Прыгай

Оставив позади все гостиницы, площади, рынки, фонтаны, библиотеки, маленькие и большие, они добрались до станции с конюшнями: это было длинное синее здание в два крыла с колоннами и часовой башенкой наверху. Перед ним ходили люди. Конюхи ухаживали за лошадьми, готовили их к работе, кормили, поили, проверяли копыта, другие технические работники возились с самими каретами: долго смотрели колёса, оценивали двери, облучки... Один из экипажей, самый простой, двинулся с места и прокатился мимо Ями и Юлиуса, едва не отдавив им ноги. Кучер даже бросил им: «Смотрите, куда прёте!» — и Ями показал ему кулак, крикнув в ответ: «А ты глаза протри, слепой мудак!» Они быстро поднялись по широким ступеням, поскрипывая снегом и смешиваясь с тёмной толпой, которая волнами вливалась в станцию. Все куда-то спешили, толкались, давили друг другу ноги... Уже внутри каждого встречали стены с мозаикой и чёрная статуя четвёртого короля магов, которого всегда изображали с воронами на плечах. Вороны — старинный символ семьи Рэв. Левую сторону занимала маленькая кофейня, откуда тянулся запах молотого кофе и бергамотового чая, а правую — большой зал ожидания. На каждом углу уже горели лампы с голубыми абажурами, которые перекликались с краской на стенах; древние печи, тоже расписанные синими узорами, по-прежнему нагревали воздух, пусть и всего на самую малость, но этого хватало, чтобы люди не окоченели от холода, дожидаясь своей очереди к кассам. На мозаике были лошади. Скачки. Бега, пользовавшиеся популярностью множество веков назад, тележки и рысаки теперь не интересовали людей так же, как раньше, хотя ипподром в столице до сих пор работал. Даже устраивались небольшие соревнования разного вида: от конкура до обычных скачек. Увлечение знати. Только недавно и простолюдины смогли позволить себе подобные зрелища. Юлиус слишком засмотрелся, потому что Ями подхватил его под руку и оттянул от носильщика, который чуть не сшиб его с ног, таща перед собой целую повозку из чемоданов и сумок; за ним торопливо семенили молодые барышни в полушубках. Между ними разгорелся спор о чизкейках, которые продавались в кофейне вместе с горячими напитками. Цены, вкус, цвет, сладость, галантность официантов. — В облаках хотя бы сейчас не витай, — напомнил ему Ями, помедлил и отпустил. — А то расшибут. — Я даже не заметил того носильщика, — неловко улыбнулся Юлиус; они остановились в тёмном углу с объявлениями, где из-за шума и гама к ним никто не прислушивался. — Бывает, — Ями взглянул на человеческий серо-чёрно-коричневый поток. — Мы здесь простоим несколько часов, это точно. Может, распихаешь всех и посветишь своей физиономией, чтобы тебе без вопросов дали повозку? — он сунул руку в сумку. — Мне не особо хочется просиживать здесь штаны несколько столетий. — Ями, как ты себе это представляешь? — сказал он полушёпотом, как бы невзначай дёрнув капюшон вниз. — Я же не закричу на всю станцию, что я король магов и что по государственным причинам мне нужен экипаж. — Мог бы так сделать хоть раз, — фыркнул Ями, вытянув уже изрядно измятую пачку сигарет с изображением солнца, — не думаю, что кто-то бы стал возникать. Вдруг ты, не знаю, старушку должен спасти, и без экипажа тебе никак не обойтись? — Старушку я бы спас и без экипажа, — не сдержал улыбки Юлиус. — Доверие, Ями. Мне нельзя подрывать доверие народа, которому я служу. Сам подумай, каким бы королём магов я был, если бы пользовался своим положением во благо лишь самому себе? — он помолчал, снова разглядывая древнюю мозаику на стене. — У каждого человека здесь есть свои планы, многие уже давно ждут своей очереди. — Каким же ты бываешь дураком, — Ями обречённо вздохнул. — Напоминаю, тебе вообще надо бы в кровати валяться по-хорошему. У тебя есть уважительная причина, — он покосился на вход кофейни, где почти все столики были заняты. — В общем, лучше за столик свободный сядь и посиди смирно, пока я куплю два билета. Нам в какую сторону? — Ями хрустнул пальцами. Людей в очереди становилось всё больше. — Хм, — Юлиус тоже мельком посмотрел на новую, недавно прикрученную вывеску «Грёзы кофемана», — вряд ли это будет разумно. — Проклятье, — Ями вернул пачку сигарет обратно в сумку, — ты меня не на смерть посылаешь. — Послушай, Ями, — мягко обратился к нему Юлиус, — может быть, сейчас я и выгляжу как... — Как больной малокровием отшельник из леса, который всю свою жизнь разговаривал только с белками, — Ями почти весело оскалился, мельком разглядывая объявления: о пропавших людях, о работе, о щенках пастушьей собаки «отдам даром». — Спасибо за меткое сравнение, — Юлиус очень тихо рассмеялся в кулак, — я хотел сказать, ты уже потратил на меня столько времени, что я твой должник. Да, я знаю, что мы с тобой, — он сделал паузу, ища в тёмно-серых глазах подсказку, но наткнулся лишь на молчаливые таинственные тени, — мы с тобой друзья. Друзья, конечно, бескорыстно выручают друг друга, но это в корне неправильно, если вспомнить, что я в принципе обязан... — Ты обязан мне разве что хороший глинтвейн достать — и больше ничего. На остальное забей, имеешь право, иначе у тебя скоро дым из ушей повалит, — Ями вытянул одну из последних сигарет и со вздохом убрал её обратно. — Иди в кофейню, я тебя там найду, когда куплю билеты в... — он защёлкал пальцами, — в... Ты до сих пор не сказал, куда мы конкретно едем. — Я останусь в очереди, — Юлиус глядел на кассы, которые, как далёкие маяки, манили к себе людей, только вместо моря был светлый кафель, а вместо света — билеты. — Вот же упёртый баран, — проворчал Ями, устроив по старой привычке правую ладонь на катане, а левую — на кожаном ремне. — Ладно, будешь стоять со мной, пока ноги не отвалятся к чертям, но потом даже не вздумай свалиться где-нибудь. — Вряд ли я свалюсь, не при всех этих людях. Они влились в очередь, тоже провонявшую кофе и дешёвыми сигаретами, и парадный вход с высокими дверями скрылся за людскими спинами, утонул в шляпах, кепках и искусственных дамских кудряшках, ныне модных. От запаха Юлиус несколько раз не смог сдержать сухого кашля, который раздражал израненное горло. От него отшатывались, как от прокаженного, отворачивались, прятали лица за шёлковыми шарфиками; две женщины, одна — высокая, нескладная, с резким подбородком, вторая — пухленькая и широкоплечая, пропустили вперёд мальчишку лет пяти-шести, который, в куртёнке с воротничком из бараньей шерсти, часто моргал, тёр глаза и шмыгал маленьким носом. «Мам, мам, — он начал дёргать за рукав бледнолицую толстушку, из-под тёмного полушубка которой высовывалось свободное лиловое платье, — дяде плохо, могу я отдать ему свой леденец, чтобы он больше не кашлял?» — «Ангел мой, — проворковала она, ероша его послушные чёрные волосы, — твои леденцы ему, увы, не помогут, этому дяде надо к доктору обратиться, а не в очереди стоять». — «Но они ведь мятные, — упрямился мальчик, — и горло от них не так болит». — «Ты слышал, что тебе сказала мама, Аргус, — вмешалась вторая, загорелая, с некрасивой улыбкой и выпирающей слегка челюстью, — она лучше тебя знает, кому нужна наша помощь, а кому — нет». С коротким «но-но-но» Аргус опустил глаза на свои дорожные новенькие сапожки и замолчал: толпа поглотила их, как морская волна, и Юлиус почти не отрывал от своих шершавых губ ладони — всё время кашель, кашель. Вкус крови на языке стал чем-то таким же привычным, как и дыхание через раз вместе с противным свистом, будто где-то кипел маленький чайник. Ями тоже иногда искусственно покашливал, почти наслаждаясь растерянными взглядами тех, кому было не всё равно. Несколько раз на них обоих ворчали: «Лучше бы дома остались с таким кашлем» или «Сейчас всех в очереди заразят, а потом будут удивляться, откуда у нас эпидемия взялась». Но вскоре разгоравшиеся споры в середине очереди «я занимал, пустите» и «имейте совесть, вас здесь не было, я стою уже минут двадцать на этом месте» переманили всё внимание на себя. Амарантовый вечер распускал уже свои перья, залетал через окна чёрным, бархатным, невесомым пухом, большие настенные часы показывали уже полшестого — время, когда пробудившиеся фонари провожали последние капли заката в конце февраля, на границе с мартом. «Следующий», — скучающе подзывали к себе кассиры в забавных чёрных фуражках, отбрасывавших тени на сосредоточенные лица; форма их не особо поменялась за последние десятилетия — король не считал нужным вносить кардинальные изменения, ведь он редко выезжал из дворца на экипажах, тем более из станции Путевая звезда, да и лошади ему не нравились: «Глупые вонючие животные» — как-то сказал он, когда в качестве подарка маленькая далёкая страна Адонис, страна степей, жестокого солнца, круга горных круч и редких дождей, преподнесла лучшего скакуна с шерстью цвета игристого шампанского, который стоил целое состояние, однако Август Кира Клевер XIII только нос поморщил, когда посол раскланялся и скрылся с глаз долой. «Нет, ну это же надо, — жаловался он, — где это видано, чтобы короля радовали какой-то степной кобылой?» Юлиус, стоявший тогда рядом, только незаметно вздохнул, ничего не сказав в ответ, только выслушал долгий монолог о том, что желал получить монарх и что не желал. Короткий приказ увести «степную кобылу» в конюшни прозвучал как насмешка над добрыми намерениями и надеждой на сотрудничество в будущем. Юлиус смотрел на светлый кафель под своими сапогами — тонкие границы начинали расплываться перед глазами, — и лишь краем уха прислушивался к тому, что происходило