Прыгай

— Прямо сейчас сваливать собрался? — Ями красноречиво развёл руками, и Юлиус услышал не менее красноречивое урчание желудка — не своего. Совесть кольнула его: «А ведь Ями всё это время был рядом, толком даже не ел ничего». — Не спорю, исчезнуть из дворца прямо сейчас было бы весьма заманчиво, но, во-первых, — Юлиус загнул один палец, — это принесло бы довольно много проблем впоследствии: те же завалы документов, ответы на срочные письма, встречи с послами... Нет, я исчезал раньше без единого слова, но в этот раз подобное решение не приведёт ни к чему хорошему, а во-вторых, — он загнул следующий палец, — я ведь говорил, что голодным тебя не оставлю. — Юлиус приблизился к маленькому столику с набором золотых колокольчиков, одёрнув накидку, так напоминавшую прежнюю, времён его бытности капитаном Серых Оленей. Выбрав самый маленький, с крошечной резьбой, он позвонил. Тихий звоночек пел около секунды, а затем смолк, перестав терзать покой спальни, заплывшей слабенькой солнечной дымкой. — Я хорошо запомнил, что ты бы хотел стейк. Думаю, Картер не будет огорчён таким внезапным заказом. Насколько я знаю, он начинал свою карьеру именно со стейков — это было его призвание. — А я всё хотел спросить, нахрена тебе нужны были эти колокольчики, — проигнорировав его улыбку, Ями вытянул ноги и снова сложил руки на животе. Его взгляд пропутешествовал от стёганой тёмно-зелёной куртки Юлиуса, его серого капюшона и до самых простых пуговиц, застёгнутых в пару быстрых и ловких движений. Чёрный кулончик скрылся под слоями одежды. — С учётом того, что ты тащишь к себе всякую старую дрянь, я бы не удивился, если бы ты их просто коллекционировал. — Колокольчики пока не входят в круг моих интересов, — Юлиус отступил от столика. — Видишь ли, во дворце работает пара слуг с очень необычной магией. Её суть состоит в том, что они слышат звон этих колокольчиков, где бы те ни зазвонили, и дело здесь вовсе не в великолепном слухе, а в тесной связи. Это как... например, связь с духом, только здесь — с артефактами. Каждый колокольчик рассчитан для сигнала: завтрак, обед и ужин. Мне, конечно, предлагали ещё включить в мой план полдник и чайный час, но, по-моему, это было бы перебором. Я даже обеды пропускаю обычно. — Значит, сюда сейчас кто-то примчится с жратвой, — Ями зашевелился в кресле, подводя итог. — Ладно, не такая уж и хреновая затея с этими колокольчиками. — Просто разумное распределение чужих способностей. — Юлиус остановился возле окна: погода на улице предвещала мороз на весь оставшийся день. Ни намёка на оттепель — лишь белый-белый снег, укрывавший землю и всю столицу-королеву в зимнем торжественном платье. — В обеденное время обычно приносят мясо, но, к сожалению, не стейки. — Я бы сейчас всё что угодно сожрал, — Ями поковырял в зубах, — слона, носорога, бегемота или что там ещё подают вместо коровы в этом гадюшнике с золотыми толчками? — он, поморщившийся от ворчания собственного желудка, в нетерпении пожевал губу. — Но, честное слово, если притащат салаты, я сам приду по душу этого Картера и запихаю ему траву прямо в уши. Кто вообще был тем гением, посчитавшим, что лопухи вполне сойдут не только для подтирания? — Фруктовые салаты бывают вкусными, — возразил Юлиус, но под саркастический взгляд «ага, как же» вернулся к тому, что продолжил рассматривать столицу, покрытую февральской периной. — Грейпфруты с виноградом, папайя, яблоки, мандарины, хурма... — Я ещё не записался в ряды травоядных, — Ями с заметным пренебрежением снова поморщился, — и в ближайшее время записываться не собираюсь, а то так и копытами обзавестись можно. Или рогами. Или хвостом. Или всем разом. — И всё-таки я не вижу ничего зазорного в салатах, — Юлиус легонько провёл указательным пальцем по холодной белой раме. — Безобидная вещь, на самом деле, а правильная заправка даже с «лопухом» может сотворить чудо. — Ну да, — Ями хрустнул пальцами, — ведь нет ничего чудеснее лопуха под маслом, который стоит примерно как тягловой конь или, на крайняк, коза. Юлиус прикоснулся к стеклу: холодное, узорчатое — и прокашлялся; в этот раз его не выворачивало наизнанку, хоть лёгкие и напоминали о себе, налитые то ли кипятком, то ли расплавленным золотом, которое мешало дышать. Больно, но терпимо. «По сравнению с оторванной рукой или пробитым насквозь животом это ничто», — убеждал он себя, пока под рёбрами всё до сих пор саднило и кололо; тысяча острых шпилек, бесплотные кончики втыкались даже в солнечное сплетение, вонзались в диафрагму. Холодок защекотал позвонки между лопатками. За окном же пролетел чёрный ворон — он вспорхнул прямо с крыши и, раскрыв широко крылья, опустился на каменистую дорожку, которая вела к высокой, вечно запертой калитке во внутренний двор. Его карканье — как смех шута в тронном зале — звучало важно и печально: одинокий ворон, знавший себе цену, ковырял когтями промёрзшую землю, таскал в клюве чёрствую корку и снова каркал — чёрный среди белого, без вечных приспешниц — серых галочек. Было ли этому ворону печально? У него долгий век, крылья, зоркие глаза, крепкий клюв, но он вечно возвращался в эти края, как привязанный, прикованный цепями. Куда же подевалась его птичья свобода? Юлиус тронул спрятанный чёрный кулон, переведя взгляд на далёкую крышу картинной галереи, пока не услышал через несколько минут торопливый стук. Он развернулся, Ями тоже с ленцой подтянул ноги, рассматривая белое солнце на пачке сигарет, и первым делом, когда дверь открылась, они увидели длинный серебряный поднос с огромным блюдом, на котором лежало карамельное каре рёбрышек. Его окружали тарелка с бульоном, свежие овощи, помидоры, лук, огурцы, ломтики поджаренных гренок, натёртых чесноком; мясной аромат въедался в воздух спальни с поразительной скоростью, растекался, мариновал кислород пряными нотками... Глаза Ями заметно поползли на лоб от одного вида поистине королевской порции на одного человека, а Юлиус, до сих пор не испытывавший голода, почти ни капли, заметил искусственную улыбку здоровяка Рената, который служил во дворце уже седьмой год. Его светло-русые волосы были аккуратно зачёсаны назад, но не прилизаны, грубое лицо не осталось без внимания острой бритвы — ни единого волоска щетины, — а в блёкло-серых глазах, казалось, запечатлели саму суть слова «пустой». Блеска в них не было, лишь тени от длинных ресниц порхали на выцветших радужках. Длинный поднос в его руках казался игрушечным, рёбрышки — маленькими, чашечки, тарелочки, миски, стакан — всё как из кукольного домика. Ренат быстро осмотрел всю спальню и не придумал ничего лучше, кроме как расположить тяжёлый поднос на столике, сиротливо стоявшем возле прикроватной тумбочки с новым стулом. Без заминки он начал расставлять посуду. Бульон, рёбрышки, гренки, овощи, два стакана с водой — и на всём столике уже не нашлось места, чтобы поставить туда что-то ещё. Ложки, вилки, пара ножей, завёрнутых в шёлковые салфетки, легли возле тарелки с главным блюдом — тоже из чистого серебра. Иногда Юлиусу казалось, что из-за нужд дворца истощилось около десятка шахт с серебряной рудой: после золота это был, пожалуй, самый любимый королевский металл. Всюду серебро. «Я бы не отказался ещё от стейка, передай это, пожалуйста, Картеру», — сказал он, и Ренат с пустым подносом тут же сдержанно кивнул, поклонился и исчез, как весенний туман, будто и не заходил в спальню короля магов вовсе. Замок на двери характерно щёлкнул, и спальня вновь превратилась в убежище, в маленький кусочек спокойствия во дворце, где покой наступал по ночам. От белых тарелок на столике исходил пар; всё было горячим, свежим, ароматным, и творческого прикосновения на них не заметил бы разве что невнимательный человек. Картер вложил душу даже в маленькую порцию картофеля-пюре. Раньше он учился на художника в академии, ушёл оттуда из-за частых пропусков, долго не мог найти работу: рисунки его не пользовались популярностью, в грузчики его взяли всего раз, но там он надорвал спину, потом работал в мясной лавке, пока та не закрылась, и только после этого, по счастливому стечению обстоятельств, ему повезло стать помощником шефа в ресторане «Мрамор»... Там за два с половиной года дослужился до шефа. Стейки его хвалили многие кулинарные критики, и об этом прослышал даже король, решивший поменять старого повара на нового. Юлиус уже представил, как на лице Картера появляется вдохновлённая улыбка при фразе «король магов попросил стейк». Это работало не хуже заклятия. — Какого?.. — Ями принюхался, поднявшись с кресла. — И тебе такое приносят каждый раз? — Нет, сегодня, видимо, у короля было особое настроение, — Юлиус поднял глаза на живую карту, которая медленно менялась, метки на ней проплывали, как облака, надписи красиво загорались то тут, то там, и одной из них была подпись: «Резиденция семьи Новахроно». — Обычно в обед бывает рагу. Лично у меня. — Так ты будешь? — Ями выждал момент, прислушиваясь к следующим словам. Он жадно смотрел на простые белые тарелки, такие свойственные для обычных столовых, а не для королевского дворца. Вниманием его завладела корочка на карамельных рёбрышках. — Нет, не буду. — Юлиус наблюдал за бегающими названиями, подсчитывая в голове, что добираться до Травяного Вала придётся в пределах двух часов. Если выехать через час-полтора, возможно, даже удастся попасть в дом до наступления беспросветной зимней ночи. — Но я думал, ты хотел стейк, я даже заказал один. — Мяса много не бывает, — он двинул плечами, — нет, я не лопну. — Я даже... — Юлиус закашлялся, горло царапало до слёз, проступавших в уголках глаз; за два дня он не мог привыкнуть к тому, что даже дышать приходилось с особой осторожностью, иначе это приносило с собой боль. Вдох, выдох, медленно. — Ну что же, приятного аппетита в таком случае? — Ага, — Ями опустился за стол, помедлил, — тут рёбер на обоих хватит. Точно не будешь? — Разве что гренку, — незаметно отдышавшись, Юлиус тоже сделал несколько шагов вперёд, к столику с едой, и потянулся к посудинке с тёмными ржаными гренками. — Мне нужно... — он хотел сказать: «Заесть лекарство», но спохватился как раз вовремя. — Да, ограничусь гренкой. — Как знаешь, — желудок Ями вновь заурчал. — Чёрт, а пахнет-то как. Гренка приятно горчила чесноком, соль и ржаная корочка хрустели на зубах, внутри же хлеб был удивительно мягким, пропитанным растительным маслом... но в глотке всё равно стоял сухой ком, будто туда напихали старой макулатуры. Юлиус с трудом смог проглотить даже маленький кусочек, который прошёлся внутри колючим клубком игл. Он взял со столика первый запотевший стакан и жадно сделал пару глотков: холодная вода обожгла язык, обожгла даже гланды, но комок пропал, остался только привкус чеснока во рту. Ями тем временем сосредоточился на рёбрышках. Он сначала возился с вилкой: карамельное мясо с красивой тёмно-коричневой корочкой буквально разваливалось на волокна, не нужно было прилагать никаких усилий — просто слегка надавить, и мякоть расползалась между серебряными зубьями, клочок за клочком. Белые кости обнажались с поразительной скоростью. Ями с наслаждением посылал в рот мягкие кусочки, медленно жевал их, закусывая иногда хрустящими огурчиками, иногда луком, иногда — свежими сладкими помидорами. «По крайней мере у кого-то есть аппетит», — вздохнул Юлиус, тайком наливая себе в чайную ложку синюю мятную жидкость из бутылочки. Он, зажмурившись, выцедил её до самой последней капли. Она гадко обжигала кончик языка, но принесла с собой почти мгновенное странное облегчение: лёгкие немного успокоились и слабость отступила, перестала давить на плечи и тянуть ноги, прекратила грызть позвоночник и суставы... Мир. Сладкая передышка. Короткая отсрочка перед новыми болями, приступами и спазмами в груди. Но надолго ли этого хватит? «Вы должны учитывать, что некоторые лекарства действуют на протяжении нескольких часов, эффекты же от других могут держаться максимум минут сорок, — вспоминались слова ведущего специалиста по медицине Звёздного королевства, которого в своё время притащил с собой Штрот. — Также напоминаю, что не стоит ожидать мгновенных чудес даже от самых мощных зелий... — король тогда скучающе игрался с карандашом, пока Юлиус делал быстрые заметки. — И ещё. Мы не даём разрешения на использование психотропных медикаментов и предоставляем список запретных позиций. Их в королевстве Клевер быть не должно. Никогда. Надеюсь, я понятно выразился». Сделав более свободный вдох, Юлиус расстегнул пуговицы на своей куртке и приблизился к книжному шкафу, проведя пальцами по шершавому переплёту «Магии аристократических семей королевства Клевер». Буквы давно потеряли былой цвет. Страницы пожелтели, края тёмной обложки истрепались. Он вытянул книгу из общего строя магических трудов и пролистал до самого конца, до двух семей. Новахроно и Скайхарт. Адам Лоза писал: «Магия избирает разные формы и наследуется порой непредсказуемо. Кто бы мог подумать, что в семье Новахроно родится ребёнок с магией золота, а у Альберта Скайхарт будет дочка с задатками целителя!..» Дети-исключения. Им пророчили и великие сложности, и великие свершения, ведь какая редкость — когда все ожидают второго мага времени, младшего наследника или наследницу, а рождается... не маг времени. Юлиус провёл пальцами по странице с подписью, сделанной карандашом. «...