо Гука и ведя самым кончиком до мочки уха, ощущая легкую дрожь в собственных пальцах, вдыхая его природный запах едва слышимо и прижимая парня к себе еще ближе с особым трепетом. - Хочешь остаться? – запустив пальцы в светло-фиолетовые волосы, вопросом на вопрос отвечает Чон и откидывает голову, подставляя шею под едва ощутимые поцелуи, вместо которых хочется большего. Вместо которых Чонгук предпочел бы ярко-фиолетовые, синие отметины, которые будут сходить не меньше недели и отдавать тупой болью. Вместо которых предпочел бы легкое удушение и чужие клыки, разрывающие кожу. Только мысль об этом заставляет прикусить собственную губу в попытке скрыть неоднозначный вздох, прижаться к чужой груди максимально близко и едва заметно ерзать на чужих бедрах. Но ответить Намджун так и не успевает, когда Чонгук резко выбирается из чужой хватки и направляется в сторону двери вопреки своим желаниям. - Не сейчас, - чуть тише добавляет Чон в свое оправдание, прислушиваясь к посторонним звукам. – Это они, - выносит вердикт, слыша первый глухой стук с первого этажа. Затаив дыхание, всматривается в темноту, чувствует, как в груди закипает от тихого скрипа прогнивших досок. Первый выстрел и душераздирающий крик. Чонгук срывается в сторону лестницы, и приглушенно кричит в чужую ладонь, когда его силой оттаскивают в сторону небольшой кладовки. Кажется, прямо под ногами доносится детский плачь, мольбы о помощи и последние всхлипы, на фоне которых отчетливо хрустят человеческие кости. По щекам парня стекают слезы, он практически задыхается, не в силах вздохнуть от бездействия, беспомощности, но тихо следует по пятам Намджуна, не издав ни единого звука. - Мы бы не смогли им помочь, - тихо шепчет Намджун, и Чонгук верит. Послушно заходит вместе с ним в кладовку, бесшумно закрыв за собой дверь, и только когда звуки стихают, позволяет себе не сдерживать слез, положив голову на плечо Джуна. «И так каждый раз.»       Это 4 ночь за последние 2 месяца, когда Чонгук попадает в подобную ситуацию, по итогу оставаясь в живых. И каждая ночь хуже предыдущей в несколько десятков раз.       Тишина воцаряется только тогда, когда захлопывается входная дверь, держащаяся на добром слове, а тяжелые шаги удаляются вместе с едва слышимыми голосами. Тишина, насквозь пропитанная скорбью и запахом крови. Тишина, которую Чонгук ненавидит больше всего, которая бьет прямо под дых, опуская перед судьбой на колени с низко опущенной головой. «Почему именно я снова остался в живых, а не вы,» - мелькает в голове бегущей строкой, когда руки поднимают бездыханное тело 10-ти летнего мальчика с глазами небесного цвета, что навсегда приобрели стеклянный отблеск, когда на холодные посеревшие щеки падают прозрачные капли отчаяния, а пальцы бережно убирают прилипшие ко лбу волосы. «Я устал, я обязан защитить тех, кто все еще жив, обязан сделать хоть что-то…»