вокруг: одни говорили о ценниках, другие обсуждали скачки, третьи хвастались удачными покупками, четвёртые жаловались на измены. Таинственный манускрипт из записей Аврелии Инверно и Авроры Лосс занимал его гораздо сильнее, чем пламенное обсуждение, хорошо это или плохо, что пышные платья выходят из моды, а классические фраки меняются на пиджаки поскромнее. «Смогу ли я найти там ответ?» — думал Юлиус, вспоминая подробное описание того, как умирал тот маг времени под именем Олеандр, без рода и фамилии, быстро, но мучительно, тринадцать дней, по подсчётам третьей королевы магов. Если бы только у него был простой ответ: «Чтобы выжить, нужно принять такое-то такое-то средство...» Времени не было. Месяц. Один-единственный месяц казался такой коротенькой ниточкой из шёлка, которую могли легко оборвать обстоятельства. Удар молнии. Упавшее дерево. Удар кинжала под рёбра. Свёрнутая шея. Разбитый затылок или даже стрела в шее. Он сделал ещё один шаг, когда очередь двинулась вперёд, ворча и бурля, подобно гейзеру у подножья гор. «По крайней мере, — пролетела в голове птичкой мысль, — меня ещё не парализовало, как того Олеандра. Наверное, это происходит на последних стадиях. В конце месяца... Этого нельзя допустить». Под самой крышей ворковали сизые и белые голуби с пушистыми лапками, они сгрудились на деревянной балке, втянув головы и сложив крылья. Из кофейни доносилось весёлое: «Ваш заказ» — и стучали, стучали каблуки, звякали редкие шпоры всадников, которые, по старой моде, остановились на станции, чтобы заплатить маленький штраф. Ями ещё несколько раз с сожалением доставал и убирал пачку сигарет, пока Юлиус размышлял о политике. Звёздное и Алмазное королевства дышали им в затылок слишком часто, и если кто-то из них прознал бы о том, что король магов королевства Клевер теперь был не опаснее мотылька с подпалёнными крыльями... не сносить им головы и не обойтись без жертв. Его передёрнуло, и он попытался отвлечься, разглядывая бездумно оборки зелёного платья пожилой важной дамы в шляпе, которая держала на руках маленькую собачку — гриффона с выпяченной нижней челюстью. Слова от него начали ускользать спустя несколько минут, и звон в ушах вернулся. «Замечательно», — Юлиус помассировал виски, пока Ями начал разговаривать со студентом филармонии с кларнетом в чехле. Точнее, студент сам начал разговор, а Ями только бурчал ему что-то в ответ, кивал и повторял своё фирменное «ага». — У нас, в семье Рэв, не принято разбрасываться деньгами, — тараторил студент, будто говорил скороговорку, — но должен сказать, нынче дела у нас идут в гору! Наши банки пользуются популярностью по всей столице, и множество людей нас уже знают не только как «Вороновых детей». — Вороновы дети, ясно, — Ями смотрел на далёкие-далёкие кассовые окна, которые по-прежнему напоминали маяки, только теперь их было едва-едва видно из-за скопления сумок, курток, плеч и затылков. — Вы же тоже о нас слышали? — голос студента прозвучал совсем близко. — Должно быть, слышали. — Да, — Юлиус попытался отвлечься от головной боли хоть как-то, — потомки четвёртого короля магов, семья Рэв. Ты, должно быть, Фердинанд? — Верно, — охотно подтвердил Фердинанд, с гладким лицом и прищуренными глазами непонятного цвета, то ли карего, то ли зелёного. На его тёмно-серой куртке была фамильная нашивка — ворон на фоне полной луны, и Юлиус не мог не отметить поразительного внешнего сходства между ним, младшим наследником семьи Рэв, и её главой, Дунстаном. Крепкое телосложение, мощная бычья шея, широкая грудь, но музыкальные пальцы. — Меня до сих пор удивляет, что моего пра-пра... (сколько же «пра» в данном случае будет уместно?) ещё помнят люди. Хотя да, многие до сих пор считают, что именно он стоял за поджогом королевского дворца... Всё это глупости, скажу я вам. С тогдашней королевой он был на короткой ноге — какой прок ему был от испорченных с ней отношений? — Но дворец же кто-то сжёг, — небрежно пожал плечами Ями, — и это было под носом у короля магов. — Короли магов не всесильные, — тоже пожал плечами студент, словно бы копируя чужую манеру держаться, — даже нынешний. — Да, но нынешний, — Ями невольно покосился на Юлиуса, — пока не позволил нашему королю переехать на пепелище, да и думаю, это вряд ли случится в ближайшее время. Всё-таки его не просто так называют королём магов. Заслужил. — А Бертолдо не заслужил? — удивлению Фердинанда не было предела, Юлиус слышал это по его тихому, почти возмущённому вопросу. — Скорее всего, нет, — бросил Ями в привычной манере, будто вычищал грязь из-под ногтей. — Да он всю столицу перестроил! — в сердцах воскликнул студент; Юлиус был уверен, что на них стали обращать внимание окружающие — нехорошо. — Если бы не он, здесь бы до сих пор гнили деревянные вонючие хибары, и ни одного люка не было бы во всей округе, и помои бы выливали из окон, и... и... Да и королеву он спас! И замок стал лучше прежнего! — Ага, лучше прежнего, — Ями гаденько усмехался, ему явно нравилось подтрунивать горячую кровь; парнишке едва ли исполнилось двадцать, ветер в голове, — не знаю, как он выглядел раньше, но могу сказать одно — у этого Бертолдо вкус был хреновым. — Да вы!.. — задохнулся от возмущения Фердинанд. — Могу поспорить, вы там редко бывали. — Какао пил не так давно, — самодовольно фыркнул Ями, — с королём магов. — Какао? — Фердинанд тоже чуть не рассмеялся в голос. — Вряд ли король магов таким увлекается. — Что же такого плохого в какао? — Юлиус снова потёр виски. — Просто не представляю, чтобы кто-то на полном серьёзе пил эти помои, — бесстыже улыбнулся Фердинанд. — Да, конечно, шоколад и какао-порошок дорогие, раньше даже можно было купить себе раба за несколько какао-бобов, но нынче его пьют всякие выскочки из нижних классов, возомнившие о себе невесть что. Как обезьяны, они швыряются деньгами. — Пацан, ты вообще дворец сам видел? — Ями загоготал, приковывая к себе взгляды невольных слушателей, которые тоже двигались в медленном потоке очереди. — Там один пуфик стоит, как обе твои почки, если не дороже. По-моему, все мы знаем, кто разбрасывается юлами в нашем королевстве на самом деле, — он сделал ещё один шаг, когда Фердинанд двинул ногой свой чехол с кларнетом вперёд. — Ты сам-то всё говорил про то, что деньгами не разбрасываешься, а часики-то у тебя казённые. — Они мне от прадедушки достались, — парировали в ответ, — старая работа Новахроно, кстати. Вы, наверное, и не знали, что несколько поколений назад они в качестве хобби начали изготавливать такие часы. Интересно, нынешний король магов этим тоже увлекается? — Для такой чуши у него нет времени, — Ями поморщился, когда из далёкого угла завизжал маленький ребёнок, и Юлиус сделал то же самое — голова раскалывалась даже без детского крика. — У него дел по горло. — Понятное дело, — кивнул Фердинанд, — я бы с ним когда-нибудь хотел встретиться. — Тогда начинай уже боготворить какао, — хмыкнул Ями, наблюдая за теми счастливчиками, кто уже, сжимая свежие билетики, торопился либо в зал ожидания, либо в кофейню «Грёзы кофемана», либо прямиком на улицу, где их уже поджидали готовые кони и карета. На этом моменте Юлиус потерял нить разговора и окончательно утонул в собственных ощущениях: в голове стучали молоты, сердце в груди билось и скакало, воздуха иногда не хватало. Он дышал с перебоями. То делал рваный вдох, то останавливался, давал себе секунду-другую, то вновь чувствовал острые колючки терновника, сдавливавшие горло так сильно, что иногда казалось, будто они вот-вот оставили бы настоящие кровоточащие раны на коже, впились бы глубоко в мышцы, добрались до сонной артерии и... ничего. Его радовало лишь одно — капюшон, который хорошо скрывал его лицо от любопытных глаз, и никто не мог заметить ни отхлынувший от его щёк цвет, ни меловые губы, такие же сухие и белые, ни болезненные глаза. Ями маячил где-то рядом, всего на расстоянии в один шаг, но голос его звучал так далеко, так тихо, будто Юлиуса забросило в чёрный шторм, который поднимал грудь моря до самых злобных небес, только болезненный скрип досок, треск тросов и хлопки рвущегося паруса оставались поблизости, всё ближе, ближе — и солёные волны бились о нос кораблика, соль выедала глаза, кусала покрасневшие руки... Как далеко? Как далеко до суши? Как далеко до тихой гавани?.. Кафель качался, как деревянная палуба, опора куда-то ускользала — влево-вправо, влево-вправо, назад, вперёд, стоп, назад. Юлиус почувствовал, как ему в спину несколько раз ткнули пальцем, вежливо, очень вежливо, попросили не задерживать очередь, и он, как во сне, коротко кивнул, делая ещё один шаг, старался держать хотя бы осанку, не поднимая высоко головы. Ещё пара шагов. Он остановился возле Ями, которого видел краем глаза сквозь размытую муть, мешавшую оценивать реальность. «Не думал, что даже с этим кулоном я буду чувствовать себя так, — промелькнула в голове быстрая молния мысли. — Мало того, что колдовать не могу, так ещё и приступы не дают мне покоя. Наверное, с лёгкими действительно большие проблемы. Интересно, на сколько процентов они поражены?..» Юлиус шагал дальше, отдалённо различая голос Ями, который напоминал ему о станции, о народе, о голубях под крышей, о кофе и многоголосом «следующий, следующий, следующий» у самых касс. Они стояли в очереди. Они до сих пор стояли в очереди. Шесть часов — со злорадным звоном, от которого колокол в голове забился в унисон, чёрные часы сообщали: шесть часов, в королевстве Клевер шесть часов. В зале ожидания зашевелились