Вряд ли первый ребёнок будет обладать выдающимися способностями: магия времени уже несколько поколений теряла свою мощь. Будет чудом, если он сможет просто останавливать стрелки часов». Адам Лоза никогда не отличался дальновидностью, и почти ни одно его предсказание не сбылось. Ни долгое перемирие с Алмазным королевством, ни новая война со Звёздным королевством, ни рост уровня жизни в трущобах и на окраинах... Но его держали при дворце, ещё когда существовал отряд Стеклянные облака, более тридцати лет назад. Он изучал королевские династии, писал восхваляющие власть поэмы и увлекался кукольным театром, но к нему приходили и простые аристократы, желавшие составить древо своих семей, и здесь стоило отдать ему должное — он выполнял свою работу дотошно. Это была его страсть. Юлиус снова вздохнул, закрывая книгу. Он вспомнил голубые глаза и щербинку, открытую улыбку и маленькие ручки. Эрик. Эрик — так звали его младшего брата. Они тогда сидели в беседке с пазлами, солнечный свет скользил по почти белым непослушным вихрам Эрика, на его лице были мелкие крапинки веснушек, он то и дело прикусывал язык, пытаясь впихнуть деталь пазла на место, но грани будто бы не подходили. Виной всему был Юлиус, который, скрывая улыбку, постоянно использовал «Петлю», чтобы поворачивать «замочки» неправильно в последний момент. «Знаешь, а мне плевать на того дядьку, — Эрик почти прикрикнул от досады, надавливая на деталь снова и снова. — Я буду платья шить, братик. Кому нужно моё золото?» — «Матери, например, — Юлиус снова двинул незаметно пальцем, возобновляя заклинание. — У неё на тебя большие планы». — «А я всё равно платья буду шить, — протянул мечтательно Эрик, присматриваясь к пазлу. — Красивые такие. Ты мне не веришь, Юль?» — «Шитьё для девочек». — «Фу, Юля-бяка». Юлиус с грустью улыбнулся, бездумно пересматривая надписи на корешках. Он бы многое отдал, чтобы снова услышать это «Юля-бяка» спустя долгих тридцать два года. Раньше на сердце была большая рваная рана, будто в него запустили искривлённым гарпуном, а потом долго возились там, превращая нежную мышцу в кровавое месиво, теперь же всё зажило, остались только страшные шрамы, заштопанные на скорую руку, как носки, лишь бы не умереть от потери крови. Порой казалось, что без пальцев на руках и ногах было бы проще жить, чем с этими шрамами. К горлу снова подобрался комок, который было не сглотнуть. Юлиус проигнорировал этот звоночек и прошёлся по спальне, не зная, чем себя занять. Он бы действительно ушёл, но оставить Ями в комнате одного... наедине со всеми вещами... воспоминаниями... дневником... это равнялось настоящему безумию. Ведь тот снова полезет в письма или, и того хуже, в новые заметки. Волна тошноты подкатила к корню языка. Юлиус накрыл пересохшие губы ладонью, чувствуя во рту солёную вязкую слюну, смешанную с кровью. Железо, тяжесть, желчь — пальцы его мелко затряслись. Кое-как он, пошатываясь, добрёл до кресла и тяжело в него опустился, подавляя рвотные позывы и пытаясь запрокидывать голову вверх, смотря на двигающуюся карту. Желудок переворачивался из раза в раз, он будто подскакивал вверх, падал вниз, снова подпрыгивал, делал кульбит и сжимался до маленького пульсирующего клубочка, который пронзали невыносимые колики, словно наконечники длинных копий. Пронзали безжалостно и часто, каждую секунду, со всех сторон. Юлиус зажмурился ещё сильнее, стискивая кулаки и зубы до скрипа, лишь бы справиться с накатившим приступом болезни, которая, видимо, решила не только отнимать у него каждый вдох, каждый глоток воздуха, но теперь и не давать покоя в ином виде — начиная в животе войну. Так он сидел с закрытыми глазами, с трудом контролируя дыхание и надеясь, что чёрный кулон и зелье, которое он выпил около десяти минут назад, всё-таки смогут прервать приступ или хотя бы капельку ослабить его... Чтобы не хотелось унизительно лезть на стену от постоянной боли. Видимо, весь организм, за эти пару дней начавший сдавать свои позиции, решил дать ещё одну слабину... Всего сорок лет, а создавалось такое ощущение, что теперь каждый проходивший час — это ещё десяток лет, пробегавший мимо со скоростью табуна диких лошадей. Они стучали копытами, вставали на дыбы, насмешливо фыркали и махали прощально хвостами, как будто говоря: «Пора бы и гроб готовить». Юлиус попытался успокоиться, расслабиться, убедить себя, что не всё ещё потеряно, что ещё есть время — по крайней мере месяц, за месяц можно многое успеть. Спастись тоже. Он невольно потянулся к кулону, чтобы содрать его с себя и поставить наконец на грудь «Временную уловку», которая помогала ему, хоть и совсем кроху, но сразу отбросил эту мысль, пытаясь унять дрожь: «Нет, — твёрдо сказал он сам себе, — магией пользоваться нельзя, она меня убьёт быстрее, лучше потерпеть, оно всё пройдёт, это всего лишь приступ». Даже секунды, казалось, тянулись целыми поколениями, медленно, пока всё тело скручивало, во рту — горечь, на языке — желчь, в ушах — звон, такой звон, будто Юлиус оказался внутри колокола, по которому начали беспощадно бить молотками. Снова и снова. Удар, удар, удар... если бы не кресло, его бы не удержали ноги, это точно, и как бы тогда он себя чувствовал, если бы Ями увидел его таким? Отвратительно. Юлиус только сильнее стиснул зубы, сдерживая слабое: «Проклятье...» — и спустя несколько секунд услышал щелчки. Сначала тихие, едва различимые из-за звона, а потом его щёки обожгло теплом. «Теперь ещё и кожу жжёт, — подумал он, тем не менее не пытаясь даже пальцем шевельнуть. Какой смысл, пока приступ не отпустит? — И так будет каждый день?..» Тепло никуда не пропадало, и только позднее ему удалось разлепить глаза... и увидеть перед собой Ями. Тот держал его лицо в крупных ладонях и что-то говорил, шевелил губами и хмурился, но Юлиус смог выдавить из себя только нелепое: «А?» — чем вызвал у Ями выразительный и терпеливый вдох с последующей громкой чеканкой каждого слова. — Тебе. Стало. Хуже? — повторил Ями, заглядывая ему в глаза. — Сначала серый был, а сейчас вообще побелел, как простыня, — он провёл большим пальцем по его уже колючей щеке, как бы случайно, и Юлиус снова прикрыл глаза и постарался придать своему лицу хоть какое-то беспечное выражение, хотя бы выражение уверенности, что всё в порядке, что всё пройдёт, и в этот момент тошнота действительно отступила, только колокола в ушах звонить не переставали. — Я зову Оуэна. — Стой, — Юлиус придержал его руку, когда та соскользнула с его лица, — не надо. — В смысле? — Ями не стал одёргивать неуверенно сжатую ладонь. — Не время сейчас храбриться и фигнёй страдать. Тебе нужен врач, — сказал он резко. — И если твоя дурная голова перестала работать, это не значит, что моя голова — тоже, — он наконец выскользнул из слабой хватки Юлиуса, — прекращай дурака валять. — Со мной всё... — Юлиус закашлялся, страшно. — Какой же хреновый из тебя лжец, король магов, — бросил Ями перед тем, как захлопнуть за собой дверь. Несколько секунд Юлиус даже не моргал, пытаясь унять колючую дрожь, которая прошибла всё его тело, сверху-вниз, а потом бессильно подумал со слабой улыбкой: «Не успел уйти от них, а уже создаю новые проблемы. Глупо». Колики в желудке унялись, но по горлу до сих пор как наждачкой проходились, небрежно сдирали слои слизистой; всё щипало, всё горело, всё ныло: это тело просило о помощи, оно медленно погибало, крича из глубин сознания: «Мне конец» — холодели ладони, шея, и на лбу проступала испарина. Юлиус сглатывал мерзкую смесь из слюны и крови и бессильно закрывал глаза, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Он едва чувствовал ткань. Единственная отрада его заключалась в том, что здравый рассудок всё ещё оставался при нём. Мысли не метались в голове, точно куры с отрубленными головами, перед глазами не было ни образов, ни картинок, как во время жара или тяжёлой лихорадки, только изредка мелькали пёстрые звёзды и линии, как если бы ему давили на зрачки пальцами. Мышцы тянуло, силы пропали, просто рассыпались, как серый пепел, и встать с кресла казалось настоящим подвигом — какая ирония. Раньше любое задание, любые трудности, сражения, раны, потери, боль, отчаяние, тьма — со всем, казалось, можно было справиться, главное не терять духа. Сейчас же, когда коса смерти нависала над головой с подписью: «Сколько ни бегай, всё равно будешь моим», уверенность и гордость, накопившиеся за столько лет, зудели и кровоточили от осознания, вспыхивавшего в голове шаровой молнией: в этот раз одним старанием выкарабкаться практически невозможно. И его тошнило. Тошнило от слабости, от собственных тёмных мыслей, которые он гнал взашей, тошнило даже от того, что ему пришлось обратиться к лекарям и что без магии, пусть и временно, целый его мир был на пороге больших неотвратимых перемен. Беспомощность. Хуже могло быть только внезапное падение метеорита на королевскую опочивальню или новая война. «Но я найду выход, — с упорством напоминал Юлиус себе, продолжая стискивать подлокотники. — Я не умру. Опускать руки мне непозволительно, иначе какой я король магов, если свернусь калачиком на кровати и буду умолять высшие силы о спасении». Ещё несколько минут, сидя в абсолютной тишине, он ждал, когда приступ отхлынет от него, как отхлынула бы любая волна, и это случилось — пусть дышать по-прежнему было больно, пусть, но теперь его хотя бы не давили сапогом, не прижимали к земле и не сжигали изнутри. Терпеть можно. Терпеть, ещё раз — терпеть. Чёрный песок в перевёрнутых песочных часах на тумбочке быстро сыпался вниз, он напоминал о том, что время вовсе не тянулось, оно мчалось вперёд, перегоняя любую карету или породистого скакуна, подгоняемого гибким хлыстом жокея. Шаги за дверью заставили Юлиуса напрячься и спрятаться за рабочей улыбкой. Дверь быстро открылась, и следом за Ями, который кинул на него подозрительный взгляд, в спальню прошёл Оуэн, взволнованный и поправлявший очки, чьё внимание привлёк накрытый стол с рёбрышками — теперь половиной, и частью гренок. Он явно искал синюю бутылочку с зельем, нашёл её, облегчённо выдохнул и теперь полностью сосредоточился на Юлиусе, который в знак очередного приветствия медленно кивнул, не говоря ни слова. — Я в норме, Оуэн, — Юлиус отцепился от подлокотников и положил дрогнувшие ладони на колени. — Это всего лишь... я ожидал, что будет нечто подобное. — Лорд Юлиус, — Оуэн скосил взгляд на Ями, который ловил каждое их слово, — к сожалению, пока единственное, что мы можем — это искать средство; вся моя магия, любое моё заклинание или заклинания других лекарей не способны в полной мере помочь Вам. Мы... — он, наверное, хотел снова упомянуть, что они на данный момент бессильны, но не стал, — вы выпили лекарство во время еды, правильно? — Правильно, — почти соврал, почти сказал правду Юлиус, пытаясь сфокусироваться на нём, когда комната на мгновение поплыла и её очертания начали размываться, как во время ливня, но это быстро прошло, стоило всего несколько раз моргнуть. — Он съел одну гренку, — Ями прислонился к стене. — Одну гренку? — Оуэн поднял брови. — Это лекарство противопоказано принимать на голодный желудок, совершенно. Это может вызвать... — он снова покосился на Ями, вздохнул, — оно может вызвать язву, оно может дать серьёзные осложнения на желудок... понимаете? Вы могли даже сейчас, после первого приёма, пострадать. Надеюсь, Вы это осознаёте, лорд Юлиус. — Так эта бурда ещё и желудок разъедает? — Ями поморщил нос, смотря прямо на синюю бутылочку. — И кому показалось хорошей идеей назначать её? На собаке бы лучше проверили сначала, а потом уже людям под нос совали. Язвы... Я не удивлюсь, если она сделана в королевстве главных выпендрёжников. — Вы должны понимать, что любое укрепляющее зелье весьма специфично в своём действии на организм, — начал терпеливо пояснять Оуэн. — В зависимости от свойств у них есть предписания к применению и противопоказания, как у любого лекарственного препарата; одни основаны на более мягких ингредиентах, другие — проходят множественную обработку, но из-за своей узкой специализации и в некоторой степени резкости иногда воспринимаются телом тяжелее, чем простые травяные настойки. Высокая концентрация магических элементов также на этом сказывается, — он снова поправил очки, увлёкшись рассказом, — таким образом укрепляющее зелье, которое обязан принимать лорд Юлиус, конечно, не разъедает желудок в прямом смысле этого слова, но может вызвать осложнения, если ранее возникали проблемы с желудочно-кишечным трактом, а такие возникали, как показала диагностика Джун: у Вас, лорд Юлиус, был намёк на гастрит лёгкой формы. Я бы этого не заметил, если бы не тщательная проверка каждого... — Оуэн понял, что сболтнул лишнего, и, прочистив горло, сделал вид, что ничего важного не сказал. — Поэтому, пожалуйста, не пренебрегайте нашей конкретной рекомендацией насчёт этого зелья. — Тщательная диагностика? Это ещё когда случилось? — Ями недоверчиво уставился на Юлиуса, скрестив руки на груди и выжидательно барабаня пальцами по своим загорелым предплечьям. — Тебя Ратт осматривала, а ты и словом не обмолвился? — Технически говоря... — Юлиус наконец оттаял, улыбка-обман дрогнула, и он неловко почесал щёку, которую будто бы до сих пор обжигало то прикосновение. Горячие ладони на коже, так близко... его мысли спутались в узел, и подготовленная фраза так и не нарушила короткой паузы, пока тёмно-серые глаза буравили в нём дыру с таким выражением, будто это была прямая обязанность короля магов сообщить и о диагностике, и о диагнозе, и о тех снах, о том сне... о том... о многом. — Скажи уже простое: «Да», — Ями всё-таки прищурился, перестав отстукивать пальцами какой-то неизвестный ритм, — все твои «технически» переводятся именно так. — Лорд Юлиус, — Оуэн напомнил о себе, всё ещё бросая взгляды на синюю бутылочку, которая стояла в стороне, как брошенная дворняжка, — прошу Вас, принимайте лекарство по всем нашим инструкциям, и желательно Вам всё же придерживаться постельного режима, не отказывать себе во сне, не пропускать приёма пищи, пить много воды и как можно меньше думать о Вашей работе. Мы будем ежедневно проверять Ваше состояние на тот случай, если Ваша а... Ваше самочувствие начнёт ухудшаться, что вполне вероятно, возможно, приступы станут чаще... — он поправил чёрный стетоскоп, который висел у него на шее, как профессиональная удавка, затем расстегнул верхнюю пуговицу своего халата, явно обратив внимание на то, что Юлиус успел сменить одежду. — Надеюсь, вы никуда не собирались в ближайшее время? Это бы значительно осложнило Ваше лечение. — На самом деле, у меня были некоторые планы, — Юлиус медленно поднялся с кресла: его до сих пошатывало, но он пытался стоять твёрдо на ногах, насколько мог, пока Ями продолжал подпирать стенку, теперь делая вид, что рассматривал ноготь на большом пальце. — Я ненадолго, Оуэн, вернусь через пару дней — не позднее. — Я бы не советовал, — Оуэн впервые за всё время нахмурился. — Ваше состояние нестабильно, Вам может стать хуже в дороге, и никто из нас не сможет ничего для Вас сделать. Я подразумеваю подборку лекарств в данном случае, потому что, как я уже сказал, бороться с Вашими приступами... это практически невозможно на данный момент. — Я... — Юлиус хотел закончить с повальной уверенностью, что-то вроде: «За пару дней со мной ничего не случится, я в этом