***

      Оглушающий треск разбившейся вазы заставляет замолчать всех, включая мужчину, лет пятидесяти семи, только что кричавшего на своих сыновей. - Чимин никуда не пойдет, - отчеканивая каждое слово, цедит сквозь зубы парень и, вытерев ладонь, испачканную в крови, о рукав белой рубашки, хватает за запястье рядом стоящего. - Ким, - только начинает мужчина, все-таки поднявшись с кожаного кресла, как его тут же затыкают. - Только попробуй назвать это имя, и я больше не стану прикрывать твою задницу, играя роль безобидного омеги, - взгляд из-под вьющихся черных волос говорит сам за себя.       Массивная дверь захлопывается одним рывком, и только тогда молчавший до этого момента парень поднимает взгляд на старшего брата. - Не стоило так злиться, Витэ, - взявшись свободной рукой за руку брата, идущего на этаж выше в бесконечном лабиринте коридоров, Чимин пытается привлечь к себе внимание. - Я не отдам тебя этим выродкам, - шепотом проговаривает Витэ, открывая дверь, около которой стоит двое прислуг, и только тогда отпускает руку Чимина, отметив собственную кровь на чужом запястье. - Господин, вам нужна помощь? – один из парней учтиво кланяется, но сделать шаг в сторону парней не смеет, опустив взгляд. - Нет, - дверь закрывается перед лицом парня, а сам Витэ тяжело выдыхает, проводя кровавыми пальцами по собственному лицу. – Как же они все заебали. Им что, мало меня? Мало согласия на все его прихоти?       Прикрыв глаза, Витэ раздраженно трет переносицу и проходит вглубь комнаты, опускаясь на край двуспальной кровати. - Рано или поздно мне придется уйти, - открыв тумбочку около туалетного столика и достав оттуда аптечку, Чимин присаживается около старшего брата. - Но не в шестнадцать лет, - взгляд, полный нежности, отчаяния и едва ощутимого страха цепляется за синие концы волос, тонкие пальцы тянутся к пухлым щекам брата, очерчивают едва видимую линию скул и заправляют чужие волосы за ухо. - Не в шестнадцать лет, Чимин. Я не позволю ни одному ублюдку прикоснуться к тебе. - Знаю, - выдыхает Чимин, заливая чужую ладонь перекисью, прикусывает нижнюю губу и тихо договаривает:- но не хочу, чтобы ты брал все на себя. Может, все же...сбежим?       Обрабатывая кожу вокруг небольшой, но достаточно глубокой раны антисептиком, Чимин старается контролировать пальцы, подрагивающие от волнения, сердце, грозящее вырваться из грудной клетки, и утыкается взглядом в бинты, лежащие рядом. - Нет, - коротко и ясно.       Другого Чимин и не ожидал, пусть и надеялся глубоко в душе на положительный ответ. Который раз он задает этот вопрос, а ответ остается тем же. Не смотря на то, что с каждым днем не становится лучше, не смотря на то, что оба находятся в шаге от пропасти, из которой выхода нет, не смотря на то, что оба несчастны. - Мы, кажется, обсуждали эту тему, - слишком ровно отвечает темноволосый, смотря из-под нависших кудрей в светло-серые глаза брата. - Скажи мне, куда мы пойдем? К изгнанным, которые выживают, перебиваясь с одного места в другое? Или же к падшим, которых за людей не считают? Мы живем в роскоши, безопасности, не зная голода и холода. И все, что от нас требуется - притворяться счастливыми, идя альфам навстречу. - Но это не жизнь, хен, - заклеив рану пластырем и кое-как перебинтовав ладонь поверх, Чимин не выдерживает, вытирает предплечьем влажные от слез щеки, и отводит взгляд в сторону, скрывая красноту вокруг глаз. - Я боюсь за тебя. Боюсь, что однажды ты не вернешься с очередного приема. - Глупый, ты же знаешь, что твой брат очень сильный омега, правда? - сердце сжимается, а на лице натянутая улыбка. Витэ не может гарантировать, что все будет хорошо, знает, что рано или поздно все измениться не в лучшую сторону, но сейчас он кладет свои огромные ладони на щеки младшего брата, проглатывая застрявший ком в горле, когда Чимин все же кивает, растягивая пухлые губы в кривой улыбке сквозь слезы, и подается вперед, касаясь чужого лба собственным. - Все будет хорошо, я всегда буду рядом с тобой.

***

      Вытерев ладони, пропитавшиеся за несколько часов кровью, о джоггеры, предплечье закрывает темно-карие глаза от палящего июньского солнца, а взгляд цепляется за что-то едва заметное на горизонте. Лицо скрыто самодельным респиратором из куска ткани, оторванного от майки, на плечах висит слегка растянутая боксерка, на груди красуется жетон с выгравированным именем "Морти", а на правом запястье висит десяток самодельных браслетов. Ему не впервой искать своих товарищей, странствуя по бескрайней пустыне. Не впервой зачищать местность от "праведников", плюя с высокой колокольни на какую-либо конспирацию.       Спертый горячий воздух проникает в легкие, когда под подошвой ботинок трескается стекло, а деревянная дверь разваливающегося дома все же слетает с петель от легкого толчка, подняв клубни пыли в нескольких метрах от парня, стоящего на коленях перед трупами таких же, как и он сам детей. - М-морти? - в больших глазах, полных слез и отчаяния загорается надежда, и сидящий до этих пор парень все же поднимается на ноги. - Иди в машину, Гук, - лучезарная улыбка, которая сродни солнцу, мгновенно успокаивает подрагивающего от озноба и длительной истерики Чонгука, возвращая ощущение реальности, и в то же время пугает до нервного подергивания стоящего позади Намджуна.       Морти всегда был немногословным и отчасти непонятым никем, но сейчас Намджун как никогда ощущает собственной кожей растущее напряжение, когда между ними сокращается расстояние до нескольких десятков сантиметров. Он не останавливается, не смотрит с презрением, не сжимает кулаки до побеления костяшек, не ведет и бровью, а лишь выдыхает "слабак", проходя мимо.       Все началось ровно десять лет назад, когда Намджун еще был полон энтузиазма и храбрости, а Хосок, младший Джуна на несколько лет, еще слепо верил в светлое будущее, в несбыточную идею счастливой жизни за пределами "цивилизации", которую так яро пропагандировал старший. Когда он еще верил в утопию, где они смогут жить без страха того, что сегодняшний день может стать последним. А после появился новый член в их семье, Чонгук, и многое изменилось.       Жизнь слишком несправедлива, кто бы что ни говорил. И так считает каждый из них. Каждый, кого жизнь прижала к самому дну, обрубив все концы к спасению. Каждый, кто не родился в этом чертовом мире альфой или же был изгнан за пределы "цивилизации людей". Всего одна ошибка повлекла за собой целую череду необратимых последствий, которые людям никогда не исправить, но даже так человек приспособился, научился выживать в новом мире, лишенном некогда принятых устоев.