ещё люди. Высокий мальчишка и девчонка — метр с кепкой — резвились между скамейками, где сидя дремали, видимо, их родители; в один момент сорванцы играли на полу с картой — рисовали на ней цветными карандашами, которые кто-то любезно оставил на столе, в следующий — уже гонялись друг за другом, тягали за волосы, хлопали в ладоши, заглядывали в раскрытую газету молодой девушки в забавном синем берете, из-под которого выливались слегка волнистые волосы, русые, красиво отливавшие золотом. Юлиус тряхнул головой. По крайней мере его не знобило. «Хоть что-то хорошее», — вяло улыбнулся он самому себе; тянулись и тянулись минуты, стоять на одном месте выходило с трудом, впрочем, как и идти вперёд; в глазах то и дело меркло, вспыхивало, снова меркло — и новая вспышка; его будто качало на качелях — реальность-сон, — и горло, казалось иной раз, драла стая невидимых львов, лёгкие они раздирали не менее яростно, каждую их часть, в клочья, как тот старик возле гостиницы «У Кармен» — газету, только по ветру кровавые ошмётки было не пустить. Какая жалость. Колики в животе и груди, боль. Может быть, всё-таки он переоценил свои силы?.. Юлиус снова тряхнул головой. У него нет выбора. Только борьба. Только воля. Терпение. Пока Джун и Оуэн штудировали справочники, выписывали свойства и создавали свои гипотезы, он тоже не мог сидеть на месте. Не в его натуре. И даже если каждый лекарь королевства сказал бы в итоге: «Простите, лорд Юлиус, ваша болезнь неизлечима» — ему не позволено было поставить на самом себе жирный красный крест, печать из сургуча. Нет, скорее небеса упадут. Если умирать — так умирать достойно, брыкаясь и огрызаясь. Юлиус сдвинулся ещё на метр вперёд, случайно пнув чужой чемоданчик ногой — и услышал сквозь звон в ушах собачий визг и лай, и женский сиплый голос: «Возмутительно. Смотрите, куда ноги ставите». Затем раздался голос Ями, который снова взял Юлиуса под руку, на этот раз крепче: «А нечего свои вещи разбрасывать во все стороны, старая калоша». Это была та самая дама с собачкой, в зелёном платье и в шляпе. Лицо у неё перекосилось от одного только сочетания «старая калоша». Она набрала в грудь побольше воздуха и, тыкая в Ями пальцем, заговорила: «Вам бы манерам научиться, молодой человек, с ядовитым языком девушкам вы никогда не понравитесь, учитесь у настоящих джентльменов, у Дунстана Рэв, например». Ями поднял на неё глаза и не сдержал громкого лающего смеха. Он смеялся несколько секунд, и его смех перебивал иногда звон колоколов в голове Юлиуса. «Скорее рак на горе свистнет, дамочка, да и с девчатами у меня проблем не бывает, не жаловалась ещё ни одна», — он отсмеялся, когда женщина с собачкой начала что-то возмущённо лепетать в ответ, и сразу же отмахнулся от неё, бросая взгляды на окна, откуда высовывались руки в белых перчатках, передававшие билеты на экипажи. — Ну, ещё часа два простоим и доберёмся наконец до касс, — ободряюще заметил Ями. — Там, вроде, дело быстрее пошло, люди сумки хоть начали чаще двигать. Слышишь меня? — Да, — Юлиус запоздало кивнул, выдавив из себя самую неубедительную улыбку, на какую был только способен, такую улыбку, которая напоминала о шторме, разбушевавшемся у него в голове, а потом ещё и пепелище в груди, горькая крошка гари... — Прекрасная новость. — Ты еле ползёшь, старик, — заметил Ями на тон ниже. — Шатает, что ли? — Нет, всё нормально, — солгал Юлиус, всё ещё радуясь тому, что в глаза его Ями не мог посмотреть. Так бы он понял всё, абсолютно всё. — Просто слишком задумался. — Ну да, — Ями его не отпускал, — тогда я тебя, пожалуй, до самых касс доведу, а то ты от своих гениальных мыслей ещё на пол завалишься. Может, тебе какие-то таблетки надо скормить? Обезболивающие или, не знаю, другие штуки целебные из Звёздного королевства? Оуэн, тоже мне целитель, ничего, кроме той бурды синей, тебе не дал, а тут аптека есть. Она вон там, — он указал пальцем на далёкую зелёную вывеску со змеем. — Там даже очереди нет, ты только подумай. — Мне ничего не надо, — Юлиус снова потянулся к виску, в который будто шурупы ввинчивали, прямо в череп, беззвучно. — Когда эта калоша перестанет трындеть, — поинтересовался Ями, сжимая сильнее его локоть. Дама с собачкой каким-то чудесным образом (наглостью, жалобой на ужасное самочувствие и фразой «это вопрос жизни и смерти») смогла протиснуться к самым кассам; собачка на её морщинистых, с длинными накрашенными ногтями руках, затявкала. — Она там что, про пришествие эльфов решила рассказать из первых уст? Юлиус сцепил зубы, когда боль в голове стала невыносимой: будто отряд кузнецов вбивал ему в череп гвозди, в затылок, в макушку, в виски, в лоб... ещё и лёгкие... и горло... и немеющие ладони... Рваный вдох, громкий кашель, казалось, на всю станцию, но в ушах по-прежнему бил набат, заглушавший чужие слова. Кафель продолжал качаться из стороны в сторону, из стороны в сторону, синие стены смешивались с кусочком побелённого потолка, из окон — тьма, из ламп — свет, с улицы — тишь, изнутри — оркестр из отрывистых фраз, шуршания, шёпота, шарканья подошв. Как-то так вышло, что Юлиус уже не стоял в очереди — куда-то уплыл из застывшего в ожидании строя сумок, чемоданов и недовольных лиц. Спустя несколько секунд он сидел на какой-то кованой скамейке возле стойки с расписанием экипажей, и Ями тряс его за плечо, хмурился, что-то говорил, однако всё было бесполезно: звуки тонули в море, в шторме, в скрипе палубы, когда от напряжения лопались толстые канаты... и колокола. Перезвон. Море — это большая церковь, храм, куда, как прихожане, заглядывали моряки — только вместо молитв было напряжённое молчание и звон натянутой лески. У Хезер давным-давно сидела в голове идея: «А давай убежим?» — она молила об этом долгие годы, почти с первого дня их знакомства, она же читала про корабли, собирала деньги на два билета, потом же, сдаваясь, она решила собрать свой собственный плот, чтобы тот унёс их далеко-далеко вниз по реке, в неизведанные земли. Юлиус до сих пор помнил синяки на её руках, которые ей удавалось с трудом скрывать всего день-два. Он пытался вытащить из неё хотя бы слово, чтобы понять, откуда у неё они взялись, но вместо ответа всегда получал задорную улыбку, взмах руки и простое: «Да ерунда, Ю, это всё Мартин, я с него несколько раз упала, такой зверь, у меня синяки ещё на рёбрах есть, показать?» Мартин, конечно, был норовистым пегим пони, но не настолько, чтобы каждый раз шутливо на него браниться. Синяки были нешуточными... Гул, голоса, жужжание и щелчки замков — щёлк-щёлк-щёлк — наконец начинали проклёвываться сквозь симфонию звона и гудения, и Ями снова тряс его за плечо, сильнее, так что Юлиус через силу смог приподнять уголки губ, но этого было недостаточно, чтобы по его лицу, приглядевшись, можно было сказать: «Да, у этого человека всё в порядке». Ями тоже на это не повёлся, тяжело вздохнул и сел рядом на скамью, соприкасаясь с ним плечом и коленом. Чего ему явно не хватало сейчас — это сигареты в зубах и дыма. Мимо их кованой скамьи пробегали люди, придерживая шляпы или прижимая к груди саквояжи, сумки, портфели, развевались шарфики, пара девчонок-подростков, совсем разные, танцевали друг с другом, их кудряшки соскальзывали с хрупких плеч, подпрыгивали. Ребёнок, плакавший на всю станцию, затих, когда в зале ожидания приглушили свет и щуплая уставшая женщина с короткими огненными кудрями стала покачивать коляску туда-сюда, открывая широкий рыбий рот, из которого, похоже, вылетали слова колыбельной. Рядом с коляской крутились те самые сорванцы, мальчишка и девчонка, вместе они играли в борьбу на пальцах. Юлиус сложил руки между коленями, немного наклонившись вперёд. Всё его внимание занимал пол, где были следы от растаявшего снега, а вместе с ними и грязь. «Сколько же человек пришло сегодня на станцию? — занял его вопрос. — Как жаль, что я не чувствую ни капли магии вокруг себя». Пальцы его мелко дрожали. — Я спрашиваю, опять накатило? — прорезался голос Ями, и Юлиус прикрыл веки. — Нет, я... — сжав кулаки, чтобы скрыть дрожь, он хотел снова соврать, ложь ведь была такой безопасной, такой правильной. — Мне, наверное, нужно посидеть здесь немного. Мы пропустили нашу очередь, да? — Да, — Ями выронил почти безразлично, — думаю, все те люди, о которых ты так беспокоился, воздали тебе минимум десяток молитв. Чтобы мана никогда не кончалась, чтобы заклинания не подводили и метла летала исправно, аминь. — Неужели очередь... — Юлиус немного смелее поднял взгляд с пола на зелёную вывеску «Аптека», затем оценил очередь, которая доходила чуть ли не до самых входных дверей, — да, людей меньше всё-таки не стало. — Ага, — выдохнул Ями, — их словно прибоем приносит. Чего ж всем так приспичило экипаж заказать именно сегодня? — Насколько я знаю, — Юлиус взглянул на длинную трещину на стене, — станцию собираются закрыть на ремонт через два дня, а другой станции у нас в столице, увы, пока нет. Поэтому я не удивлён, что такой ажиотаж возник именно сегодня. — Многое ты знаешь. — Иначе нельзя. — Слушай, — Ями почесал шею, — тебе бы вернуться во дворец. Думаю, ты даже до экипажа не дойдёшь, не то что до дома своего. — Я справлюсь, — повторил как прописную истину Юлиус; он не мог сказать иначе, не умел. — Тебе нужно научиться принимать помощь, дурья ты башка, — он пихнул его плечом. — Начнём с малого. Что у тебя болит сейчас? — Ями, я не могу, — Юлиус смотрел и смотрел на вывеску, думая, что, может, ему действительно стоило взять что-нибудь от головы? Хуже