не сомневаюсь», но вместо этого едва не потерял равновесие. Ями, к этому времени сделавший пару шагов, схватил его за плечи, не позволяя тепло поздороваться с полом прямо лбом. Гордость взвыла волком: «Ну вот и допрыгался». — Вот уж чёрта с два он пойдёт один, — Ями снова зафыркал, по-прежнему оставаясь опорой. — Я пригляжу, чтобы он не натворил делов и чтобы не убился по дороге. Какие лекарства ему нужно принимать? — он кинул красноречивый взгляд на синюю бутылочку. — Только эту хрень, которую, это, во время еды надо глотать? — Ями сжал покрепче плечи Юлиуса, когда тот не особо настойчиво попытался отстраниться. — Никакой другой отравой его пичкать не надо, чтобы у него ходики в голове случайно не полетели к чертям? — Пока что только это зелье, — Оуэн вздохнул и с врачебной тревогой уточнил: — Вы правда уверены, что это необходимо, лорд Юлиус? — Да, Оуэн, я в этом уверен, — Юлиус старался не думать о том, станет ли ему снова плохо в дороге или не станет. Зато он точно знал, что попасть в старый дом было его первостепенной задачей, ибо если его догадки хранили в себе хоть крошечку истины, то, возможно, в зависимости от результата, поиски лекарства ускорились бы в несколько раз и не основывались бы только на гадании, предположениях и гипотезах. Костлявая дама в чёрной робе будет, конечно, недовольна, но лучше стерпеть её недовольство, чем лишиться головы от лезвия острой косы. Во-вторых, вопрос о магии тоже стоял ребром: без неё любой прознавший о том, что король магов стал не опаснее майского жука, мог навлечь на всё королевство тень и проблемы. Безобидный слух или просто пара слов, шутка или короткий анекдот — и многое бы посыпалось как карточный домик, поставив под удар сначала простых подданных без капли голубой крови в венах, а потом и самого короля. Юлиус, заметивший сомнение в зелёных глазах Оуэна, решил повторить: — Если бы это было неважно, я не стал бы рисковать, Оуэн. — Я понимаю, лорд Юлиус, просто выражаю свою обеспокоенность, — Оуэн тоже задумчиво поднял глаза на карту. — Маркус с Вами свяжется, когда мы подготовим лекарство. — Он снова неловко прокашлялся, когда Ями многозначительно на него взглянул, ожидая пояснений, в которых ему было условно отказано. — Также, если мы узнаем новые подробности о Вашем недуге, мы дадим Вам знать, — Оуэн спрятал руки в карманы халата, собирался добавить что-то ещё, но задумался и выдавил из себя одну вялую улыбку. — Если внезапно почувствуете себя хуже, Вы должны немедленно вернуться, потому что это не игрушки. Даже если дело будет государственной важности, не жертвуйте собой. — Он вернётся, — с опережением ответил Ями, — уж я-то об этом позабочусь, будь уверен, — он внимательно всмотрелся в лицо Юлиуса, ожидая возражений, которых не последовало, однако по-прежнему удерживал его за плечи, сдавливая сильнее. — Вы уж постарайтесь там лекарство сообразить, пока нас не будет. — Конечно, — улыбка Оуэна стала немного душевнее. — Оуэн, — Юлиус тоже улыбнулся немного шире, — постарайтесь, чтобы ни слова из нашего разговора не стало достоянием общественности на завтрашний же день. Рассчитываю на вас. — Конечно, лорд Юлиус, иначе и быть не может, — охотно кивнул Оуэн. — Ничего не выйдет за пределы стен этого дворца, — он с уважением поклонился, — мне остаётся только пожелать Вам хорошей дороги... Джун, конечно, будет рвать и метать, но думаю, она тоже со временем примет Ваше решение. Будьте осторожнее, Вы нужны нам. — Он вышел из спальни, исчез вместе со своим пожеланием, оставив после себя лёгкий запах озона и свежих бинтов. — Он таким обеспокоенным не выглядел, даже когда мне руку обратно приживлял, — заметил Ями, наконец ослабляя хватку. — Если я тебя сейчас отпущу, ты не грохнешься на землю? — он снова смотрел прямо в глаза долгим, требовательным, любопытным взглядом. — Не грохнусь, — Юлиус отшатнулся, прикладывая ладонь к губам при кашле. — Извини, я тебя отвлёк от еды, — он посмотрел на половину остывших рёбрышек и на гренки, от которых у него снова свело желудок. — Но Ренат скоро должен принести стейк, поэтому... — Ещё бы ты за что извинился, — Ями смахнул невидимую пыль со своей чёрной накидки, — подумаешь, немного остыло, я не привередливый. Помнишь ведь те задания, когда нам поесть нормально не давали целых четыре дня? Всё пичкали постной кашей и хлебом, размоченным в щербатых кружках, до сих пор иногда кажется, что у меня на зубах зёрна скрипят, а прошло ведь без малого... почти восемь лет, — он критично осмотрел Юлиуса, который снова начал застёгивать пуговицы на своей куртке, медленно и вдумчиво. — Только не говори, что собирался в самом деле переться к чёрту на кулички совершенно один. — Вообще говоря, я меньше всего хотел втягивать тебя во всё это, — признался Юлиус, несколько раз не попав пуговицей в петельку. — У тебя наверняка могут возникнуть планы разной степени серьёзности в ближайшее время, например, ты бы мог отдохнуть после задания как следует или — если душа просит — взять новое, а не ходить за мной и не помогать с проблемами, которые... Эти проблемы не должны касаться никого, кроме меня, буду откровенным. Я, может быть, и болен, но не беспомощен, к тому же я в здравом уме. — Начнём с того, что если бы у тебя действительно была голова на плечах, ты бы не слонялся два дня назад в своём дурацком свитере по морозу, — Ями вновь скрестил руки на груди, лениво щурясь, но было видно, что в любой момент он был готов податься вперёд и удержать Юлиуса на ногах. — Стоит ли мне ещё напоминать, что совсем недавно ты как труп натуральный валялся в постели с температурой? Прибавь к этому грёбаные гренки. О себе ты думаешь ровно столько, сколько рыба думает о своём хвосте. Никакого чувства самосохранения. Проще, наверное, медведя научить на велосипеде кататься, чем тебе в голову вбить, что думать надо о себе, а то так и подохнуть недолго. — Прошу, не напоминай про медведей на велосипедах, — мучительно выдохнул Юлиус, когда в памяти в очередной раз мелькнул шлейф из ложных воспоминаний и ощущений. — Что ты имеешь против медведей? — Ями поскрёб подбородок. — Забавные ведь зверюги. Сожрать могут тебя с ногами, если разозлить, но то же самое можно сказать и о Маркусе: тот даже опаснее медведя бывает, — убедившись, что Юлиус более-менее уверенно стоял на ногах, он вернулся к столу с рёбрами, пробубнив тише: — Особенно если дело касается сигарет. — Ты доедай, — Юлиус проверил свою сумку, подумал пару мгновений, задержав взгляд на кожаном кошельке с личными сбережениями — юлы лежали на самом дне, блекло поблёскивая при слабом дневном свете. — Оставаться мы там не собираемся: мне всего-то нужно проверить одну вещь, которая, быть может, ещё работает, а может, уже давно растеряла всю свою магию — это будет прискорбно... если там будет ответ, что это за... хм... Юлиус ушёл в себя, сдержав свистящий кашель, прошёлся до рабочего стола и сунул причудливую связку ключей — всего их было три — тоже в сумку, в то время как Ями продолжил наслаждаться рёбрышками, тем не менее не переставая коситься в его сторону, будто бы проверял, не напал ли на него ещё один приступ. Иногда он делал глоток воды из второго прозрачного, как кварцевый кристалл, стакана, с хрустом закусывал оставшимися овощами, даже пробовал гренки на один зуб, хотя чаще всё-таки ел вприкуску с алыми крепкими южными помидорами, тоже дорогими и сладкими, словно налитыми мёдом, цена их оставалась для него загадкой... Юлиус с улыбкой припоминал удивлённый взгляд тёмно-серых глаз, когда он впервые озвучил, сколько стоили те оранжевые лимоны и виноградный сок из особого сорта винограда, который созревал на солнечной стороне побережья на плодородной почве и в исключительной тишине: только солёный ветер и солнце... «Сколько-сколько?» — Ями тогда поперхнулся, так как пил лимонад как раз из оранжевых лимонов. «Сколько?» — он повторил снова, отодвигая от себя стакан и поджимая губы. «Твою мать, сколько?» — трижды повторенный вопрос прозвучал особенно комично, когда мимо прошёл запнувшийся Ренат с кувшином того же самого безумно дорогого лимонада, а личная поэтесса короля, не знавшая фразы «слишком дорого», вдруг фыркнула: «Какое бескультурие. С кем вы водите дружбу, лорд Юлиус? Не боитесь за свою репутацию?» «Думаю, — Ями тогда сразу нашёлся с ответом, — лучше пусть у него подпортится репутация, чем он начнёт вместе с вами, причмокивая, жрать оранжевые лимоны. Так и отупеть недолго. Вы, кстати, знали, что, вполне возможно, от таких лимонов рожа сморщивается на раз-два и морщин становится как на заднице шарпея?» Юлиус помнил, как громко смеялся, до слёз, а Ями привычно ворчал: «Лучше бы она стишки свои и дальше писала, богатая курица, о чужой репутации она беспокоится, как же». Ями и дворец всегда были как два антонима, как айсберг и песчаная дюна, объединённые обоюдной ненавистью: он ненавидел статуи, золото, мрамор, а статуи, золото и мрамор ненавидели его. В какой бы уголок его ни забросило, везде на него пялились позолоченные картинные рамы и белые вытесанные из глыб женщины: музы, правосудие, богини, дриады... В дорогих зеркалах отражались породистые лица откормленных аристократов, и платья, и торжественные костюмы, и трости. Бесконечный вальс роскоши. Музыка, танцы, сплетни, раздутые от самомнения ноздри, вздёрнутые носы и подбородки — жизнь во дворце напоминала клубок красных ниток, которые постоянно путались, завязывались в узелки, стягивались и растягивались: потянешь за одну — непременно вытянешь и вторую. Постоянные интриги — и дамские споры о платьях и кольцах. Игра слов — и беседы о политике и реформах. Короткие взгляды из-под ресниц — и фальшь при каждой учтивой улыбке. Ложь — и стены глотали слухи. Не проходило ни одного дня, когда бы это не выливалось в скандалы разных масштабов. Одиннадцать лет назад Ями, бездумно покачивая ногой и вырисовывая на бумаге «собака», бросил короткую фразу, которая сидела в голове до сих пор: «Дво-рец. Слово-то простое, но столько дерьма я не видел даже в самой вонючей бочке с сардинами. Бочек я повидал достаточно». «Собака» у него тогда вышла с тремя ошибками и с ужасной петлёй, напоминавшей бесовский хвост. Маленькое воспоминание проскользнуло перед глазами. Новое перо поскрипывало, в кабинете пахло свежими чернилами, солнечные пятнышки прыгали по подушечкам для смачивания пальцев, а Ями, всё ещё недоверчиво зыркавший тёмными глазами, покусывал ноготь на большом пальце каждый раз, когда останавливался и с ненавистью тыкал перо в чернильницу со словами: «Дурацкий язык. Кто его вообще придумал, гоблины?» Моргнув, Юлиус понял, что всё это время чуть слышно щёлкал пряжкой на ремешке своей сумки. Он сделал секундный вдох, будто перед погружением, и стал проверять: кошелёк, деньги, ключи... нет, карта ему не требовалась. Детство научило его находить дорогу до дома даже самой тёмной безлунной ночью. В горле вновь першило, хрипение и свист зарождались в груди, вылетая иногда вместе с дыханием. — Ты никогда не говорил раньше о загородном доме, — прошло несколько долгих минут молчания, и Ями решил продолжить, делая ещё один гулкий глоток чистой воды. — Давно ты там появлялся? Небось, сбежал от злобных спиногрызов-племянников, пока была такая возможность. Или у тебя семья небольшая была? — Это... не самая простая тема для разговора, — Юлиус улыбнулся, тронув в растерянности затылок. — Меня раньше не особо-то и спрашивали про семью, обычно всё было ясно по фамилии, — он увёл взгляд в сторону окна, — у тебя у самого... какая у тебя была семья? — Тоже не самая лёгкая тема для разговора, — отозвался Ями, обгладывая кость. — Видимо, с семьями всегда тяжело. — Юлиус попытался вспомнить, когда в последний раз видел лица на срезанном полотне, свёрнутом в аккуратный рулончик на самой верхней полке шкафа, наверное, она даже успела покрыться пылью... — Тебе нужно куда-то зайти, перед тем как мы уедем из столицы? — М-м-м, — промычал Ями, причмокнув, снова промочил горло водой, — надо бы расплатиться за комнату, хоть я там уже два дня не жил. Будем считать, я оплатил её для клопов, которые мне пятки чуть не отгрызли, — он отложил вилку и нож, закусывая гренками, — наверное, стейк не войдёт. Жаль. Может, этому... ну... как его... тому тощему за дверью... — Луке? — Юлиус прислушался к арфе. — Он не ест мясо, насколько я знаю. — Меня окружают одни травоядные, — обречённо вздохнул Ями. — Сначала ты ратовал за фруктовые салаты, теперь ещё и этот арфист оказался травоедом... Как ещё весь дворец не начал блеять? — он закинул следующую гренку в рот. — Может быть, тогда псарня здесь где-то есть? У короля ведь есть пристрастие к собакам? — Да, у него есть целый выводок шпицев, — Юлиус вспомнил важные пушистые шарики шерсти с влажными чёрными носами и тёмно-карими глазками, которые наблюдали за ним с опаской. — Но они вряд ли будут есть простой стейк, Ями, у них... весьма специфичные для собак вкусы. — Даже собаки у него не собаки, — Ями явно был огорчён, — что ему мешало завести каких-нибудь волкодавов или овчарок, чтобы те мослы ели и всякие свиные уши? Совсем, что ли, на роскоши помешался. Шпицы у него, паштеты, устрицы... как он ещё в панцирь из золота сам не забрался? Я бы даже не стал удивляться. В дверь снова громко постучали, и в проходе появился уже знакомый Ренат, держа следующий серебряный поднос с большой расписной тарелкой, на которой лежал прекрасный кусок мяса: говядина, поджаренная, со следами от решёток, с веточками розмарина и тимьяна рядышком и красивым узором из ягодного соуса — брусника, наверное, или клюква... Юлиус мельком взглянул на синюю бутылочку укрепляющего зелья с некоторым отвращением, только потом, с огромным запозданием, осознал, что вся его кровать напоминала гнездо. Смятые простыни, съехавшее одеяло, подушки, валявшиеся в полнейшем беспорядке, как после сражения... обычно она находилась в идеальном порядке, но не теперь. Он даже забыл на одну-две секунды про Рената, который оценил тарелки, пустой стакан, чашки и сказал единственное слово: «Разрешите». Ями отодвинулся от стола, давая ему поставить поднос. Робкие солнечные зайчики поскакали по потолку, когда серебро отразило бледные лучики солнца, пробившиеся с трудом сквозь сгустившиеся снежные тучи; и во всей спальне чуть-чуть посветлело. Золотые буквы на переплётах книг вспыхнули фонариками. Старая чернильница тоже засверкала коваными гранями. Арфа мурлыкала всё громче за стеной, она убаюкивала и частично перекрывала бормотание дворца, заполненного аристократами и слугами, которые носились от одного крыла к другому, иногда вжимая головы в плечи. Ренат быстро забрал пустую посуду, поставил на её место новую, передвинув стейк с карамельным луком в самый центр, и оставил бокал красного вина. На короткое «спасибо» он едва слышно угукнул, склонив кудлатую голову, и покинул комнату вместе с серебряным подносом, распрямив широкую спину. Многие называли его идеальным слугой, который никогда не доставлял проблем: не подслушивал, не болтал, не вмешивался и не задавал вопросов, только исправно выполнял свою работу, чаще всего опуская взгляд в пол, себе под ноги... Юлиус каждый месяц добавлял ему маленькую премию, и когда Ренат получал в руки свои деньги, у него менялся даже взгляд. Пустые глаза преображались, в них зарождалась жизнь, блеск и намёк на благодарность, ведь юлы ему были нужны... не для покупки алкоголя или сигарет, даже не для оплаты комнаты на окраине столицы. Его трудно было застать не в духе или, наоборот, в настроении, во дворце он был никакой, просто Ренат, разносивший еду, зато уже какое-то время Юлиус помнил холодный сентябрьский вечер, когда столкнулся с ним в подворотне, сидящим на коробке возле бочки с тухлой водой. В глазах его, всегда пустых и безразличных, стояли слёзы, нос опух и губы мелко дрожали, когда он прикладывал к ним горлышко бутылки самого дешёвого пойла. Вокруг не было ни лампочек, ни свечей, даже свет фонарей, выглядывавших из-за жилых домов, не дотягивался до тех уголков, где шуршали старые, никому ненужные газеты, валялись размокшие перчатки и гнилые яблоки. Несколько раз из маленького окошечка любопытно выглядывала старушка, придерживая почти прозрачные занавески. Прозрачная пахучая жидкость болталась уже где-то на середине, наклейка с подписью «Красный бор» отслаивалась, выскользнувшая из дрожащих рук пробка завязла в грязи. Воздух был тяжёлым, спиртовым, кислым. Юлиус, прятавшийся за своей маскировкой, в тот вечер всё равно решил заговорить. Спрашивал, в чём дело и чем помочь, а Ренат, погружённый в себя, только встряхивал головой и бормотал заплетающимся языком: «Моя Урсула, — он тяжело втягивал носом воздух, — лекари сказали... лекари... без лекарств она не проживёт и двух лет... Боги, ей только три дня назад исполнилось шестнадцать... как она была рада...» Всё Урсула, Урсула — повторялось из раза в раз напополам с короткими рваными всхлипами и гулкими глотками. «У тебя дети есть? — наконец не выдержал Ренат, поведав про альбом с марками Урсулы и про её страсть к насекомым, на что Юлиус покачал головой. — Плохо. Дети... дети — это счастье. Почему не заведёшь?» — «По некоторым причинам я не могу об этом думать, — Юлиус решил не вдаваться в подробности. — Да и с таким отцом... будет сложно». — «Ты бездетный?» — «Нет». — «Тогда ты ещё поймёшь меня, вот увидишь». — «Кто знает». Юлиус знал, что теперь, когда цены на лекарства из Звёздного королевства стали ниже, а зарплата Рената — немного выше, Урсула, его дочка, каждый месяц получала нужные препараты, и смерть ей больше не грозила. Пока он увлёкся собственными мыслями, торопливо заправляя кровать, Ями смотрел на стейк с явным сожалением: «Красивый ведь, зараза» — и принюхивался к аромату, источаемому куском мраморной говядины. Голос Луки пробивался сквозь шуршание одеяла: он пел о небе и лебедях, которые находят пару всего один раз в жизни и возвращаются вместе, когда на реках лопается лёд... Юлиус развернулся и начал перекладывать на рабочем столе клочки бумаги с датами, именами, иногда потирая глаза, пока не почувствовал тычок в бок с многозначительным: «М, ясно, опять бумаги» — и не обернулся, сталкиваясь со взглядом Ями, который немного склонил голову, приложив палец к подбородку. Бокал вина был уже пуст. — Есть будешь? — он кивнул на тарелку с мясом. — Не пропадать же добру. К тому же ты сам ничего нормального не ел в последнее время, и только попробуй начать мне заливать, что ты не голоден и что тебе и так нормально. Свалишься ещё по пути, а мне тащить тебя на своём горбу придётся, — он фыркнул. — Вот так счастье будет. — Я не свалюсь, — увереннее улыбнулся Юлиус. Ему хотелось потрепать Ями по чёрным волосам, переливавшимся дневным серебром, провести подушечками пальцев по затылку, спуститься до шеи... Что бы сделал Ями тогда? Наверное, терпеливо вздохнул и щёлкнул бы по носу, сказав коротко: «Не наглей». — У меня никогда не было голодных обмороков. — Пока что, — Ями забрал у него из рук бумажку с напоминанием о собрании капитанов рыцарей-чародеев, прочитал и стал складывать её в голубя. Во сне у него это выходило менее ловко. — Может, тебя память подводит уже, старик, всё-таки сорок лет, но кто-то мне раньше в уши лил, что никакая болезнь его не скосит, а в итоге свалился от какой-то магической хрени. Ещё не хватало, чтобы ты в обмороки начал падать. Садись и ешь, — он уже настаивал, усадив получившегося голубя на стол, хотя всё начиналось с простого вопроса «есть будешь?». — Я не голоден, — повторил Юлиус, зная, что если съест что-то сейчас, его просто вывернет наизнанку, — к тому же второй раз принимать лекарство я не буду. — Ага, не голоден он, — Ями сложил руки на груди, — третий день сидит без еды, ещё и отпирается. Я, конечно, тебе не нянька, ты мне пока зарплату за это не платишь, но загнуться по дурости я тебе не дам. Это, кстати, будет совершенно бесплатно. Хотя нет, если у меня закончатся в дороге сигареты — тогда поговорим о вопросе цены, а сейчас — бесплатно. Поэтому прекращай комедию ломать со своим «не хочу — не буду» и прикончи уже этот стейк, иначе он в холодную калошу превратится. Конечно, калоша из мраморной говядины вкуснее, чем размокший в воде хлеб, но на твоём месте я бы всё равно поторопился. — Я не могу, — ответил Юлиус коротко. — Чёрт, тебя хрен поймёшь иногда, — раздражённо выдохнул Ями. — Ты куда ехать-то намылился при таком раскладе? Тоже будешь на одном добром слове держаться? Или у тебя в загородном доме сразу пир на весь мир закатят, когда блудный сын переступит через порог, со всеми этими... — он повёл плечом, — устрицами и паштетами. — Вряд ли, — Юлиус надеялся, как бы там была цела хотя бы крыша, — но там неподалёку будет деревня с маленькой ночлежкой... С другой стороны, да, я соглашусь, рассчитывать на это всё-таки не стоит, к тому же мы вряд ли там остановимся, — он без особого желания посмотрел на остывающий стейк и едва не прикрыл рот, когда вспомнил о своём приступе. — Нет, я всё-таки откажусь. — Юлиус оправил куртку, сумку, капюшон, опустил глаза на носки тёмно-коричневых сапог с тёмными шнурками, из кожи с плотной подошвой — хорошие сапоги, что зимой, что весной или осенью. — Поражаюсь тебе, — Ями взъерошил свои волосы. — Воротить нос от стейка — это как если бы тебе налили вино двухсотлетней выдержки, а ты бы... а, ну да, ты же ещё и не пьёшь, — он потёр нос. — Там и соус сделали, и овощное пюре приготовили, и мясо выглядит по-божески, а не как носорожья куча... что тебе ещё надо? — Ями, меня просто-напросто стошнит, если я съем сейчас хоть что-то, — поморщился Юлиус. Ему не нравилось признаваться в таком, но иначе Ями от него не отстал бы. — Я благодарен тебе за заботу, но пихать в меня этот стейк бессмысленно, каким бы чудесным он ни был. — Забота? — Ями прицепился к слову. — Это не забота. Я просто делаю то, что должен. — Всё равно я тебе благодарен, Ями, — Юлиус подарил ему усталую улыбку. — Пф, — Ями забавно фыркнул, почесав челюсть, — будем считать, ты расплатился со мной рёбрышками, за такую баранину можно и пальцы себе отгрызть. Не сумев подавить хриплый смешок, Юлиус окончательно отступил от стола и направился к выходу из спальни, по пути положив синюю бутылочку в сумку и поправив серую накидку, которая очень привычно лежала на его плечах. Она навевала воспоминания. Серые Олени, да... Ями, буркнув что-то за его спиной, накинул куртку, нацепил сумку и тоже последовал за ним, бросая на произвол стейк — произведение искусства. Его тяжёлые шаги отдавались громовыми раскатами. За дверью, которую практично заперли на замок, их встречала промежуточная комната: диванчики, кресла, кофейные столики и большая белая арфа, за которой сидел Лука, почти ржавый брюнет с голубым пёрышком-прядью, спадавшей ему на висок. Он напоминал тростинку, тощий, с длинными руками и сухими пальцами, на одном из которых, на мизинце, сидело серебряное кольцо с мордой волка. У него были впалые щёки, нездоровый румянец и пара капель-веснушек на скулах, зелёно-голубые, почти аквамариновые, глаза вечно скрывались под частыми короткими ресницами. Лука будто вечно находился не в этом мире, не в этом времени — и сегодня он не изменял традиции, самозабвенно перебирая струны с нежностью и любовью, словно в его руках была не арфа, а молодая розовощёкая любовница. Песня о лебедях то затихала, то возобновлялась с новой силой, слова срывались с его бескровных губ, они бежали по всей промежуточной комнате, бились в окна, как дикие воробушки, возносились на бесплотных крыльях к самому потолку. Арфа — его инструмент, его трепещущая душа на золотых струнах, голос, страсть. Лишь иногда Лука останавливался, чтобы промочить горло обычной водой из прозрачного высокого стаканчика, а возле него лежал лиловый гримуар с трёхлистным клевером, раскрытый на середине. Ла — его голос набирал силу, натянутая струнка зазвенела, и наступило короткое молчание. Обманчивое затишье перед грохотом новых слов: «Влюбляются лебеди лишь однажды». «Глупые птицы, — шепнул ему Ями почти на ухо, — лебеди эти». — «Скорее, это страшно — влюбиться, как лебедь, навсегда, — тоже шёпотом ответил Юлиус, — умрёшь от тоски, если потеряешь того, кого любишь». — «Что, боишься втюриться в кого-то навсегда?» — «Я... ты задаёшь не самые простые вопросы». — «Просто лебеди — глупые птицы. Вот с дятлами таких проблем нет». — «Потому что, вероятно, дятлы меньше думают». — «Зато не страдают фигнёй». Арфа заиграла громче, воздух зазвенел вокруг, будто по всей комнате были протянутые золотые ниточки, которые вибрировали и перекликались со струнами каждый раз, когда до них дотрагивались тонкие красивые пальцы с ухоженными ногтями. Несколько раз входная дверь приоткрывалась, и оттуда выглядывали напудренные дамские носики, высокие причёски и бантики алых губ. Аристократические пары глаз — голубые и фиалковые — следили за белой арфой, всегда около пары секунд, после чего прощально щёлкал замок, и пространство со скромной мебелью перед убежищем и местом уединения короля магов вновь напитывалось творческим одиночеством, вдохновением и свежими нотами, которые приносили в гудящий дворец, укрытый белой шалью, весну: сходивший с земли снег, пробуждавшиеся реки, смелеющие улыбки солнца... Лука иногда дёргал воротничок своего строгого фрака, который висел на нём как на вешалке: плечи слишком большие, на спине — мешок, и только рукава коротковатые, подскакивавшие до середины запястий. — Прекрасная музыка, Лука, — благосклонно обратился к нему Юлиус, и Лука крупно вздрогнул, его плечи, увеличенные фраком, забавно подскочили, и арфа стеснительно замолчала, оборвав мелодию. Песня про лебедей, отравленных любовью, прервалась на полуслове-полутоне. — Не самая лучшая моя композиция, — признался он, смущённый неожиданным комплиментом, — да и моему отцу не нравится. — Твой отец слишком к тебе строг, — заметил Юлиус, остановившись возле столика с пустым хрустальным графином, который чаще всего служил просто украшением. В него никогда не наливали ни виски, ни коньяка. — Ты ведь мечтаешь сыграть когда-то и для короля? — Нет, — быстро покачал головой Лука, — мне уже хватает того, что меня слушаете Вы. Большая честь. — А я бы сказал, что у тебя большое будущее: перед музыкальными магами многие дороги раскрываются неожиданным образом, поэтому я бы на твоём месте не ограничивался лишь достигнутым. — Юлиус крутил в голове фразу из песни: «...находят они свои вечные пары, страдающие от любовной отравы...» — и задумался, действительно ли любовь — это отрава. — Возможно, тебе стоило бы подумать о своём обучении. — Тебе сколько лет-то, пацан? — Ями, тоже с некоторой надеждой взглянувший на пустой графин, поставил ногу на кофейный столик и облокотился на своё колено. — Семнадцать, — Лука опустил глаза так, будто признавался в смертном грехе. — Я не уверен, что смогу поступить в столичную филармонию, к тому же там множество не менее талантливых людей, разве такой, как я, там нужен? — он задал этот вопрос скорее самому себе. — Я ведь пытался в прошлом году, лорд Юлиус. Мне сказали, что у меня, конечно, есть задатки, но лучше попытать счастье «в следующем году, потому что мы уже набрали студентов в этом». — Так поступай в этом году, в чём проблема? — Ями явно не замечал проблемы, Лука же лишний раз побаивался на него смотреть. — Сдаться любой может. — Мой отец не станет платить за моё обучение, — пробормотал Лука, нервно поглаживая белый корпус арфы. — Почему? — уточнил Юлиус, вспоминая Хьюго, строгого и чопорного скрипача, работавшего во дворце уже больше двадцати лет. Ему и раньше казалось, что тот бывает несправедлив к своему приёмному сыну, но теперь всё прояснилось почти окончательно. — Лорд Юлиус, не думаю, что мой отец одобрит этот разговор, — он снова не поднимал глаз. — Пацан, он не стоит у тебя за спиной, говори уже, — Ями всё-таки убрал ногу с кофейного столика, когда услышал полушёпот Юлиуса: «Пожалуйста, Ями, не порти мебель». — Мне вот тоже интересно. — Ох, — Лука вздохнул, окончательно отдёрнув пальцы от струн, — понимаете, он считает, я всего должен добиться сам, как он в своё время, когда за него никто не платил, а он всё равно, назло судьбе, стал королевским скрипачом. Мне, конечно, повезло намного больше: у меня есть и кров, и еда, и время, чтобы посвящать его музыке... Я во дворце... но филармония... Я мог бы многому там научиться. — Он помолчал. — Я понимаю, у меня нет права просить у него денег. Я должен сделать всё сам. — Насколько мне известно, филармония принимает одарённых чародеев даже бесплатно, — Юлиус наводил справки, когда впервые услышал арфу и голос Луки, — пусть случается это довольно редко и с большим конкурсом. — Я