это не сделало бы. — Всё ты можешь, не придуривайся, — Ями снова пихнул его плечом. — Если ты не скажешь ничего сейчас, я тебя при всех возьму за шкирку и потащу во дворец, а там привяжу к кровати и кляп в рот засуну, чтобы не слышать твоё: «Я король магов, бла-бла-бла, мне нельзя, бла-бла-бла, я должен, бла-бла-бла». — Звучит почти как угроза, — не сдержал сдавленный смешок Юлиус. — Которую я с удовольствием воплощу в жизнь, если ты, чёрт возьми, не скажешь, что мне в аптеке тебе брать. — Ты невозможен, — Юлиус хрипло вздохнул; люди перед ним до сих пор казались размытыми тёмными кляксами, а латунный свет слепил глаза. — Конкретно сейчас у меня болела голова. — Против головной боли, понял. — Ями поднялся с места, тепло от его бока исчезло, оставив после себя лишь призрачное воспоминание. — Жди здесь и не вздумай уползти к кассам, пока я тебе покупаю бурду. — Не уползу, — вяло улыбнулся Юлиус, прикладывая ледяные пальцы к вискам. — Похоже, глинтвейн мы с тобой в ближайшее время не выпьем... вернее, ты не выпьешь, я-то не пью. — Его слова утонули во взволнованном визге станции — Ями его не услышал, он уже направлялся бодрым шагом к аптеке. Шурупы до сих пор ввинчивались в его голову с завидной частотой, только не было больше ни звона, ни шторма. Море внутри него медленно успокаивалось. Юлиус провожал взглядом широкую спину Ями, который дрейфовал между скоплениями разношёрстной толпы, нырял, пропадал, выскакивал с другой стороны, толкаясь, фыркая. Очередь перед кассами не уменьшалась ни капли: всё новые и новые люди приходили и становились в самый конец, с разочарованными усталыми лицами, в основном это были обычные гражданские, почти ни одного рыцаря-чародея — лишь пара охранников шаталась возле кофейни, делая глотки из керамических синих кружек, видимо, тоже кофе. Несколько раз на всю станцию кричали: «Номер восемьдесят восемь, ваш экипаж готов, пройдемте за мной, прошу вас!» — и счастливые обладатели билетов вылетали на улицу, прижимая к груди свои пожитки. Входные двери хлопали, открывались и закрывались, и игольчатый сквозняк, мороз, залетали внутрь, играя в дамских искусственных кудряшках. Юлиус нашёл Ями опять: тот уже стоял возле аптеки, разговаривал с фармацевтом, который активно жестикулировал и носился от полки к полке, пока не вручил ему целую белую пачку. Они говорили ещё. Фармацевт несколько раз понимающе кивнул, оценивая каждое сказанное слово, и после пары секунд раздумий передал дополнительную упаковку — лиловую, маленькую, квадратную. Вся станция тем временем жужжала и щёлкала, как неоднородный улей пчёл-убийц. Шаркали сапоги, позвякивали иногда часы, кричали управляющие и заскакивавшие внутрь кучера, приглашавшие пройти за ними. Иногда возле кофейни вертелись мальчишки-конюшки в кепках газетчиков, во время перерывов они жевали булочки и запивали их кофе из маленьких стаканчиков. Юлиус тоже хотел промочить горло хотя бы водой — во рту было мерзко. На соседней скамейке устроился пожилой художник с альбомом и маленьким погрызенным карандашом: он срисовывал чёрную статую четвёртого короля магов. Ями, сжимавший в руках лекарства, возник рядом, остановился возле кованой скамейки. — Пилюли от головной боли, вот, — Ями вложил Юлиусу в руки белую упаковку. — Можешь хоть прям сейчас выпить, мне сказали, они минут через двадцать-тридцать подействуют. Ещё вот, — он потряс перед его носом лиловой коробочкой. — Это, м-м-м, я толком так и не понял, от чего оно конкретно, вроде тоже обезболивающее, только на порядок серьёзней. Дорогая штука, должна боль снимать на раз-два. Если, конечно, мне лапши на уши не навешали. — Тебе не говорили конкретнее по поводу вот этого? — Юлиус постучал пальцем по лиловой коробочке. — Я никогда не видел таких лекарств раньше. На нём даже нет логотипа Звёздного королевства. — А должен быть? — Ями дёрнул верхнюю пуговицу на своей куртке. — Нет, если его произвели на территории нашего королевства, — Юлиус прокашлялся, — правда, я так понимаю, это своего рода аналог лекарства, которое... Нет, я в этом тоже плохо разбираюсь, — он неловко заулыбался, улыбка вышла у него с большим трудом. — Однако тебе не стоило тратиться сразу на два обезболивающих, цены наверняка были... высокими. — Я рассчитываю на прибавку, когда мы со всей этой белибердой разберёмся, — намекнул Ями, вытянув юл старой чеканки из кармана, — и на твоём месте я бы дарёному коню в зубы не смотрел. Лекарства я уже всё равно купил, так что теперь бессмысленно отпираться. — У меня... — Юлиус недоверчиво рассматривал чёрные буквы на лиловой упаковке «Римедиум», — на самом деле, я сомневаюсь, что мне это поможет: ни Оуэн, ни Джун не советовали принимать сторонние медикаменты. Но я всё равно тебе благодарен, Ями. Я попробую сейчас выпить лекарство от головной боли. Быть может, оно сработает. — Уж я надеюсь, — Ями подбросил юл и поймал его ладонью, — тебе запить надо пилюлю чем-то. Идём, в кофейне посидишь, а я пока билеты куплю. Встать можешь? — Могу, — Юлиус помедлил мгновение и поднялся на ноги, — надеюсь, у них подаётся чай. — Не знаю насчёт чая, но кофе точно будет, — Ями с тоской смотрел на далёкий конец очереди, которая ползла, как улитка, — там как раз столы освободились угловые. — Нам нужен экипаж до Травяного Вала, — пробормотал Юлиус, стараясь удержаться на ногах, хотя те ещё не отошли до конца от вспышки болезни. Мерзкая слабость. — Это будет стоить около... — он наморщил лоб, вспоминая, сколько тратили его родители, когда заказывали экипаж до их загородного дома. Как же давно его толкали обстоятельства пользоваться услугами экипажей. — Где-то тридцать-сорок юлов. — Почти как комната в моём любимом клоповнике... ну да ладно, — Ями скользнул тёплыми пальцами по холодной ладони Юлиуса и сжал её. Его прикосновения — ожоги. Протискиваясь между возмущёнными клерками, писцами, купцами, Ями тащил Юлиуса как на тросе; мелькала по бокам пёстрая мозаика, узоры на стенах, голубые абажуры и новые картины; просторное синее здание тяжело вздыхало, как гигантский кашалот, печи, набитые углём, трещали; сотни сапог отстукивали ритм вечерней жизни — раз-два, раз-два, — и художник на скамейке чёркал в своём толстом альбоме, делал наброски, хмуря редкие рыжие брови. Лошадиное ржание, свист кучеров и щелчки кнутов смешивались в единый гам, и экипажи исчезали в столичной полутьме, лишь изредка вырываясь из неё, обласканные искусственным светом газовых фонарей, людей увозили по всем направлениям: одни тащили тяжёлые сумки — переезжали, другие — собирались вместе, отправлялись за город, отцы семей чмокали в щёки своих дочерей, прощались со своими жёнами, крепко их обнимая, оставляя на их губах поцелуи-прощания: «Меня не будет какое-то время, — как бы говорил один из них, совсем поблизости, — но вы не скучайте. Когда я разберусь с работой, непременно вернусь обратно, привезу гостинцев, я ведь знаю, как маленькой Лиззи нравились деревянные лошадки». Кого здесь только не было: и кукольники, и музыканты, и актёры, и швеи, и сапожники... бывало даже, проскальзывали мелкие аристократы, задрав фамильные носы, напудренные, приглаженные, с кружевами на платьях или на рукавах рубах из чистого шёлка. «Грёзы кофемана» занимал нишу заведения, где приют находили все страждущие с юлами в кошельках. В ней сочетались плавные линии арок, полуарок и квадратные столы с декоративными белыми гвоздиками в стеклянных вазочках, углы, закругления, даже массивные буковые шкафы, на которых высокий парень в бело-коричневой форме расставлял цветные баночки — синие, зелёные, жёлтые, с абстрактными рисунками — в каком-то особом порядке. Тяжёлый запах кофе настолько стал един с воздухом, что без него будто бы исчезала сама кофейня с посетителями и работниками. Без этого запаха она бы превратилась в стерильную пресную сказку. Юлиус всего на мгновение забылся, когда разглядел одну из баночек в шкафу — синюю, с изображением слона. Кофе, выращенное на вулканической земле. Любимый кофе дедушки Эрнана... Официанты в торжественной бело-коричневой форме бродили от столика к столику, разносили кружки и стаканы с напитками, они порхали между посетителями, как трудолюбивые пчёлы, от цветка к цветку. Ями выбрал стол в самом тёмном углу, где висела одинокая лампа, напоминавшая отдалённо королевскую розу. Там было тише, чище, приятнее. Юлиус тяжело опустился на стул и потянулся за маленьким меню, которое лежало на столе возле сахарницы и деревянной ёмкости с зубочистками. Лекарства он положил перед собой. — Здесь есть зелёный чай, — облегчённо выдохнул Юлиус, — гречишный и с жасмином. — А я бы взял кофе, — брякнул Ями, усаживаясь напротив, — с коньяком. — Да-да? — к ним подошла милая рыжая девушка, за ухом у неё был заложен маленький карандаш; ни одной веснушки, бледное-бледное лицо, слегка оттопыренные уши. Нос маленький. Круглые жемчужные серьги. — Что желаете заказать? — Чай, гречишный, и кофе с коньяком, — заторможенно, но всё же ответил Юлиус, откладывая от себя меню с ценами, а сам ухватился за мысль, которая сидела у него в голове с тех пор, как они перешагнули через порог станции: «Без магии я слеп, как крот». — Не желаете что-нибудь на десерт? — спросила она тут же, хитро улыбнувшись и придерживая маленький блокнотик. — У нас сегодня есть просто великолепный торт «Тысяча слоёв»... он прямо тает во рту... Многие наши гости брали его нарасхват, осталась всего пара кусочков. Вы не пожалеете, уверяю вас. — «Тысяча слоёв»? — Юлиус бросил взгляд на далёкую витрину, потом — на меню с пикантным словосочетанием «тысяча слоёв». — Вы нас соблазняете, — он улыбнулся. — Это моя работа, господин, — отзеркалила его улыбку официантка, на груди её висел маленький значок «Роксана Фриандер», — с чаем торт будет прекрасно сочетаться, пальчики оближешь. Правда, я ещё не пробовала его в сочетании с кофе с коньяком... — она подняла серые, слегка раскосые глаза к потолку. — Возможно, это тоже будет вкусно. — Тогда принесите нам два кусочка, — Юлиус бросил взгляд на Ями, который, хоть и нахмурился, но ничего не сказал. — Спасибо. Роксана ушла от них с улыбкой довольного работника, затягивая туже короткий рыжий хвостик на затылке; у неё была тяжёлая походка, частые быстрые шаги, как у перепёлки. Она оставила заказ на столике, его тут же подхватил свободный кофевар. Ями заговорил только после этого: — Зачем мне торт? — он листал маленькое меню. — Ты видел, какую цену они за него заломили? — Ты купил мне лекарства на свою зарплату, — парировал Юлиус, — я должен. — Ты всем всё должен, но только не для себя, — почти возмущённо фыркнул Ями. — Раздражает. — Ты же ничего не имеешь против торта? — Юлиус тоже опустил взгляд на цены. — Нет, — Ями положил меню на стол, — но где ты, чёрт возьми, видел, чтобы кусок торта стоил как добротный стейк и бутылка пива? Сплошное разорение всё это, если спросишь меня. Я бы потратил эти деньги на что-нибудь более полезное. — Это мои личные сбережения, и я хотел бы потратить их на тебя, — ответил Юлиус и только спустя мгновение понял, что сказал, потёр переносицу, скрывая своё смущение. — Я имею в виду... я благодарен тебе за лекарства. И за то, что ты решил пойти со мной себе в ущерб. — Если бы я не хотел, я бы не пошёл, — исчерпывающе бросил Ями. — И вообще всё это ерунда. Я в любом случае проиграл бы эти деньги в карты. Рано или поздно. А так от них будет польза хоть кому-то. Тебе, — он поднял взгляд своих тёмно-серых грозовых глаз. — Я... — Юлиус запнулся на этом «тебе». «Не думай, не думай, не думай», — приказал он самому себе, пытаясь сообразить, что сказать на это. Прошла секунда, другая, а он всё так же сидел, смотря Ями в глаза. — Я бы сделал то же самое, если бы тебе нужна была помощь. — Я даже не сомневался в этом, — сказал Ями довольно просто, уткнувшись в бумажку, где были перечислены алкогольные напитки. — Знаешь, что ещё грабёж посреди бела дня? Виски за сотню юлов. Да я за такие деньги мог несколько раз снять комнату в гостинице, ещё и пива на месте заказать — гору, — он помолчал. — Ладно, я сейчас выпью кофе и в очередь пойду. Очень надеюсь, что у той калоши нет ни братьев, ни сестёр, ни детей, ни внуков, которые бы тоже стояли в очереди, иначе я и через сотню лет билеты не куплю. Травяной Вал, так? — Так, — кивнул Юлиус, до сих пор вертя это «тебе» в голове, когда рыжая Роксана поставила две чашки на их столик и два блюдца с кусочками золотистого торта. — Я сейчас отдам тебе сорок юлов, ты оплатишь проезд. — Ну ладно, — пожал плечами Ями, пригубив красную кружку с кофе. Юлиус залез в свою сумку, вытянул оттуда кошелёк, отсчитал сорок юлов и придвинул их к Ями, пока тот начал ковырять ложкой торт, который разваливался на глазах — мягкий, податливый, слой за слоем, сладкий крем... В «Грёзах кофемана» жила атмосфера спокойствия, в отличие от главного зала вокзала, где все куда-то спешили, напрягались и внимали каждому объявлению. Здесь шипели чайники, похрустывали ручные кофемолки с маркой в форме четырёхлистного клевера, стучали стеклянные бутылочки с молоком и жирными сливками, а кофевары, двое мужчин, обменивавшихся между собой подмигиваниями, почти пританцовывая на месте, напевали популярную песенку: «Я целую вашу ручку, мадемуазель Луна». Один — с тёмно-зелёными волосами, заострённым подбородком и кривой спиной, второй — складный, шатен, с широким лицом и большой тёмной родинкой под носом, на шею он себе повязал фиолетовый шёлковый шарф. Оба были образцом опрятности: их форма выглядела безупречной, ни изъяна, ни единой лишней складки, всё аккуратно. Работники — это лицо кофейни, её уши, её голос, её репутация. Даже уборщица, иногда появлявшаяся со шваброй, не вызывала отторжения, чистенькая и ухоженная, приглаженная, с чёрной высокой куксой, но поникшими плечами. Посетители же не отрывались от своих дел: часть увлеклась беседой о шпицах, часть разговорилась о ставках на завтрашних скачках, часть спорила о стоимости нового королевского наряда, в котором Август Кира Клевер XIII появился на прошлой неделе... и все пили кофе. Кофе со сливками, крепкий кофе, кофе слабый, разбавленный водой, кофе с мёдом или сиропом... и Роксана, не стирая с лица улыбки, носилась от столика к столику вместе с ещё одной официанткой, примерно её ровесницей. Они даже переговаривались иногда, когда разносили заказы. Юлиус добавил немного сахара в чай, помешал ложкой, принюхиваясь к ореховому аромату, поднимавшемуся над кружкой; слоёный торт лежал на блюдце рядом. Он сделал несколько осторожных глотков, наслаждаясь молочно-миндальным вкусом, пусть и немного обжёг себе кончик языка. Неприятное воспоминание о кровавом кашле отошло на второй план, в горле, в груди поселилось тепло, свернулось там мягким клубочком, при каждом вдохе и выдохе воздух перестал с прежней силой раздражать лёгкие, обжигать их, терзать, раздирать. Взгляд его остановился на белой упаковке, которая мозолила глаза уже несколько секунд. В ней было несколько пластин, в каждой находилась синяя пилюля, не вызывавшая особого доверия: лекарства — это не заклинание, Юлиус никогда не был с ними на короткой ноге, знал пару целебных трав с детства, и то — те, которые они зубрили с Хезер, когда та пыталась вытащить его в очередной поход: «В дикой природе, — утверждала она, — без этих знаний не выжить, Ю. Ты же знаешь, что будет, если съесть волчье лыко?» Простая медицина никогда не вызывала в нём интереса, того трепета и азарта, который возникал, когда он внезапно встречал новый вид магии, свежее заклинание, необычные таланты... Всё-таки магия — его страсть, магия — его жизнь, магия — это его дыхание, вдохновение, не первый год ей были посвящены его душа и сердце. Ями с недоверием рассматривал кусочек торта с выражением: «И это стоит почти десять юлов?» — ложкой он мял слой за слоем, собирал на кончик светлый крем. Юлиус проглотил безвкусную пилюлю с трудом, на какой-то момент она даже застряла в горле, но глоток гречишного чая помог ему избавиться от сухого комка. Он тихонько вздохнул, не веря ни на секунду, что простые пилюли из аптеки на станции могли справиться с проявлениями его болезни, раз о них не упоминала ни Джун, ни Оуэн. Головная боль уже затихала даже без лекарства, она, подобно тигрице перед броском, была готова напомнить о себе позднее. Лиловая квадратная коробочка вызывала у него гораздо больше вопросов. «Обезболивающее, да? — пронеслось сквозь дебри других мыслей. — По-моему, в этом нет никакого смысла, но не выбрасывать ведь потраченные юлы на ветер». Без двадцати семь — это сообщали квадратные белые часики над витриной, народ, напичканный кофе и сладкими пирожными, убывал из кофейни, где продолжали петь чайники и скрипеть ручные кофемолки. Ями ждал, пока кофе остынет. Он оттяпал от своего торта большой кусок, повертел возле носа и сунул в рот. На его губах осталось немного светлого крема. Юлиус снова потёр переносицу, опустив глаза в свою чашку с чаем, помешивая растворявшийся сахар; у него возникло стойкое желание стереть самостоятельно этот мазок крема с его губ, а затем поцеловать, быстро, пока никто на них не смотрел... Но он бы не смог этого сделать. Вся его храбрость и вся его безрассудность осталась в том сне, слишком приятном сне, сне, который был сладкой, как спелая слива, ложью. В его висках, в затылке до сих пор копошились иглы, вонзались в череп, вкручивались, кололи. — Съедобно, — вынес наконец свой вердикт Ями, ещё раз ковырнув торт ложкой. — Можешь считать меня жмотом, но столько юлов на простой торт я бы не стал выкладывать. — В любом случае... — Юлиус оторвался от кружки. — У тебя крем. — Много? — Ями положил ложку на блюдце. — Нет, тут, — Юлиус провёл подушечками пальцев по своим губам, показывая, где были остатки начинки, и чуть не поперхнулся, когда Ями довольно просто провёл языком по нижней губе, но крем ещё немного остался на его щеке. — Ещё здесь. — Я вроде не щеками ел, — проворчал Ями, пытаясь вслепую найти ещё один кремовый след, — здесь? — Нет, — Юлиус снова показывал на себе. — Здесь. Прошу, возьми салфетку, иначе у тебя все руки будут в этом креме. — Зануда, — Ями ещё раз облизнулся, всё-таки вытерев лицо салфеткой. — Теперь всё? — Да, теперь всё. — Выдохнувший Юлиус надеялся, что его взгляды остались незамеченными. Он слишком долго и неотрывно смотрел то на желанные губы, то на загорелые скулы, то на щёки, покрытые значительной щетиной, то на грубую линию челюсти... Всё его завораживало, всё привлекало. Так же летит глупый мотылёк к открытому пламени, к свету, к теплу, совершенно не думая о том, что в итоге пламя поглотит его, сожжёт тонкие крылья, обратит в пепел. Ями был таким пламенем. К нему тоже хотелось лететь, об него хотелось обжечься. Только, в отличие от мотылька, у Юлиуса была голова на плечах. — Ладно, — Ями попробовал свой остывший кофе с коньяком. — Кофе тоже ничего. Юлиус с трудом отвлёкся на свой гречишный чай, лишний раз стараясь не глядеть в сторону Ями. Тот наклонял время от времени кружку, помешивал кофе ложкой и, делая