слышал об этом, — Лука смущённо улыбнулся, снова дёрнув воротничок фрака, — но сомневаюсь, что у меня что-то выйдет, — он заметил испытующий взгляд Ями на себе, покраснел ещё гуще и обратился к Юлиусу: — Лорд Юлиус, Вы куда-то уходите? Я думал... я надеялся сыграть для Вас сегодня мою новую мелодию вечером, Вы не послушаете? — Лука с надеждой затаил дыхание, хоть и обратил внимание на верхнюю одежду и сапоги. — Увы, Лука, в этот раз ничего не выйдет, — Юлиус мягко улыбнулся, посмотрев на лиловый открытый гримуар с некоторой тоской: вспомнил о своём гримуаре, которым теперь было нельзя пользоваться ни при каких обстоятельствах. — Однако я с удовольствием послушаю её, когда вернусь, ты только напомни. — Надеюсь, она придётся Вам по душе, — Лука попытался тоже ответить улыбкой, но снова взялся за струны. — Я работал над ней с прошлого понедельника. «Столько рвения, но такая тотальная неуверенность в себе», — подумал Юлиус с некоторым сожалением, оставляя Луку наедине с белой арфой. Очередной коридор был удивительно пуст. Слуги всё-таки бродили по основным ходам дворца, носились с бутылками вина, и только очень редко гости, не обделённые родословной, заглядывали сюда по ошибке — как те дамы, случайно наткнувшиеся на комнату перед покоями короля магов. Обычно большинство направлялось сразу к главному крылу, где за высокими дверями, колоннами, картинами, золотыми ручками и хрустальными люстрами скрывался гигантский тронный зал, подстать древней королевской династии. Ями даже здесь оглядывался по-волчьи, пусть его и не окружали сплошные нагромождения из золотых статуй нимф. Наверное, он бы предпочёл оказаться в чистом поле с бедными клочками обесцвеченной осенней травы, которая выглядывала бы из-под снега, чем пробыть в чертогах, стоявших как целый остров, ещё хотя бы несколько часов. Юлиус же всего-навсего наслаждался редкой тишиной, измеряя мысленно шагами расстояние до следующей арки, которая находилась впереди — с изящным стеклом на самом верху, с королевскими фиалками, фиолетовыми и белыми. Он уже начинал медленно привыкать дышать поверхностно, ловить каждый глоток воздуха с осторожностью, с кашлем тоже приходилось справляться — игнорировать его, вечно подавлять, скрывать. Иногда, конечно, хрипение и свист нет-нет да и вырывались из лёгких, как если бы грудь пронзили стрелами, но по сравнению с приступом это было ничто. Пол под сапогами был идеально начищен, в нём зеркально отражалось всё вокруг, даже бледное лицо самого Юлиуса. Уборщики работали исправно ежедневно: драили каждый сантиметр, мыли, подметали, стирали пыль, изгоняли со столов кляксы чернил... Коридор вильнул влево сразу после арки с фиалками. Белые стены сменились на бледно-голубые, с белой лепниной, сюда заглядывали свинцовые тяжёлые тучи вместо февральского робкого солнца, они напоминали о метели, которая напала на столицу той ночью, сразу после прогулки в зоопарке. Единственный одинокий доспех, пришедший из далёкой эпохи, прислонялся к стене, удерживая в руке старую, но ухоженную алебарду. Король не увлекался оружием или доспехами, это были всего лишь остатки того, что сохранилось от старого дворца после страшного пожара множество веков назад. Юлиус несколько раз натыкался в своих исследованиях на иллюстрации, где целые комнаты отдавались под доспехи, мечи, кинжалы, булавы... но королева Дэлл I при четвёртом короле магов изменила эту традицию. Говорили, она просто ненавидела военное дело. — Когда-нибудь твоя доброта тебе аукнется, — задумчиво протянул Ями, когда они проходили маленькую светлую комнатку, где висели старые портреты королей и королев магов; всего их здесь насчитывалось четырнадцать, от четвёртого до восемнадцатого. Четвёртый король магов смотрел со своего полотна строго, тёмными, почти чёрными глазами, его пепельно-русые волосы были затянуты в безупречную короткую косу, виски — подбриты, от других его разительно отличала одна характерная деталь — глубокий порез, исходивший от левого уголка рта. В отличие от всех живых портретов, этот был сделан обычной рукой художника — не мага. — Это не доброта, — возразил Юлиус, проведя ладонью по затылку, — а простейшая вежливость. — Ты знаешь каждого слугу по имени и помнишь про их семьи, — напомнил Ями, тоже взглянув на потрет четвёртого короля магов, — я бы и половину вряд ли запомнил, а может, перепутал бы какого-нибудь десятого дегустатора с садовником. — Мне скорее просто повезло с памятью, — Юлиус потёр щёку. — Надо найти Маркуса. — Ставлю на то, что он собачится со Штротом прямо сейчас, — Ями шёл по правую сторону, освещённый ленивым зимним светом, и Юлиус иногда косил на него взглядом, чтобы увидеть, как тот задумчиво пожёвывает нижнюю губу. Будет ли она такая же на ощупь, как и во сне? Он тут же незаметно перевёл дыхание, быстро сцепляя руки на затылке: такие мысли надо гнать. Только вот как? Избегать? Прятаться? Игнорировать? Что угодно. Из глубин сознания поднималось многоголосое эхо: «Дурак». Дурак, что позволил себе по уши влезть в это проклятие, от которого сердце шалило в груди, как сумасшедшая жёлтая канарейка. Дурак, что видел тот сон. Дурак, что поддался и... поцеловал. Дурак. «Я не терял так голову даже с Матильдой», — с некоторым стыдом признал Юлиус, вспоминая те долгие две недели, которые он провёл возле Ведьмина леса. Тогда шли бесконечные дожди, они шагали по земле, оставляя серебристые слёзы на папоротниках... — Ну и как там, в облаках? — Ями помахал у Юлиуса перед носом рукой, когда тот невольно остановился перед первой ступенью, придерживаясь за перила. — По лицу вижу, что ты прохлопал всё ушами. Хоть одно слово услышал? — Нет, не думаю, — Юлиус вздохнул, возобновив подъём по крутой лестнице, на подступах которой сидело два белых льва, придерживавших лапами каменные сферы. — Не мог бы ты повторить? — Я говорю, вообще не понимаю, чего все так пыжатся университетами, ещё и меряются, у кого профессора были круче, — он вёл ладонью по гладким лакированным перилам, — по-моему, это даже в теории звучит тупо. — Многие люди любят самоутверждаться за счёт остальных, к сожалению. Юлиус приветственно кивнул Патрику Фидж, отвечавшему за внутренний сад со сливами: все руки у него были в свежих царапинах, тёмные сапоги — тоже заметно покоцаны, а красный платочек, торчавший из кармана его брюк вместе с цепочкой от часов, будто не раз побывал между зубами. Он вздёргивал иногда свой курносый нос на манер пастушьей собаки, принюхивался. Его глазки, яркие, синие, но не глубокие, скорее даже выпученные, всегда бегали туда-сюда, словно взволнованные белки, и взгляд его чаще всего было невозможно поймать. «Доброго здравия, король магов! Тоже ждёте фестиваль проводов зимы, да? Зима у меня лично уже в печёнке сидит. Поскорее бы зацвели сады...» — Патрик поклонился, почти отсалютовал по-чародейски и ускорился, спрыгивая со ступеньки на ступеньку, пока не исчез в крыле с цехами и несколькими служебными коморками. На него смотрели все слуги, от пятидесяти и старше, с заметной завистью: казалось, у него не болела спина, не хрустели ни позвонки, ни суставы, не ныли коленки, только волосы седые выпадали с поразительной скоростью, но тот не унывал, хоть расчёской больше и не пользовался. Его помпезный бордовый жилет несколько раз мелькал внизу, на первом этаже, да туфли, почти тапочки, с закруглёнными мысами поскрипывали при каждом соприкосновении с мрамором. Второй этаж также пустовал. Помещения были немного поскромнее: там и тут, конечно, до сих пор показывалась лепнина на стенах, картины, чаще всего натюрморты и букеты цветов — розы, астры, фиалки, — хрусталь, фарфор, позолоченные лапки кресел и стульев, но не в таком масштабе, как в остальных уголках дворца. «Этаж Короля Нищих» — так его прозвала шёпотом болтушка Ирэн, слышавшая сказки из далёкого прошлого про Короля Нищих. Юлиус и сам их знал наизусть, когда ускользал из столичного дома и прятался от дедушки Эрнана в подворотнях, где обычные дети гоняли бездомных кошек и играли в мяч, сшитый из разных кусочков кожи. Правда, все ниточки красивой легенды о щедром короле из тени вели вновь к четвёртому королю магов... Кабинет Маркуса находился в самом конце узкого коридорчика, где тот работал с документами, подготавливал отчёты и раздражённо вздыхал каждый раз, когда на его столе оказывался огрызок с отвратительными каракулями Ями. «Я удивляюсь, — бормотал он растерянно, — лорд Юлиус, неужели Вы в самом деле учили его писать? Его отчёты невозможно читать. Столько ошибок...» — «Возможно, мне следует... — Юлиус задумчиво потёр подбородок, — дать ему ещё пару уроков». — «Прошу Вас, научите его хотя бы слово «бандит» не писать через «о», а ещё почерк...» — «Я с ним поговорю, когда он вернётся». — «Спасибо, лорд Юлиус, — Маркус устало улыбнулся, — иначе иногда мне кажется, что он делает это нарочно». Чем ближе они подходили к кабинету Маркуса, тем больше цветов встречалось на их пути: из простых горшочков торчали герани, азалии, бегонии — все они выглядели ухоженными, не сухими, не пыльными, на изумрудных листьях налётом лежал серый свет. Всё-таки за ними бережно присматривали. Юлиус остановился возле двери в кабинет, где рассчитывал наткнуться на любую записку: «Ушёл туда-то», «Отлучился ненадолго» или «Скоро буду», однако ничего такого не было. Лишь благоухающие бутоны, защищённые от холода стенами дворца. — Думаю, в этот раз Маркус заслуживает знать, что во дворце меня не будет, пусть и не слишком долго. — Юлиус остановился возле горшка с большим кактусом, на котором цвели бледно-розовые цветы. — Это меньшее, что я могу сейчас сделать. — Ты мог бы просто записку на столе оставить. — Ями прочистил горло и выразительно заговорил: — «Дорогой Маркус, возникли неотложные королевские дела, снова иду рисковать собственной задницей во имя справедливости и чистых портков нашего короля, сколько меня не будет — не знаю, но ты не скучай, поиграй лучше со шпицами. С любовью, двадцать восьмой король магов», — он с усмешкой ждал реакции. — Примерно так. — У меня не настолько богатая фантазия, чтобы писать такого рода записки, — Юлиус хрипло закашлял в кулак. — Возможно, мне следует нанять тебя для того, чтобы ты отвечал на письма послов. Правда, придётся поработать над твоим... м... чистописанием. — А что не так с моим «чистописанием»? — Ями сузил глаза, потянувшись к высокому кактусу с длинными колючками. — Как бы сказать... — Юлиус улыбнулся, — ты до сих пор делаешь ошибки в словах. — Главное — чтобы меня понимали, — Ями тронул колючку, — а ошибки — это фигня. — Да, но иногда отчёты с морем ошибок в простых словах бывает сложно читать, — Юлиус невольно дотронулся до чёрного кулона под одеждой. — Если хочешь, я мог бы... например, дать ещё пару уроков. Я знаю, некоторые правила в нашем языке тебе до сих пор кажутся странными. Впрочем, думаю, я смогу их тебе разъяснить. За стаканом глинтвейна, как и обещал, конечно. — Ладно, — Ями довольно просто согласился, — ради глинтвейна можно потерпеть даже, не знаю, речь нашего короля? Хотя... — он укололся, медленно, с видом «пустяк», осмотрел палец, колючку, потом снова заговорил: — От его речей уши в трубочку сворачиваются. Иногда мне кажется, высшие силы одарили его золотом и родословной, но решили обделить его всем остальным. — Он наш король, Ями, — терпеливо вздохнул Юлиус, приближаясь к тёмной двери. — Лучше бы такие короли на арене со львами сражались за корону, — с пренебрежением фыркнул Ями, — хоть посмотреть было бы на что, а не как сейчас, — он рассматривал красные взрывы глоксинии. — Интересно, если я пну какой-нибудь кактус, Маркус накинется на меня, как фурия, в ту же секунду? Цветочники бывают крайне агрессивны. — Ями, у каждого человека есть своё хобби, — Юлиус с пониманием ещё раз оглядел большую коллекцию разных цветов. — Тебе ли это не знать? — От оригами хотя бы крыша не едет, — Ями потёр предплечья, — а с цветами возиться постоянно надо. У меня бы они полетели из окна на следующий же день, но у Маркуса терпение лезет из всех щелей, поэтому оно и неудивительно, что все эти... ну как их... чёрт, ну не знаю я, как называются эти цветы. Трава и трава, — он звонко постучался, перед тем как это успел сделать Юлиус. — Маркус, тут к тебе король магов. — Не похоже, что он на месте, — заключил Юлиус, когда они простояли десять секунд, двадцать, минуту, пять минут — и Ями всё колотил дверь с короткими интервалами. — Наверное, он в другом крыле дворца. Жаль, ни моя магия времени, ни твоя магия тьмы не способны определить его местоположение более точно. — Ну что ж, подождём, — Ями опустился на пол, скрестив ноги. — Хотя, может, действительно свалим? Оставишь записку, подсунешь её под дверь — и дело сделано. — Я бы с удовольствием, но... — он приостановился, когда услышал отчаянные возгласы Маркуса из начала коридорчика. Голоса стремительно приближались к кабинету, и вскоре из-за поворота выскочил сначала сам Маркус с каким-то журналом в мягкой кожаной обложке, потом — рослый мужчина в узорчатой жёлтой рубашке. Ворот был оттянут, два кожаных ремня пересекали крест-накрест грудь, парные стилеты висели в качественных и, несомненно, дорогих ножнах, подстать такому изящному оружию. Всё явно подбирали со вкусом. Даже сапоги на шнуровке, начищенные до блеска и лакированные. Каждая деталь как бы кричала: «Посмотрите на меня, я важная фигурка на шахматной доске, пусть и не король» — и этот самодовольный вскрик напоминал стратегию тропических лягушек: чем ярче расцветка, тем больше яда. Из общего образа выбивался разве что беспорядок из русых дебрей на голове. Юлиус также обратил внимание на маленький синий значок в форме семиконечной звезды на жёлтой рубашке и белые перчатки, не покидавшие во дворце рук своего владельца. Пока он с незаметным вздохом начал перебирать заготовленные фразы и выбирать вид улыбки, точно маску, Ями прислонился к двери, постукивая пальцами по тёмному гладкому дереву, и нахмурился, смотря на семиконечную звезду. «Нынче всем трепачам раздают награды направо и налево?» — прокомментировал он, когда Маркус всё-таки сумел вырваться вперёд, мелко шагая и перелистывая попутно страницы в кожаном журнале. Там хранились расписания, заметки о грядущих событиях, записанные аккуратным почерком, и вклеенные кусочки докладов с пояснениями. Где-то из середины торчал красный язычок