глоток за глотком, прикрывал глаза, как довольный кот. С чумазого, точно трубочист, неба медленно спускалась рваная февральская ночь, она тащила за собой вагонетку звёзд, луны, скрытых за ширмой тяжёлых туч, и вместе с рвущимися вперёд экипажами, скрипевшими колёсами, она несла с собой переменчивую тишину: в один момент оставался лишь звон и бутылочный ветер, в другой — жизнь, спешка, цоканье копыт, вздохи занятых конюхов, которые глядели на башенку с часами. Медленно час пик исчерпывал себя. Новых людей становилось меньше, реже хлопали входные двери; с тусклой надеждой смотрели на конец очереди из-за плеч своих родителей подростки, юноши и девушки, разодетые в модные нынче цвета — тёмные, синие, с перчатками, ленточками и ремешками, придерживавшими их трёхлистные гримуары. Дети помладше хныкали, жаловались, тягали за рукава взрослых. Объявления тоже звучали уже не так часто, и люди, мявшие нервно билеты в руках, сидели на скамейках в зале ожидания, пока сорванцы, мальчишка и девчонка, с хрустом поедали миндаль. Сквозь узкие щели в окнах внутрь всё-таки пробирался колючий ветерок, тревоживший сон древних каштанов, окружавших станцию «Путеводная звезда», и Юлиус иногда поёживался, крепче сжимая в руках кружку с чаем, которая грела его испещрённые линиями ладони. Пурпурная полутьма расползалась по углам, словно разлитые чернила. Несколько раз прокашлявшись, он сделал ещё один осторожный глоток, чувствуя тепло, разливавшееся по всему его телу, и только после этого с прищуром взглянул на Ями. Ями уже почти допил свой кофе, в одной руке у него была красная кружка, а второй он ковырял след от сигареты на скромной белой скатерти, постеленной на столик. Несколько раз мимо их столика проходила рыжая Роксана, цепко рассматривала кружки и блюдца с кусочками торта, кивала про себя и возвращалась к другим посетителям, ожидавшим своего заказа. По всей кофейне разлетались беседы-разговорчики-сплетни, как и в очереди к кассам. На этот раз темы касались политики: говорили об Алмазном королевстве, о договоре со Звёздным королевством, упоминали королевство Сердца и Пиковое королевство... Ями наконец сделал последний гулкий глоток и поставил со стуком свою кружку на стол, поднимаясь. Юлиус придвинул к нему ровно сорок юлов, как и обещал. Монеты поблёскивали даже при слабом свете их уютного угла. — Пойду за билетами, — Ями забрал деньги, — можешь особо не торопиться с чаем. — Может быть, желающих стало меньше? — спросил Юлиус, тоже начиная пробовать торт, который действительно приятно таял на языке, крем был не простым, а с сыром маскарпоне... Он, прикрывший на мгновение глаза от удовольствия, пытался вспомнить, когда в последний раз радовал себя такими тортами... месяц назад? Три?.. — Ага, как же, даже отсюда вижу очередь, — Ями выразительно указал на человеческий строй с сотнями рук, сотнями сумок и звенящими кошельками, — придётся там потоптаться. — Может быть, там откроют ещё одну кассу? — Юлиус положил следующий кусочек торта в рот, рассматривая лиловую коробочку с чудесным обезболивающим без логотипа. — Тогда дело пошло бы быстрее. Хотя, с другой стороны, экипажи тоже не бесконечны. — В любом случае я пошёл, — Ями кивнул и направился к кассам, где компания молодых щеголих обсуждала новое веяние моды на веера, пришедшее из королевства Сердца. — Постарайся не помереть, пока меня не будет. — В моих планы ещё не входит смерть, — Юлиус провожал его взглядом, — я буду ждать здесь. Ями покинул кофейню, растворяясь в синем брюхе станции, в зимней толпе, приносившей с собой мороз с улицы; на их щеках красовался румянец, на дамских шляпках — кусочки снега, плечи — припорошены снегом, на подошвах сапог — тоже снег. Юлиус невольно покосился на окно: там, за стеклом, вновь плясали кружевные снежинки, конфетти, которое вырезала за тяжёлыми облаками озорная луна, выглядывавшая из своей чёрной космической вагонетки. Ветер угомонился. Перестал свистеть и щипаться, лезть сквозь щели. «Билет сто двенадцать! Билет сто двенадцать! Ваш экипаж ожидает вас снаружи!» — прокатилось от стены до стены, от часов до касс, и мальчишки-конюшки, занимавшие пару ступеней, тихонько зафыркали и захихикали: один, рыжик со сломанным носом, вечно ерошил волосы и громко говорил, заметно шепелявя, второй, шатен без указательного пальца на правой руке, морщился и пыхтел, как ёж, что-то доказывая, третий, белокурый мальчишка, самый младший из них, говорил меньше всех — только молча жевал булку, посыпанную сахарной пудрой. Юлиус начал вникать в чужие разговоры, когда в голове перестало звенеть, а иголки и гвозди больше не вонзались в череп с пульсирующим постоянством. Он потягивал остывавший гречишный чай, его остатки, вприкуску с кусочком торта «Тысяча слоёв», и слушал. Мальчишки сидели к нему ближе всего. Они говорили, старались переходить временами на шёпот, но рыжик вечно повышал звонкий голос, мальчишка без указательного пальца тяжело вздыхал, а самый младший из них лишь кивал, откусывая новый кусочек булки. Они сидели словно невидимки. К ним не подходили официанты, мимо них проходили новые посетители кофейни, таща за собой тяжёлые чемоданы. — А знаете что, скоро у моего брата будет столько денег, что он сможет купить себе целую карету! — выразительно взмахнул руками рыжик, тронув пипку своего разбитого носа. — Вот точно вам говорю. — Брешешь, — встрял второй, без указательного пальца, фыркнув. — Может быть, он и стал рыцарем-чародеем, но пока его не признали, он будет приносить жалкие гроши. Сможешь разве что корзину яблок купить для Марты и Лорки. — А какой он магией хотя бы владеет? — спросил третий, белобрысый, сунув в рот последний кусок булки и отряхнув руки от сахарной пудры. — Какой-нибудь магией снега или ветра? — Магией огня, — рыжик выпятил грудь, — прямо как у семьи Вермиллион. — Эк ты замахнулся! — захохотал второй, приподнимая козырёк кепки. — Может быть, сразу сравнил бы его с королём магов? — Ну, так бы далеко даже дурак не зашёл, — усмехнулся самый младший, одёрнув подскочившие рукава тёмно-синей куртки. — Лорд Юлиус крутой. Я, правда, никогда не видел его магии в действии, но я слышал о том, как он раньше просто размазал этих... как их... генералов из Алмазного королевства. — Ты вечно им восхищаешься, Каз, — раздражённо выдохнул рыжик. — Думаешь, он тебя когда-нибудь заметит и автограф даст? Такие важные птицы вряд ли опустятся до таких простых смертных, как мы, так что можешь слюни не пускать. — Да у него даже статуэтка есть, — загоготал снова второй, хлопнув себя по коленям. — Фанатик. — Лучше бы вы за конями так ухаживали, как языками трепали, — нахохлился Каз. — И вообще, лорд Юлиус не высокомерный. Вы видели, как он общается с народом? Не то что этот... король, — он фыркнул к концу. — А вообще вы слыхали про семью Рэв? — заговорил тише рыжик, даже немного ссутулив плечи. — Мне брат рассказывал по секрету, что они темнят очень в последнее время. Конечно, за руку их никто не поймал ещё, но дела они проворачивают за спинами рыцарей-чародеев. — А почему об этом не доложили лорду Юлиусу? — дотошно поинтересовался Каз. — Он бы точно что-то сделал. — А доказательств нема, да и связываться с ними никто не хочет — злопамятные они очень, как дикие псы, — пожал плечами рыжик. — Видел я их главного — та ещё зверюга. Он здоровенный, как медведь, и бородатый. Я слышал, ему магия досталась та же самая, что была у четвёртого короля магов. Только, ясное дело, он ему в подмётки не годится. — И где же ты его увидел? — Каз провёл по своим почти белым кудрям. — Я для него экипаж пару дней назад готовил, — самодовольно бросил рыжик, вновь выпрямляясь. — Мне подслушать их удалось, когда они в экипаж садились с какой-то дамочкой. Всё говорили о каких-то Розе и Анжелике, что, мол, им хуже становится. Знать не знаю, о ком шла речь. Может, у них кто-то из родственников болеет? — Они ж своих детей раньше скрывали, разве нет? — вмешался второй, стянув всё-таки кепку и поправляя тёмно-русые непослушные вихры. — До сих пор мало кто знает их имена. — Золота у них — хоть задом ешь, — рыжик нервно затопал носком сапога по ступени, — банкиры проклятые. — У тебя же батя брал деньги у них, так? — Каз вытянул ноги перед собой. — Да, — помрачнел рыжик, опустив слегка голову. — Деньги были позарез нужны. Да вот только до сих пор проценты отдаём. Мне кажется, будем теперь с ними целую вечность расплачиваться. — А нечего было брать взаймы у семьи Рэв, дурак, — фыркнул Каз. — Сами знали, во что ввязывались, а теперь строите из себя страдальцев. На порог кофейни явился запыхавшийся молодой парень с блестящими карими глазами, весь растрёпанный, весь во влажном снегу, на груди его висела верёвка со связкой ключей и свистком. «Бездельники! — зычно крикнул он на всю станцию, и мальчишки тут же вздрогнули, переводя на него испуганные взгляды. — Ваш перерыв уже закончился час назад, а вы тут ещё жрёте? Лошадей готовить идите, Каз, Рэм, Дрейк, а то я позабочусь, чтобы вам и зарплату начали выдавать сахаром да морковкой — в лучшем случае! — он занёс палец. — А ну живо пошли работать. Бездельники». Все трое тут же подскочили: Каз, белобрысый, утёр рот рукавом, рыжик дёрнул носом, а мальчишка без указательного пальца только пожал плечами, медленно спускаясь вниз по ступеням. Юлиус усмехнулся: «Ну вот и молодое поколение, всегда ушки на макушке, — он проследил за тем, как разговорчивые конюшки вылетели обратно, на снежную улицу. — Значит, семья Рэв, да? Недаром я к ним уже