закладки. Эхо в коридорчике гудело. Такая акустика пришлась бы по нраву многим музыкантам: они бы сидели на пуфиках или диванах; одни бренчали бы на гитарах, другие с нежностью прикасались бы к скрипкам и виолончелям, третьи могли бы играть на флейтах лирические мелодии о волшебном Ведьмином лесе, который таил в себе века и века знаний... Ведьмин лес. У Хезер однажды была мысль скрыться от родителей там, она говорила: «Ю, давай сбежим вместе в лес к ведьмам?» — а Юлиус только качал головой в ответ, мол, глупости всё это, к тому же туда можно только ведьмам. «Точно, мальчикам ведь туда нельзя, — вздыхала она разочарованно, — а если тебя одеть как девочку? Я придумаю тебе имя и историю, такую, чтоб ни у кого не возникло к нам вопросов. Ну, что скажешь?» — «Сомневаюсь, что это сработает, — Юлиус крутил в руках сорванный лютик. — Может быть, не надо никуда сбегать?» — «А тебя устраивает, что наши семьи решили вершить твою судьбу и мою?» — «Нет, но для начала нам нужно придумать план». — «Я бы на твоём месте поторопилась: твой дедушка вполне может женить тебя на Венди, и тогда твоя песенка спета». — «Этого не будет». — «Я бы не зарекалась на этот счёт, Ю. Если они уже даже Эрику нашли пару в его-то пять лет, думаю, ты догадываешься, что тебя постигнет та же участь рано или поздно». Хезер тогда попала в точку. Спустя годы дедушка Эрнан действительно хотел, чтобы последний наследник главной ветви семьи Новахроно женился на старшей дочери из семьи Хэон, рода Белых Цапель... Юлиус, стоявший возле столика с искусственными фруктами, сложил руки на кожаном поясе и молча ждал в коридорчике, вечно залитом светом из-за высоких красивых окон, которые доходили едва ли не до самого пола, на них тоже застыли художества последних морозов. Зелёная армия, выстроившаяся вдоль стен, жадно ловила своими ладошками крапинки-точки солнца. — Господин Штрот! — Маркус, перегнав посла, растопырил руки, как крылья, преграждая путь дальше. — Господи Штрот! Лорд Юлиус не может вас пока... — Я жду уже второй день — это возмутительно! Сколько ещё вы меня заставите бить баклуши в этом... в этом... — Штрот всплеснул руками, — в этом безвкусном нагромождении?! Это, между прочим, дело, не требующее отлагательств. Король магов об этом хотя бы знает? А? — Господин Штрот, вы мне не даёте вставить ни слова, — возмутился Маркус, поправив золотую застёжку мантии. — Имейте совесть. — Я не собираюсь тратить на вас слова — уж слишком велика честь, — фыркнул Штрот, зачёсывая волосы назад, но те продолжали лежать на голове ворохом. — Мне нужен ваш король магов, немедленно! — А, господин Штрот, — Юлиус окликнул его, возвращая голосу уверенность и выдавливая из себя самую вежливую, самую тактичную улыбку. — Давно вы не посещали наше королевство. Чем обязаны вашему внезапному визиту? — Пухлые губы Штрота, обрамлённые аккуратной рыжевато-русой бородкой, сложились в почти удивлённое «о», затем в его глазах, больших и выразительных, цвета тёмной хвои, проскользнула стальная гордость. Он привычным движением поправил напомаженные усы. — А вот и сам король магов, — Штрот наконец коротко улыбнулся, не выражая при этом ничего, кроме вежливого допущения и этикета. — Мне говорили, что встретиться с Вами у меня в ближайшее время не выйдет, что Вы крайне загружены, но что-то не вижу за Вами ни шлейфа из документов, ни тысяч физиономий советников. Но не мне судить о Вашей занятости, конечно. Я хотел поговорить, — он скосил взгляд на Ями, — и желательно не при простолюдинах. Дело будет частично касаться договора между нашими королевствами. Король Макко Дыхание Звёзд желает прояснить некоторые детали через меня и надеется на сотрудничество в одном подозрительном деле, на которое мы закрывали глаза уже достаточно долгое время. Оно перестало казаться безобидным три месяца назад. — Я понимаю, что государственные дела не принято обсуждать при таких обстоятельствах, — заговорил Юлиус, пока Штрот покручивал усы, — но сложившаяся ситуация не позволит нам провести многочасовую беседу один на один в моём кабинете, господин Штрот, — он продолжал удерживать нейтральную улыбку, — поэтому мне нужно знать без лишних слов, что конкретно обеспокоило Макко Дыхание Звёзд настолько, что он решил организовать нашу скорейшую встречу. — При нём? — Штрот снова пренебрежительно покосился на Ями, что заставило Юлиуса на миг нахмуриться, но затем он вновь учтиво улыбнулся, скрывая за пластом вежливости и манер свои чувства, свои мысли, свои политические предпочтения. — Вас что-то не устраивает? — мягко поинтересовался Юлиус, проведя пальцами по холодной пряжке: он знал, из каких людей был Найт Штрот, уже не первый год с ним сотрудничал, поэтому отвечал сдержанно и терпеливо. — Всё нормально, — Ями лениво потянулся, — больно уж надо слышать его трепотню. — Мою «трепотню»? — возник Штрот, опасно сузив глаза. — У вас с момента нашей последней встречи не прибавилось ни манер, ни воспитания, Ями Сукехиро, вам бы постыдиться этого, а не огрызаться, как бешеная дворняга, — он очень заметно взглянул на Юлиуса. — Всё-таки находитесь в относительно приличном окружении. — А ты, как я погляжу, так и остался вечной занозой в заднице, у которой пасть никогда не захлопывается, — кольнул его Ями в своей манере, разминая правое плечо. — Честно, мне глубоко насра... — с тихим «кхм-кхм» Юлиус незаметно пихнул его локтем в рёбра, и Ями осёкся, но всё равно продолжил разгоняться: — Так вот, мне глубоко наплевать, каким ножом в мясе ковыряться, а каким — в рыбе, главное — чтобы это были не грёбаные салаты. Вся эта мишура и выеденного яйца не стоит, если как человек ты дерьмо. На тебя там случайно по дороге навозные мухи не слетались? — Юлиус снова издал аккуратное «кхм-кхм». — Короче, ты мне никогда не нравился, бородатый недомерок. — Как очаровательно, — фыркнул Штрот, одёрнув правый рукав своей жёлтой рубашки за застёгнутый на две маленькие пуговицы манжет, — отсутствие симпатии взаимно. — Мы не ведём разговор о симпатии и не выясняем отношения, не сегодня, — напомнил о себе Юлиус, мужественно сдерживая приступ кашля; он тешил себя надеждой, что ни странный блеск в глазах, ни бледность, ни неряшливый вид, ни кое-как приглаженные волосы не вызовут лишних вопросов со стороны Штрота. — В самом деле, — вмешался Маркус, с подозрением взглянув на мыс сапога Ями, который находился слишком близко к цветущему розовато-белому кактусу. — Не могли бы вы говорить коротко, господин Штрот? — А у вас минуты, значит, в королевстве платные? — раздражённо усмехнулся Штрот, приложив театрально ко лбу ладонь и прикрыв один глаз. Не прошло и минуты, как он сменил позу, но с усмешкой на своих пухлых губах расставаться не спешил — только выпрямился, гордо расправил узкие плечи и слегка приподнял голову. — Ну что же, раз вы меня в шею гоните, я расскажу. В Звёздном королевстве уже какое-то время орудует группировка, которая крадёт и сбывает наши реликвии и лекарства. — Могли бы и сами разобраться со своими ворами и контрабандистами, — небрежно отмахнулся Ями, — какой смысл вмешивать в это чужое королевство, я не понимаю? — Потому что кто-то из ваших подданных заказывает эти кражи и незаконные поставки, — зло сверкнул глазами Штрот, с достоинством держа тон, хотя по его покрасневшим щекам было ясно: Ями его действительно раздражал. — Хотя чего я требую от очередного простолюдина, который только махать своим мечом горазд. Сопоставить факты и представить полную картину, видимо, выше ваших сил и способностей. Это, на самом деле, печально. — Господин Штрот, — одёрнул его Юлиус, — оскорбляя кого-то из моих подчинённых, вы оскорбляете лично меня, поэтому постарайтесь проявить хотя бы крупицу уважения. — Только из уважения к Вам, король магов, — всё ещё глядя на выразительно оскалившегося Ями, процедил Штрот. — Король Макко склонен полагать, что за ворами стоит кто-то из столицы Вашего королевства или кто-то, кто обладает достаточным влиянием, чтобы обеспечивать их экипировкой и всем необходимым. Видимо, большие связи. Мы уже ищем предателей среди наших людей, и король Макко желает, чтобы Вы сделали то же самое, иначе этот небольшой нюанс и вечная утечка наших ресурсов могут пошатнуть сложившееся доверие между нами, — он снова накрутил ус на указательный палец, будто вспоминая о чём-то. — Мы подозреваем, что группировку «Осенний шафран» сколотил так называемый Белый Ворон, который, как мы догадываемся, родом из Вашего королевства, лорд Юлиус. Возьмём хотя бы название. На наших землях осенний шафран не растёт вовсе, о нём даже не многие знают, а те, кто знает, называют его чаще всего не шафраном, а крокусом. Мало кто из коренных жителей Кассиопеи стал бы использовать слово, которое в основном можно увидеть на страницах кулинарных книг или услышать в речи поваров. — В этом есть смысл, на самом деле, — Маркус переступил с ноги на ногу, — осенний шафран знаменит под таким именем в основном в западных наших владениях, — он с надеждой взглянул на Юлиуса. — Но разве это не может быть совпадением? — Соглашусь с Маркусом, — протянул Юлиус, взвешивая сказанные слова. — Это серьёзное обвинение. Вы же не хотите сказать, господин Штрот, что одно лишь название подтолкнуло вас к подобному выводу? — Конечно, нет, — Штрот полез в карман жёлтой рубашки. — Король Макко просил Вас также ознакомиться с этим, — он достал аккуратно сложенную записку и протянул её вперёд. — Прочитайте. — «Вы уничтожили мою жизнь, но я не стану вам мстить, я не для того жил здесь долгие годы, но это не значит, что я оставлю попытки помогать тем, кто нуждается в моей помощи и захлёбывается в вашей гнилой системе. Больше записок не будет», — зачитал Юлиус вслух, заметив, что записку писали будто на коленке: буквы были печатными, они скакали вверх и вниз, от границы к границе. — Борец с гнилой системой. Звучит крайне интересно. Вам известно что-нибудь ещё? Быть может, люди, с кем этот Белый Ворон мог поддерживать связь, или, допустим, природа его магии? — Если бы знали хоть что-то, наши поиски не стояли бы на месте, лорд Юлиус, — Штрот забрал бумажку из его рук. — Однако наши специалисты по почерку и по выбору лингвистических конструкций всё-таки определили, что, как бы хорошо Белый Ворон ни выучил наш язык, подсознательно он строит предложения не совсем так, как делаем это мы. Чтобы Вы понимали, Белый Ворон в последнее время обчистил тайники и сейфы нескольких уважаемых семей — но всё это мелочи, — он выдержал мимолётную паузу, поправив воротник жёлтой рубашки. — Его контрабандисты из «Осеннего шафрана» за эти три месяца смогли перевезти несколько партий запрещённых в Вашем королевстве лекарств. Я лично ознакомился с рапортами наших детективов, не раз. В основном, судя по сообщениям, они перевозят сильные психотропные медикаменты, которые стоят баснословных денег. Я уверен, их поставки принимают и в других королевствах, но в куда меньшем объёме. — Этот Белый Ворон украл что-то помимо денег? — поинтересовался Юлиус, оттягивая горловину своей тёмно-зелёной куртки. — Я бы предположил, что Макко Дыхание Звёзд не стал бы обращаться к нам за помощью, если бы это были всего лишь кражи на уровне Кассиопеи. Это как-то связано с вашими реликвиями? — Иногда говорить с Вами — сплошное удовольствие, лорд Юлиус, — открыто признал Штрот, тоже обратив внимание на кактусы. — Но иногда Ваш живой ум доставляет мне достаточно проблем, с точки зрения моих обязанностей. Куда проще вести беседу с дураками, — он поправил ремешки на груди. — Белый Ворон украл книгу. Важную книгу. — Ну явно не список покупок, — Ями снова выпустил колючки сарказма. — Нет, не список покупок, — поджал губы Штрот. — Свойств книги раскрыть не могу. — Государственная тайна? — Да, государственная тайна. — Я так понимаю, вы желаете, чтобы мы нашли тех, кто стоит за контрабандистами в нашем королевстве, и по обстоятельствам вычислили личность Белого Ворона, с ними связанного. Верно? — Юлиус вздёрнул бровь. — Я бы предположил, что, если дело действительно настолько серьёзное, было бы разумно объединить усилия. Однако мне ясно как день, что в вашем королевстве это вызовет общественный диссонанс. Многие даже посчитают присутствие наших рыцарей-чародеев унизительным, особенно для звёздных заклинателей. — Нет, открыто действовать на территории нашего королевства вашим рыцарям-чародеям никто не позволит. Я решил сообщить Вам обо всём этом только потому, что рано или поздно нам удастся вытурить Белого Ворона из укрытия, и тогда он будет искать спасения за границами. Вероятно, даже у Вас, — Штрот расстегнул нижнюю пуговицу рубашки. — А пока Макко Дыхание Звёзд надеется, что Вы начнёте поиски нарушителей нашего договора в ближайшее время, так как наглость «Осеннего шафрана» уже переходит все разумные и неразумные рамки. — Мне уже нравится этот Белый Ворон и его «Осенний шафран», — хмыкнул Ями. — Вор и преступник? — Штрот решил тоже вставить шпильку. — Неудивительно. — В ближайшее время я назначу рыцарей-чародеев, которые будут ответственны за поиски нарушителей. Это вас устроит, господин Штрот? — Юлиус иногда делал паузы, когда нужно было сдержаться и не поддаться приступу колючего кровавого кашля. — Или у вас есть ещё какие-то нерешённые вопросы между нами, которые нужно решить прямо сейчас? — Если говорить совсем коротко, как того требуют обстоятельства, — нет. Нет, на сегодня с Вами я обсудил всё, что хотел. Обговаривать некоторые сноски в договоре и новые положения я намерен, когда закончатся ваши проводы зимы. Всё-таки именно тогда я посмею занять у Вас больше, чем десять минут, — он потёр руки в белых кожаных перчатках. — На этой ноте, вероятно, нам следует попрощаться, уважаемый король магов, — Штрот вежливо кивнул. — Надеюсь, мы пришли с Вами к взаимопониманию. — Конечно, господин Штрот, как и всегда, — сказал Юлиус, заметив, как скривился Ями от реплик Штрота. — Я вынужден откланяться. Все вопросы, которые у вас несомненно остались, можете обсудить с Маркусом — он осведомлён о большинстве моих позиций. Но перед этим, Маркус, задержись здесь на пару секунд, мне нужно тебе сообщить кое-что. Штрот исчез в светлом кабинете, где висели флаги королевства Клевер разных веков, от первого короля магов до двадцать восьмого, и когда тёмная дубовая дверь за ним бесшумно закрылась, Маркус на секунду расслабил напряжённую