третий год присматриваюсь». Он взял в рот ещё один кусочек торта, медленно его разжёвывая и рассматривая далёкие часики в форме чайника, которые показывали пятнадцать минут восьмого. Темнота на улице уже сгустилась. Ями всё не было. Он затерялся в очереди, утонул в чужих историях, куртках, сумках, а Юлиус со вздохом стал изучать меню и считать в уме цены, которые действительно могли напугать любого, кто не привык тратить на чашку чая больше трёх юлов. Он водил пальцем по позициям. Здесь были и бутерброды, и пирожки, и блинчики с творожной начинкой, даже где-то мелькнули тарталетки с красной икрой — удивительная вещь в кофейне... а затем его взгляд опустился до горячего шоколада — большой стакан, большая порция. Тёмный вязкий шоколад с удовольствием потягивала из таких больших стаканов пара старушек за столиком напротив, возле окон, иногда помешивая его длинными ложками. Одна из старушек только кивала, ковыряясь в металлическом замочке своей сумки, пока вторая рассказывала что-то о своей молодости, всё время поправляя волнистые седые волосы. Юлиус задумался на несколько мгновений, пересчитал в уме все свои сбережения и пришёл к выводу, что ему хотелось попробовать этот шоколад, но чуть позднее, если Ями не вернётся примерно через час. Он прислушался к своим ощущениям. Приступ болезни отступил, головная боль тоже притихла, напоминая о себе только редкими уколами, пальцы не дрожали, но слабость всё ещё нависала над ним, как тяжёлая скала, которая давила на его шею и плечи, спину, сдавливала бока. От торта осталась последняя ложечка, от чая — пара глотков, а Ями, пусть и сытый, варился в очереди, жарился на этой станции, слушал возмущённое ворчание вокруг себя и бесконечное щёлк-щёлк-щёлк. «Лучше бы я тогда занимался отчётами, а не гулял по столице, — вздохнул Юлиус, — хотя не факт, что я бы не заболел. Вряд ли магическая аномалия может развиться от переохлаждения, Джун бы непременно об этом сказала. И Ями... у него ведь есть личная жизнь, а он решил потратить своё время на меня, — он провёл пальцем по позиции «горячий шоколад», — без прибавки, значит, он действительно не останется». Пять, восемь, десять, пятнадцать, двадцать четыре — в меню кофейни цены не опускались ниже пяти юлов, чёрные цифры скакали по страницам, как чёртики, рядом с ними были маленькие заказные зарисовки карандашом, которые кто-то решил разрисовать. Пиво, коньяк, виски, даже вино. Старушки напротив заговорили громче, благодаря Роксану за «прекрасное обслуживание», и та одарила их своей открытой простодушной улыбкой, кладя на столик маленькую папочку со счётом. Юлиус же сидел на месте, допивая свой чай и размышляя о смерти. Месяц. Он повторил это про себя, покатал на языке: тридцать один день — в лучшем случае. Чёрный кулон на его шее напоминал о болезни, как каменный крест — об эпидемии. Нельзя пользоваться магией. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Несколько раз на станцию залетал кто-то из той троицы мальчишек-сплетников, то ли Каз, то ли Рэм, то ли Дрейк, они носились с чужими вещами, торопливо шагая к выходу. На их волосах застыли клочки белого снега, на ресницах — серебряные снежинки, а щёки их разукрасил розовым мороз. Несколько раз на пороге кофейни появлялся тот самый молодой парень с блестящими глазами, который устроил взбучку конюшкам, он громко оглашал номера билетов, но спустя ещё полчаса пропал. Лиловая коробочка «Римедиум» лежала на прежнем месте. Юлиус со вздохом повертел её и так, и сяк, попытался отыскать хоть какую-то инструкцию, но не нашёл ничего, кроме самого названия и нескольких пластинок с розовыми круглыми таблетками. Он снова вздохнул, невольно застучав сапогом по паркету-ёлочке. Магия. Как же ему быть без магии целый месяц даже при самом худшем раскладе?.. Ями всё ещё не было. Стрелки на часах в форме чайника показывали тридцать минут восьмого, и толпа начинала редеть: кто-то уходил со станции, вжав голову в плечи, кто-то ворчал, разглядывая расписание на стене, другие занимали места в зале ожидания — таких было меньшинство. Детей на станции оставалось и того меньше. Юлиус потёр виски, сделал короткий вдох и положил на язык последний кусочек торта, наслаждаясь сладким кремом и мысленно воздавая почести кондитеру. Когда он уже пробовал на вкус горячий шоколад, густой, тёмный, почти приторный, по ступенькам поднялся Ями, осматривая всю кофейню. Выглядел он недовольным, опускаясь на свой стул. Глаза его блестели так, будто в них разразилась быстрая, но громкая гроза со вспышками молний. — Пятьдесят юлов, — только и сказал он, — они потребовали пятьдесят юлов за карету, которая готова будет только через три часа. Три часа. Лошадей не хватает, сказали они, да и экипажи все сейчас заняты. Они даже кассы начали закрывать, а всем желающим предложили прийти на следующий день. Ну ясное дело, что я отказался ждать до завтра. Совсем охренели, — Ями бурчал, придвинув к себе вазочку с белой гвоздикой. — Напомни, а тебе с чего вдруг магией нельзя пользоваться? Сыпью, что ли, покроешься или хвост вырастет? — Так сразу и не объяснишь, — Юлиус думал, как отпираться. — Может, тебе ещё что-нибудь заказать, пока мы ждём?.. — он с надеждой попытался перевести тему, но Ями только руки в замок сложил на столе и прищурился. — Тут есть не только торты. — Мне рёбрышек во дворце хватило, — Ями смотрел на него очень пристально, будто изучал мотылька, приколотого иголочкой к альбому, — а ты тему не переводи. — Моя болезнь... кхм, — Юлиус помешал ложкой шоколад, — понимаешь, магия в какой-то степени усугубляет моё состояние и, в общем, ей лучше временно не пользоваться, — он сказал это намного тише, чтобы никто не смог его подслушать, но для Ями повторять не потребовалось. — Странная какая-то магическая холера, — он почесал затылок, — но с лекарями не спорят. — Ты ещё можешь... — Юлиус сделал ещё один глоток шоколада, — я имею в виду, ты не обязан со мной ехать, Ями. Это не входит в твои обязанности рыцаря-чародея, тем более без официальной доплаты, поэтому я предлагаю вот что: я отдам тебе все деньги, которые ты потратил на меня, а дальше что-нибудь придумаю, — он заметил, как Ями фыркнул, взяв зубочистку. — Это будет разумно. — Ага, так я тебя и отпустил, — Ями провёл зубочисткой между передними зубами. — Своё «разумно» можешь запихать себе за шиворот. Меня уже порядком подзадолбало повторять одно и то же. Раз я сказал, что буду присматривать за сохранностью твоей королевской задницы, значит, так оно и будет. Или ты так постоянно мне пытаешься намекнуть, чтобы я пошёл к чёрту? — он выгнул бровь, отыскав на столе пару коричневых салфеток, которые он по привычке стал сворачивать в форме знакомого из сна журавлика. — Нет, я вовсе не пытаюсь послать тебя к чёрту, Ями, — Юлиус шумно выдохнул, едва сдержав кашель, рвавшийся наружу. — Ага, оно и видно. «Ями, а не пойти ли тебе куда-то? Может, уже свалишь, Ями? У меня тут дела, Ями, тебе пора, давай, до свидания». Примерно так это звучит, если ты ещё не сообразил. — Послушай, — Юлиус решил придать своему голосу серьёзности, следя за пальцами, которые до этого сжимали его ладонь, тёплые приятные пальцы, пусть и немного шершавые на ощупь, — многое сейчас идёт наперекосяк, буду откровенным, и меньше всего я хочу, чтобы это «наперекосяк» затронуло тебя... да и всё королевство. — Кажется мне, ты иногда забываешь, что один в поле не воин, — журавлик у Ями не выходил: салфетка оказалась слишком мягкой, — к тому же ты временами на ногах еле стоишь, ещё и магией своей пользоваться не можешь. Если с тобой что-то случится... — он скомкал салфетку и огляделся в поисках мусорки, — в общем, помимо ужина и прибавки я был бы не против несколько дней провести в той именитой гостинице, как бишь её... «Сон феникса». Там ведь есть сауны, да? — Есть, — Юлиус не знал почему, но на мгновение ему стало спокойнее. — Я всё устрою. — А пока я закажу себе чистый коньяк, — продолжил Ями, — а то ждать всё равно три часа. — Я бы на твоём месте не пил, — Юлиус проводил взглядом спину Роксаны. — Что, боишься, что я нажрусь? — Ями удобнее устроился на своём стуле. — Я только для повышения настроения, так сказать. Там такие крысы в кассах сидят. Они даже не сразу поняли, куда тебе надо. Вот что им было непонятного в названии «Травяной Вал»? — Я не удивлён, это не самое популярное направление, — Юлиус снова с тихим стуком перемешал шоколад ложкой. — В Травяной Вал едут не так часто, как раньше. Теперь люди стараются переехать оттуда в столицу, а не наоборот. Хотя раньше туда приезжали как в деревню-музей. Всё-таки именно там впервые появилась компания «Истон и сыновья» много лет назад. Наверное, во времена моего прапрадеда. — Ты про тех сапожников, которые в последнее время дерут с народа деньги в три шкуры? — Ями снова притянул к себе меню с алкоголем. — Королевские лизоблюды. — Но обувь они делать умеют, — Юлиус сделал маленький глоток. — Лучше бы они цены такие космические не задирали, — Ями остановился возле цифр. — Коньяк, по ходу, здесь самый дешёвый по сравнению с виски и ромом. Не боишься, что я тебя разорю сегодня? — он криво усмехнулся, невольно двинув носками сапог с эмблемой в форме большой «Н». Метка сапожников не таких известных, как «Истон и сыновья». «Нильс». — Вряд ли тебе это удастся, — Юлиус двинул левым плечом, которое снова начало тянуть. — Я могу очень постараться, — продолжал усмехаться Ями, кидая взгляды, частично заинтересованные, частично безразличные, на длинный стакан. Молний