спину и тут же нахмурился. Он заметил куртку, сапоги, сумку, накидку — заметил всё и вздохнул тяжелее, прикладывая ладонь к виску. На его одежде было не найти ни пятна, ни лишней складки, бирюзовые волосы — приглажены, глаза, пусть и уставшие, горели, губы — выражение стоического терпения, всё идеально, просчитано, приведено в порядок. Меньшего от главного советника не ожидал никто. Весь новый журнал в его руках уже до середины покрывали записи, сделанные простым, однако аккуратным почерком. «Когда же в последний раз он был в отпуске? — подумал Юлиус, заметив тёмные круги под его глазами. — Такое ощущение, что никогда». В коридоре витал нестерпимый аромат зелени, цветущих орхидей в высоких горшочках, бегоний, снежно-белого жасмина, а снаружи, по крыше и по выступам, прыгали, как солнечные зайчики, желтогрудые разговорчивые синички: махали своими тёмными крылышками, чирикали, дрались иногда из-за крошек, найденных в саду. Где-то внизу продолжал печально каркать одинокий ворон. Юлиус отвёл взгляд от окна, которое выходило на далёкий белокаменный храм с большим колоколом, с горгульями и с витражами. Его отстраивали по прямым указаниям королевы Дэлл I; наверное, поэтому он и вышел таким пышным и грандиозным: с колоннами, узорами, резьбой, плитами и барельефами. Многие приезжали в столицу лишь для того, чтобы увидать его хотя бы одним глазком. — Маркус, — начал Юлиус, собираясь с мыслями, — меня не будет во дворце какое-то время. — Снова? — Маркус обречённо выдохнул. — В такие моменты я начинаю сомневаться в Вашей разумности. Разве это мудро — покидать столицу в таком состоянии, тем более накануне фестиваля проводов зимы? — Увы, другого выхода нет, — он улыбнулся, почёсывая зудящую щёку. — Я рассчитываю исчезнуть максимум на два дня, не более, но в случае необходимости я смогу вернуться, хоть и не в ту же секунду, а пока меня не будет, подними, пожалуйста, все документы о поставках лекарств в наше королевство. Как только закончишь с этим, свяжись со мной. — Лорд Юлиус, в самом деле, подумайте ещё раз, — попросил Маркус. — Расслабься, Маркус, — Ями усмехнулся, сунув руку в карман своей куртки, — с ним буду я. — Этого-то я и боюсь, — Маркус заглянул в свой журнал. — Маркус, всё будет в порядке, — Юлиус смог изогнуть губы в уверенной улыбке, — когда в последний раз со мной что-то случалось? — в ответ он услышал только молчание и шелест страниц нового синего журнала. — Нет, конечно, были случаи, когда я сталкивался с удивительными видами магии, помнится... — он готов был на одном дыхании вспомнить про бои из прошлого, когда его не сковывал высокий титул по рукам и ногам, но тычок между лопаток заставил его сконфуженно прикусить язык. — Кхм, — он откашлялся в кулак, — спасибо, Ями. Так вот, я хотел напомнить, что могу позаботиться о себе: должность не позволяет меньшего. — У меня изначально не было ни шанса Вас переубедить, — Маркус вычеркнул что-то из журнала карандашом, — в таком случае мне остаётся только заняться бумагами, господином Штротом и рассчитывать на Ваше скорое возвращение. Только два дня, надеюсь? — Да, — Юлиус охотно кивнул, когда Ями достал из кармана юл старой чеканки и начал ловко вертеть им между пальцами. — Я постараюсь не исчезнуть на неделю. Всё-таки где-то через восемь дней мне придётся выступать с речью, — он опустил ладонь на свою тёмную сумку с кошельком, зельем и ключами. — В дороге подумаю над словами. — Только не слишком увлекайтесь, — Маркус посмотрел на кактус с мелкими шипами, которые выглядели со стороны как плюшевые. — В прошлый раз, конечно, Вы были на высоте, только перетрудились с теми аллегориями. Не все поняли. — Я в том числе, — вмешался Ями, подбрасывая монету и ловя её в свою широкую ладонь. «Аверс» или «реверс». — Но сейчас о другом. Маркус, ответь мне на один вопрос. На кой чёрт тебе понадобились все эти кактусы? Одними цветами обойтись не мог? — Не мог, — Маркус приблизился к старому фикусу с широкими листьями. — Кактусы, в отличие от курения, никому не приносят вреда. Если не касаться их шипов, конечно. — Они хотя б не ядовитые? — лениво поинтересовался Ями, когда монета упала на «реверс». — Маркус, дальше мы разберёмся. Ступай к господину Штроту, а то, чувствует моя душа, в докладе он снова будет ссылаться на наше банальное отсутствие вежливости, — хрипло добавил Юлиус после того, как тихонько прокашлялся, чтобы не было слышно за стенами кабинета. — Как скажете, — почтительно кивнул Маркус. — Немедленно займусь делами в таком случае, а Вам мне остаётся только пожелать удачи, что бы Вы там ни задумали. И, Ями, — он остановился возле двери, слегка повернув голову. — Хотя бы постарайтесь курить меньше. Послышался знакомый щелчок замка. Штрот и Маркус возобновили более мирную беседу в светлом кабинете с пёстрыми фиалками в расписных горшках на подоконниках. Из-под щели внизу тянулся сквознячок, напоминавший могильные руки призрака, не знавшего покоя множество веков, грязный, прозрачный, одинокий, забытый; он, наверное, шевелил бордовые шторы внутри, назло перелистывал страницы, стаскивал со стола письма и закладки. Это было ободряющее дыхание последних дней февраля. Снег, мороз, узоры, сквозняк, задорный смех ребятишек далеко-далеко, которые, радостные и беззаботные, лепили снеговиков, крали у кучеров морковку, чтобы использовать её вместо носа, и с визгом разбегались, когда их снежки попадали в ухо или за шиворот прохожим. Юлиус усмехнулся. В королевстве было ещё достаточно чёрных пятен, как на спелой мягкой хурме, которая, однако, не теряла своей сладости — стоило только срезать поражённые части. Он срезал эти чёрные пятна. Одно за одним. Каждый день. Некоторые въедались глубже, некоторые исчезали, иногда появлялись новые пятна, иногда сами собой исчезали старые. Возможно, такова была простая истина: как ни избавляйся от зла, оно всегда будет появляться, если не сразу, то сквозь поколения. Как наследственная зараза. «С тьмой борются светом, Юлиус, — сказал как-то Зара Идеаре, когда они пересеклись после очередного задания. — Это простая истина, которой следую я. Наверное, если поддерживать свет, и тьмы станет намного меньше. Нужно всего лишь раздувать огоньки, которые горят в душе каждого из нас. Это сложно, но того стоит, уж поверь, — он помолчал, делая глоток из самой простой дешёвенькой фляжки. — Думаю, мой сын был бы рад с тобой познакомиться. Ты хороший человек». Юлиус прошёл мимо орхидей с фиолетово-белыми цветами, прокручивая опять, опять и опять это запылённое «ты хороший человек». Он даже на мгновение забыл про дворец, просто двигался к лестнице с лакированными перилами, ведущей на первый этаж. За ним раздавались грозовые шаги Ями, который сунул юл обратно в карман. Хороших людей на самом деле много, просто не всегда заметен их блеск. Так, за толщей воды и льда скрываются золотые монеты в замёрзшем фонтане желаний — не увидишь, не найдёшь, если не будешь внимателен. Цветы остались позади, как и искусственные фрукты в фарфоре, как натюрморты и скромный гобелен с танцующими сатирами; их сменили сначала крутые ступени, покрытые ковровыми дорожками, точно змеиной чешуёй, затем — вновь мрамор. Уже внизу Юлиус остановился, когда его начал душить мерзкий кашель, вылетавший из груди с отчётливым свистом. Он прислонился к белой шершавой колонне, привычно прикрывая ладонью рот. Только через несколько долгих секунд его отпустило: будто смерть была рыбаком, а он — рыбой, и они играли, кто кого. Только вот крючок её больно впивался в его верхнюю губу, и теперь она тянула добычу на себя, делала изредка поблажки, ослабляла хватку и напор... не из доброты — просто чтобы леска не порвалась. Юлиус почувствовал, как Ями стиснул его левое плечо. — М-да, в таком состоянии тебе не то что поездки, даже из постели вылезать нельзя, — тепло проворчал Ями почти на ухо. — Что такого важного может быть у тебя на хате? Клад там, что ли, спрятан, или магическая дурь? — Нет, там дела обстоят сложнее, — Юлиус кое-как выпрямился во весь рост, — ты сам всё увидишь, когда будем на месте, а пока... пока мне надо туда добраться. — Он тихонько откашлялся снова, поймал взгляд Ями и почти виновато улыбнулся: — Это... скоро пройдёт, всё-таки уже почти вечер. Вечером, говорят, многим становится немного хуже. — Это твоё «скоро пройдёт» длится уже почти третий день, — Ями, видимо, убедившись, что Юлиус не упадёт и не задохнётся от новой порции кашля, отстранился. — Запомни, если в дороге тебе станет хуже, я тебя пендалями отправлю обратно в столицу, как и сказал Оуэн. — Похоже, мне всё-таки придётся тебе доплачивать, — вяло рассмеялся Юлиус, — могу устроить тебе внеплановый отпуск где-нибудь на живописном пляже или... хм... — он задумался. Мысль про живописный пляж пришла к нему в голову первой. — Просто приготовь как-нибудь ужин, лады? — Ями поскрёб подбородок. — Ужин? — Юлиус улыбнулся старым воспоминаниям, когда они с Ями только-только познакомились. Совместный ужин тогда не казался такой фантастикой, как сейчас. — Ты никогда толком не говорил, нравилось ли тебе то, что готовил я. — Говорю сейчас. К рису тебя подпускать нельзя, но судак... скажем, он был съедобным. — Судак, значит, — Юлиус сделал короткую заметку в уме, — но я всё-таки рассчитывал, что ты согласишься либо на отпуск, либо на небольшую прибавку к зарплате лично от меня. Во дворце особо ничего не приготовишь. Вернее, приготовишь, но потом проблем не оберёшься с Картером. — Насколько небольшая прибавка к зарплате? — уточнил Ями, когда они подходили к выходу. — Десять юлов, тридцать, пятьдесят? — Пятьдесят пять, — Юлиус про себя отметил, что дверь наружу всё-таки не выглядела так же внушительно, как парадная: высокая — да, из красивого дуба — да, с маленькими узорчатыми вставками из стекла — да, но всего лишь одностворчатая. — Не, я лучше посмотрю, как ты снова со сковородой управляешься. Зрелище неописуемое. Натянув на голову серый капюшон, Юлиус расслышал смешок за спиной, когда начал спускаться с крыльца, а дальше — вниз по дорожке, по белой артерии столицы, притоптанной сапогами и копытами. Они спускались с королевского холма, медленно и осторожно, чтобы не поскользнуться ненароком на заледеневших камнях: катиться кувырком до самых трущоб не хотел никто. Юлиус давно заметил, что с высоты столица выглядела совершенно иначе. Она напоминала огромную каменную черепаху, обнимавшую бедную на чернозём землю своими бескрайними серыми ластами, стеснительно пряча голову. Она несла на своей спине всё: и дворец, и храм, и станцию, и университеты, и флаги, и вывески, и газовые фонари, загоравшиеся по ночам... Её пёстрый панцирь — вечная гонка между прошлым и будущим: что-то строилось в одном районе, что-то умирало в другом, школы, больницы, конюшни, бары и гостиницы. Крыши, серые и красные, стремились к высоте дворца, а чёрные трубы их извергали в воздух серый дым, который тянулся вверх столбом — мороз. Юлиус сильнее закутался в куртку. Ветер вёл своими колючими пальцами по его лицу, забирался за шиворот, цапал за и без того холодные ладони, обжигал ноздри при каждом вдохе. Ями с виду не замерзал вовсе. Постепенно практически безлюдный королевский холм сменился на Золотой район, район дорогих квартир, статуй, фонтанов, приличных гостиниц и улыбчивых ювелиров. Дома в нём были подстать репутации: большие, древние и ухоженные. Почти к каждому прилагались балкончики на вторых и третьих этажах, на которых летом выставляли декоративные клумбочки с петуниями, жёлтыми нарциссами, пионами... Ями несколько раз сбавлял ход, доставал почти пустую пачку сигарет, думал пару секунд и со вздохом клал обратно в сумку. Чем ближе становилось сердце столицы — большая площадь, где проходили фестивали, с ответвлениями в виде улиц имени Инверно, — тем оживлённее становилось вокруг. Везде гудели голоса, как миллионы тромбонов, мелькали куртки, цепочки, кольца, ворковали белые и сизые голубы на крышах и карнизах, и рвались, рвались вперёд с весёлым цоканьем и перезвоном маленьких колокольчиков городские экипажи. Из большого современного театра доносились лаконичные мелодии. Вечерний концерт, должно быть, начался. Под ногами поскрипывал песок, смешанный с солью. — Наглости у Штрота, конечно, не занимать, — хмыкнул Ями, когда они прошли маленький династический магазин ювелиров. «Агатовые лисы». — Этот выскочка действует мне на нервы. Всё ему неймется, ещё и нос задирает так, будто сам особа королевских кровей. Простолюдины ему не нравятся, пф, — он потёр ладони, — а жрать мраморную говядину, которую обрабатывают простолюдины, ему тоже не нравится? Чертовски в этом сомневаюсь. — Наглость в каком-то смысле его работа, — задумчиво протянул Юлиус, пряча замёрзшие руки в карманы куртки, — без неё он бы не смог чего-то добиться в ремесле посла. — То есть ты в самом деле отдашь приказ? — Ями скользнул взглядом по витрине с манекенами. Костюмы, платья, пиджаки... — Думаешь, всё, что он наговорил, не лажа? — Рано или поздно мне придётся это сделать, а правдивы его слова или нет — мы скоро узнаем, — покачал головой Юлиус. — Меня всё-таки заинтриговало это дело: столько вопросов и так мало ответов. Если даже Макко Дыхание Звёзд прислал к нам своего ближайшего посла, это говорит о многом. — Штрот вообще дёрганный какой-то был сегодня, — заметил Ями, когда из другой витрины на него уставилась молодая девушка, протиравшая стекло возле клетки с певчими птицами, соловьями и канарейками, щеглами и чижами. — Видел, как он напрягся, когда заговорил о той книге? Видимо, этот Макко Дыхание Звёзд задницу ему хорошенько надрал. — В Звёздном королевстве довольно яростно оберегают всё, что касается королевской сокровищницы и реликвий в ней, — Юлиус поёжился от очередного злого порыва ветра; он уже знал, что нос у него заметно покраснел и что щёки тоже покрылись светлым румянцем. — Я не удивлён, что они многого недоговаривают. — Это тупо, — фыркнул Ями, сжимая зажигалку в сумке, — если эта книга для них так важна, а какой-то там... м... как его там... Белый Ворон взял и стибрил её у них из-под носа, разве не логичнее, не знаю, рассказать хотя б, как она выглядит? Вдруг мы поймаем этого вора или наткнёмся на книгу эту случайно — и что тогда? — Соглашусь, с его стороны это было крайне непрактично, — с охотой согласился Юлиус, привыкая к холодному воздуху. — Вся эта ситуация напоминает мне поиски иголки в стоге сена. Возможно, мы что-нибудь найдём с нашей стороны, возможно — нет. Факт остаётся фактом: нам нужно больше информации, но от Штрота помощи ждать бесполезно, а слухи и мои новые расследования о... паре подозрительных случаев никак не связаны с книгой напрямую. Возможно, если бы мы по связям смогли вычислить Белого Ворона, тогда бы... — ...тогда бы у меня перестала кипеть голова, — дополнил его Ями. Они проходили по рынку, где постепенно уже начали убирать палатки — готовились к холодной ночи. Фрукты и мясо раскладывали по волшебным переноскам, драгоценности — тоже. — Мне за комнату заплатить надо, а то шиш я смогу там заночевать снова. А я ведь по-любому заночую. — Я думал, тебя там клопы беспокоили, — сдержав улыбку, прокашлялся Юлиус. — Беспокоили, но в других гостиницах... Скажем, эта пока что стоит у меня на хорошем счету. — Должно быть, пиво там действительно хорошее. — Юлиус поглядел на старушку, которая, сидя на скамейке, крошила чёрствый хлеб, и орды голубей завели свою песню, всё ворковали, клевали друг друга, отбирали крошки, перья летели в разные стороны. — Нормальное, — Ями заложил руки за затылок. — Бывает, конечно, лучше, но жаловаться не приходится. У них в основном светлое. Говорят, они его сами варят в какой-то старой пивоварне на окраине столицы, но что-то слабо мне в это верится... На дорожку можно было бы пропустить по стаканчику. Несколько раз на нём задерживали взгляды молодые рыцари-чародеи из Зелёного Богомола, всё шептали: «Это он, тот самый?», «Да-да, Ями Сукехиро», «А с кем это он?» — а потом быстро исчезали в толпе, купив на зарплату выпечки и стальных колец с гравировкой. Неизменной оставалась одна открытая кузница — её установили ещё в начале января. Кузнецы, мужчина и женщина, красиво работали молотками, держали ритм, с шипением краснела сталь, будущие мечи и кинжалы, иногда — кольца и замочки на память молодым парам; азартная улыбка не сходила с их раскрасневшихся от жара лиц. Ями ударил носком сапога пустую бутылку, валявшуюся на дороге, и та со звоном покатилась к комьям размокшей газеты. Откуда-то из переулка завопила девчонка-газетчица: «Читайте-читайте! Исчезновение карикатуриста набирает новые обороты. Цены на зерно повышаются, а на улице Воронов нашли пропавшую дочку Неотаро! У неё амнезия! Слышите? Слышите? Амнезия у наследницы Неотаро! Картинная галерея приглашает всех на выставку в среду — большое открытие недели, удивительная коллекция!» Несколько зевак остановилось возле неё, развесив уши, и девчонка — знает своё дело — продолжала вещать: раскручивала разные сплетни, пересказывала анекдоты, протягивая свою кепку вперёд и с выражением заглядывая в глаза прохожих так, будто каждый грош был для неё сокровищем, мол, подайте, люди добрые, подайте, перебиваюсь последними крошками, заплатите за газету, покупайте, читайте, — и новая волна новостей о быте, аристократах, тайнах и интригах прокатывалась со звоном по всей каменной площади, в то время как на обратной стороне пожилая дама с чувством играла на классической гитаре, дёргала струны и закрывала иногда от удовольствия глаза; перед ней лежал чехол, а в чехле — юлы. Люди разбредались по домам. Были среди них и особы голубых кровей, и простой рабочий народ, и ремесленники, и купцы, многие торопились исчезнуть с улицы до наступления темноты: кто-то направлялся домой к супруге, кто-то — в клуб или в джентльменский бар. Ночь обещала быть холодной. Ями шёл обходными путями: несколько раз они ныряли во тьму переулков с мусором, миновали потёртые таблички на стенах, статую королевы Дэлл I, просветительницы, значительно подпорченную дождями и столетиями, которые не щадили никого. Вскоре они наткнулись на узкое, в три этажа строение, зажатое между двумя другими. Под самой его крышей пряталось круглое окошечко, напоминавшее глаз циклопа. Старая вывеска со скрипом покачивалась от тихого февральского ветра. На пороге соседнего здания сидел тучный старик, из его табачной трубки вылетали серые кольца дыма, пока он что-то вписывал в свежую газету карандашом. — Это, случайно, не «У Кармен»? — догадался Юлиус, приветственно кивнув старику, который никак на это не отреагировал — просто продолжал курить, почёсывая кончиком карандаша гладко выбритый подбородок. — Действительно, очень старая гостиница. — Ага, — Ями не убирал рук от затылка, — я слышал, у них там целая династия была. — Да, всё началось три поколения назад, с Кармен, — Юлиус рассматривал красивую, пусть и слегка выцветшую, вывеску: на ней изобразили полумесяц, свечу и пару звёзд. — Я лично никогда у них не останавливался. — Ясное дело, что не останавливался, — Ями скосил на него взгляд, — я бы поглядел, как ты борешься с пауками в каждом углу, честное слово. Они там тоже частые гости, помимо клопов. Такие... здоровенные, с крестами на спинах, кажется. Я от нечего делать пару таких тапком задавил. Они так хрустели. Сплошное удовольствие. — Там правда всё настолько плохо? — Юлиус проводил взглядом великовозрастную старушку с большой корзинкой бледно-голубых крокусов в руках. — Я думал, в центре столицы есть определённые требования к гостиницам и постоялым дворам, я лично когда-то даже подписывал документ, в котором говорилось о санитарных нормах... — Высокие слова, — Ями поднял глаза к затянутому тучами небу, — санитарные нормы... — И всё-таки, — Юлиус, скрываясь под серым капюшоном, осматривался по сторонам: редко его заносила сюда судьба, — как много стоит комната в гостинице? — Моя коморка — сорок пять юлов, — Ями широко зевнул, — плюс пиво, ну и жратва в комнату. — Что же, я думал, ценник будет выше... но в общем и целом цена не звучит такой уж радикальной. — Юлиус остановился возле каменной разрисованной стены: на ней нарисовали красивых журавлей. — Иногда в столичных гостиницах могут попросить и сотню, и выше. Я как-то ночевал в одной из них, она называлась «Сон Феникса». Это рядом с парком, большая известная гостиница, в ней, к слову, подают просто великолепные креветки и горячий шоколад — настолько густой, что его можно есть ложкой. С меня тогда взяли двести пятьдесят юлов только за комнату. С тех пор в гостиницах я не останавливался. Так что сорок пять юлов не звучит так уж пугающе. — Сколько-сколько? — Ями едва не поперхнулся. — Двести пятьдесят юлов? — К счастью, у меня тогда хватило денег... не то чтобы у меня их оставалось много, с другой стороны. Помню, на несколько дней я даже ограничил себя в еде. — Юлиус помнил те несколько дней хорошо: овсянка, чай, краюха белого хлеба, изредка — свинина или говядина, варёные яйца, и никаких походов в рестораны. — Двести пятьдесят юлов... — повторил Ями. — Да они там совсем сбрендили. — В любом случае, — Юлиус потёр слегка покрасневший от мороза нос, — как только расплатимся, сразу возьмём экипаж, а там и до моего старого дома недалеко. — Ладно, — Ями пожал плечами, соглашаясь. — Как говорится, во всём есть плюсы. Хоть увижу, где ты жил раньше, а то временами мне казалось, что твоим постоянным местом жительства была тыква. Такая огромная тыква, знаешь. — Тыква? — Юлиус поднял бровь, поднимаясь по скрипучим ступеням. — Это ещё почему? — Ты не от мира сего, вот почему, — Ями остановился возле входной двери гостиницы «У Кармен». — Ладно, говорить буду я, — он почесал затылок, перед тем как взяться за кольцо и потянуть его на себя. На двери была красивая вывеска с четверостишием про облака, спускавшиеся с «груди утёса», и про «скалистую весну», о которой пели эдельвейсы. Юлиус не стал возражать. Дверь с протяжным скрипом отворилась, и оба они вошли в тесный зал: тёмный камин, скромная стойка для приёма гостей, множество фужеров и статуэток, маленькие новые лампочки, дарившие всей гостинице желтовато-пыльный свет. Окон было мало. По углам стояли тканевые кресла с домашними подушками на них, на некоторых лежали чехлы. Юлиус сразу заметил серебристую сетку под самым потолком: гостиничные пауки явно работали денно и нощно уже не первый год. У самого же входа, на стене, висела большая доска с кнопками и ленточками: «Мнение посетителей», «План гостиницы», «Меню» и «Наше пиво». Здесь пахло деревней: полынью, хозяйственным мылом и сеном. Крутая лестница — деревня, баночки с соленьями — деревня, сушёный хмель — деревня, напольный люк — тоже деревня. Даже скрипучие половицы навевали воспоминания. Июнь, время первой душистой клубники, пыльные дороги, извечные побеги от строгих нянек, Хезер со звонким смехом и потрескавшимися губами, её мягкие руки и пылающие золотые глаза, запах ванили и свежих пирожков из пекарни, Эрик, за которым нужен был глаз да глаз... Он вечно тянул в рот всё что ни попадя, от камешков до зелёного незрелого фундука с ореховых деревьев. Юлиус незаметно вздохнул. Всё-таки прошлое иногда давило на него, заставляло прикусывать язык и молча повторять: «Этого уже не вернуть». Он оторвал взгляд от затёртой таблички — «Изольда Свободные Крылья» — и посмотрел на зрелую женщину, вписывавшую что-то в большой журнал с мягкой бордовой обложкой. То ли брюнетка, то ли шатенка, с неровным каре, скрывавшим уши, на короткой шее — цепочка с тоненькими звеньями, а нос у неё напоминал большую картофелину. Поставив смазанную точку, Изольда, наконец, подняла светло-голубые, почти серые, глаза на новых посетителей, очень внимательно их осмотрела, с головы до пят, нахмурилась, заметив серый капюшон, но не сказала ни слова, так как, исходя из записей на доске, в этой гостинице «комфорт гостей — закон». Она улыбнулась, очень широко, показывая ряд частых ровных зубов, и оставила перо в чернильнице. — Проходите-проходите, — затараторила Изольда, у неё был очень высокий звонкий голос, — я так понимаю, вам комнату на двоих, да-да? У нас недавно закончился ремонт в комнатах с двойными кроватями, новые матрасы положили, мягкие, как облака. Спать на них — просто сказка... нет, не поймите меня неправильно, я не пробовала, но так уверяли меня последние постояльцы. Так всё-таки записывать комнату на двоих, да? — Женщина, я пришёл только за свою комнату заплатить, а не снимать новую, — сказал Ями, скосив взгляд на старика, который сидел в одном из кресел и очень подозрительно их осматривал. — Сорок пять юлов, комната сорок три. — А, вы, стало быть, Ями Сукехиро, — тут же оживилась она. — Простите, обозналась. У меня такая ужасная память на лица, честное-пречестное слово. Ах, я ещё вам и вашему другу комнату предложила... какая я глупая... Хотя я бы вам в любом случае это предложила, кровати у нас действительно удобные, новые. Выспались бы хорошенько. — Женщина, на кой чёрт нам двойная кровать? — раздражённо поморщился Ями, отсчитывая нужную сумму. В сумке у него творился хаос из всяких огрызков бумаги. — Ну как же, для игры в карты, конечно, — сказала она и вдруг захихикала, пропуская сквозь пальцы прядь своих тёмных волос. — Нет, правда, я очень глупая, это вообще не моё дело, как вы будете распоряжаться кроватью. Но спать вдвоём теплее, это я знаю точно. Приятно. Если, конечно, никто не храпит. — Сорок пять юлов, — он бросил на стойку деньги. — И больше ничего не надо. — А как же пиво? — Изольда указала на целую полку с бутылками пива. — Может быть, хотите? На дорожку. — Нет, — резко отказался Ями, — ничего не надо. — Но вы же к нам ещё придёте? — спросила она с надеждой, одёргивая серый передник. — Может быть, напишете что-нибудь в отзывах на доске? Это было бы очень полезно! — Клопов протравите, — развернулся Ями, пока Юлиус рассматривал рубрику «Мнение посетителей» подробнее, читал короткие заметки, стихотворения и сосредоточился настолько, что не сразу почувствовал, как к его пальцам прикоснулись чужие пальцы, совсем невесомо. — Пошли уже, — это Ями напомнил о себе, — а то мы и к ночи не доберёмся никуда. — Но в следующий раз возьмите комнату с двойной кроватью! — бросила им вслед Изольда. Дверь со скрипом закрылась, очерчивая границу между тёплой гостиницей «У Кармен» и морозной улицей, покрытой шипами инея, сугробами: внутри были относительно чистые кровати, уют, треск дров в камине, тканевые кресла, а там, снаружи, — холод, лёд и заснеженные красно-серые крыши... Юлиус поёжился, когда глубины столицы завыли колокольным звоном — пять часов ровно, ни минутой раньше, ни минутой позже. Пурпурные сумерки в это время каждый февраль проглатывали весь город целиком, спускали с цепей теневых гончих и с тихим свинцовым смехом играли в прятки с газовыми фонарями. Маленький переулок возле гостиницы «У Кармен» сдавался им гораздо быстрее главных улиц, ведь тени здесь жили на постоянной основе, как полноценные владельцы, занявшие своё место от пустой собачьей будки и колодца с вёдрами на цепях до кустов одичавших роз, царапавших своими колючками спины домов, чьи окна меланхолично наблюдали за рыночной площадью. Голос девчонки-газетчицы, уже заметно охрипший, сотрясал воздух: «Читайте-читайте! — кричала она, наверняка размахивая своей кепкой. — Последние, кхм, последние новости!» Старик же, куривший трубку на крыльце, теперь с чувством рвал в клочья газету и пускал её по ветру вместе со сплетнями и громкими заголовками. «Лучше бы карикатуры снова рисовать начали», — проворчал он достаточно громко, вытряхнул остатки табака и скрылся в своём доме, где уже горел свет и откуда тянулся грибной аромат. — Охренеть, какая же эта Изольда всё-таки назойливая, — выдохнул Ями, когда они вновь вернулись на главную улицу, где уже зажигались газовые фонари. — Белены она, что ли, объелась. — Да, я тоже удивился, когда услышал её предложение, — поддержал его Юлиус, солгав только в одном: у него на секунду промелькнула в голове мысль-картинка о том, как бы они делили одну постель, и от этой мысли ему хотелось дать себе звонкую пощёчину. — Интересно, она всем мужикам предлагает ютиться на одной кровати? — выпустил он вопрос в воздух вместе с белым облачком пара, почесав при этом заднюю сторону шеи. — Мне плевать, насколько они мягкие. Я вообще предпочитаю спать один. — Я тоже, — Юлиус сказал немного тише, хотя был не очень в этом уверен: он почти не знал, каково это — делить постель с человеком, кто не был его кровной семьёй. Одно дело, когда это Эрик, младший брат, который приползал ночью в его комнату, сонный, весь зарёванный, с дрожащими губами, и шептал: «Братик, не могу заснуть». Другое же дело — Ями.