почти не осталось, только далёкий грохот грозы, уплывавшей за горизонт, за тёмно-серое море. — Кстати, дай-ка сюда свой шоколад. Хочу понять, чем он тебе так нравится. — Мой шоколад? — Юлиус моргнул, перестав помешивать шоколад. — Я лучше закажу тебе другой, — он смотрел на Ями, который снова разгладил салфетку и положил её перед собой. — Это ведь моя ложка, Ями. — Ну и в чём проблема? — Ями выразительно вздёрнул бровь. — Ты ядовитый или как? — Нет, просто... знаешь, это как пить из одной бутылки, — попытался он пояснить. — А, то есть это я заразный тогда? — подтрунивал над ним Ями. — Давай уже. — В любом случае я тебя предупреждал, — слабо пожал плечами Юлиус, двигая стакан к нему. — Может, хотя бы без ложки обойдёшься? — С ложкой проще, — придвинув к себе стакан, Ями начал помешивать густой шоколад, — мы с тобой даже из одной тарелки ели однажды, не помнишь? — спросил он, беря в рот ложку, отчего Юлиус старался лихорадочно подавить мысль о косвенном поцелуе. Он увёл взгляд на часы. Три часа наедине с Ями. «У судьбы весьма странное чувство юмора, — про себя подумал Юлиус. — Сначала мы едва ли встречались пару раз в месяц, а теперь он сидит напротив меня и ест мой шоколад моей же ложкой. Судьба, ты очень, очень колкая дама». — Тебе не нравится? — заметив недовольную гримасу на лице Ями, поинтересовался Юлиус. — Как у тебя от этой дряни зубы не сводит? — Ями поморщился. — Это как если бы мне на язык высыпали чистый сахар, целую тонну. — Дело вкуса, — Юлиус осмелился взглянуть на него. — Будешь допивать? — Естественно, — Ями насмешливо улыбнулся, — гадость, конечно, но вот с этими галетами... — он стянул с блюдца парочку квадратных галет, — вполне себе ничего, пить можно. — Что ж, — Юлиус снова дёрнул свой капюшон, — коньяк тебе тоже заказывать, я так понимаю? — Не прям сейчас, — Ями обмакнул галету в шоколад. — Может, минут через пятнадцать, — он цапнул галету, снова обмакнул в шоколад и протянул её Юлиусу. — Хочешь попробовать? — Галеты в шоколаде? — Юлиус постарался отвлечься, не думать, выключить голову, чтобы в той не роились мысли о том, как бы приятно было сейчас разделить поцелуй с привкусом тёплого шоколада. Не выходило. — Почему я об этом раньше не догадался? — Потому что ты вечно думаешь не о том, — Ями всё ещё протягивал лакомство. — Ну, будешь брать? А то сейчас на стол весь шоколад стечёт. — Спасибо, наверное. — Юлиус взял галету и с хрустом её откусил: сочетание с шоколадом дополняло пресно-солёный привкус. Он на мгновение остановился, заметив на себе вопросительно-выжидательный взгляд Ями, который обмакивал уже следущее печенье. — Ну? — протянул тот заинтересованно. — Ещё дать? — Ещё одну, — Юлиус, культурно стерев шоколад с губ салфеткой, снова потёр переносицу. Сам факт того, что они были так близко, заставлял Юлиуса нервничать. Мысли не давали ему покоя, и сердце глупо стучало в груди, вопило сквозь костяную клетку, замирало каждый раз, когда на губах Ями возникала почти довольная улыбка, когда он щурил глаза, когда такие простые действия обретали невообразимые значения — и снова удар, удар, пропуск, удар, удар, пропуск. «Спокойно, это всего лишь галеты, — напомнил он себе, пытаясь отвечься. — В этом нет ничего такого, просто дружеский жест — ничего более». Его взгляд остановился на двух билетах, «сто сорок первый» и «сто сорок второй», лежавших рядом с двумя видами обезболивающих. Как до семи часов народ прибывал на станцию «Путеводная звезда», так тот же народ убывал, хлопая парадными высокими дверями, ворча и поминая недобрым словом работников кассы. Оставались лишь самые стойкие, те, кто готов был сидеть не один час в зале ожидания с коваными скамейками и маленьким магазинчиком сувениров, где продавалась всякая незначительная мелочь: деревянные фигурки, декоративные шарфы с изображением четырёхлистного клевера, жестяные кружки, маленькие зарисовки безымянных художников... Старый художник, сидевший на скамейке возле чёрной скульптуры четвёртого короля магов, Бертолдо Рэв, продолжал рисовать. Ями вновь протянул галету, щедро покрытую шоколадом, и они случайно соприкоснулись пальцами. Юлиус хотел, чтобы этот короткий контакт, вызывавший шаровые молнии у него под кожей, продлился хотя бы ещё на одну секунду больше, всего на одну, однако он же был первым, кто сдержанно улыбнулся и отстранился, кусая печенье и делая вид, что куда более заинтересован в часах, короткая стрелка которых подбегала уже к восьми. Без пяти восемь. Внутри него вновь раскинулась сухая пустыня с белым раскалённым солнцем, ладони потели, а в голове — ни одной здравой мысли, только: «Мы друзья, просто друзья, он делает это всё чисто из дружеских побуждений, никаких скрытых смыслов, никаких контекстов. Стоп». Но внутри не было слова «стоп», как не было слова «стоп» для бешено стучавшего сердца. — В общем, второй раз я бы это не стал заказывать, — сообщил Ями, допивая шоколад уже в чистом виде, без галет. — Но раз тебе нравится... — он помолчал, будто бы взвешивая слова, — пить ты не пьёшь, так хоть как-то будет способ вытащить тебя из кабинета. Там-то ты не попьёшь такого горячего шоколада. Короче, когда разберёмся с твоей заразой, посидим в какой-нибудь кофейне, где тоже будет подаваться алкоголь. Я буду глинтвейн, которого здесь нет, а ты будешь свой шоколад с галетами. По-моему, звучит зашибенно. Ты что думаешь? — Думаю, я смог бы выкроить несколько часов для... — Юлиус посмотрел на белую гвоздику. — ...дружеской беседы, — дополнил его Ями, отодвигая от себя стакан. — И ни слова об отчётах, лады? — Договорились, ни слова об отчётах, — Юлиус сосредоточенно исследовал рисунок на фарфоровой вазе: щегол на ветке терновника. — В таком случае будем говорить о магии. — Ещё хуже, — мучительно выдохнул Ями. — Ты магический фанатик, ты в курсе? Юлиус закашлялся, но всё-таки сумел вернуть на лицо улыбку, когда рыжая Роксана, по-прежнему вооружённая маленьким блокнотиком, приблизилась к их столику, забирая блюдца и пустые кружки. С рабочей заботой спросила, не нужно ли им что-то ещё, и услышала тихое хриплое: «Коньяк, пожалуйста». Всего два слова. Она охотно кивнула, придерживая поднос с грязной посудой, и направилась к бутылкам, смотревшим на зал с посетителями своими этикетками с витиеватыми надписями, годами, сортами винограда. От столику к столику летали остальные официанты: высокий мужчина с залысинами, самый старший, синеволосая девушка с татуировкой в форме красной розы за ухом — с ней переговаривалась Роксана, — и парень помладше, с короткой стрижкой-ёжиком, с его лица ни на секунду не сходила профессиональная улыбка — идеальные зубы, губы, васильковые глаза. «Тринадцатый столик — латте, большая порция, столик двадцать восемь — кон панна, второй столик — фруктовый салат», — отчеканил старший, после чего начал стирать с тринадцатого столика разлитый чёрный чай, который успел стечь на пол и впитаться в квадратный коврик. «Так точно, капитан! — весело отвечала девушка с татуировкой, когда все они ждали кружки и тарелки возле кухни. — Младшенький, не забудь, ты мне должен пятнадцать юлов». «Младшенький», улыбчивый парень, едва подавил смешок: «Я думал, мы решим это после работы». — «М-м-м, во время перерыва. Рокси, ты в деле?» — «Нет, — Роксана, за которой теперь следил и Ями, закатила глаза, — я не участвую в вашем глупом споре». — «Фу такой быть, фу». — «Изи, не приставай к человеку». — «Кто бы говорил, Бенни. Не ты ли ей предлагал сыграть в "Кто кого перепьёт" совсем недавно?» Они ещё перебрасывались короткими фразами, кивали друг другу, разнося заказы, и убирали с освободившихся столов мусор... Кофевары к тому времени, перемалывая кофейные зёрна, завели уже следующую песню: «Сквозь сон могильный видел я веснушки, стать, твои зелёные глаза». Зал погружался в переменчивую уютную тишину, которую нарушали лишь незаметные слова и постукивание ложек о стенки керамических кружек. Заказы больше не летели с бешеной скоростью из каждого угла, и синяя станция погружалась в зимний сон под заунывную колыбельную ветра. Роксана вернулась спустя несколько минут, поставила стакан на стол, и Ями показательно придвинул его к себе поближе, оценивая коньяк — тёмно-янтарный, насыщенный. Его аромат Юлиус учуял даже со своего места — аромат дорогого алкоголя, стоившего в меню для простого обывателя баснословных денег. Спустя долгие годы после работы в Серых Оленях у него накопилось достаточно средств, чтобы не отказывать себе во многом... Правда, тратить деньги на самого себя он не умел, а на кого-то другого... раньше не было такого человека. Теперь же юлы теряли значение, когда на грубом лице Ями всего на секунду, на короткий миг, проступала довольная улыбка. Она стоила каждой потраченной монеты, купюры. Ради неё можно было и раскошелиться. «Как же глубоко я завяз, — с обречённостью заметил Юлиус, следя за тем, как медленно исчезал коньяк из стакана и как движения Ями становились всё более и более расслабленными. — Хотел бы я видеть его улыбку чаще». Он достал из сумки кошелёк, положив в неё лекарства, и начал пересчитывать деньги, в мыслях прикидывая, сколько всего они истратили. Достаточно. Тем временем Ями потянулся за меню, пока не отыскал в нём позицию «тарелка с сырами». Он поднял глаза, видимо, что-то прикидывая в голове, тоже достал из сумки старый потрёпанный кошелёк и сказал со вздохом: «Я сам заплачу и за себя». Роксана увидела его поднятую руку и вновь с улыбкой приготовилась внимать, готовая притащить и то, и другое, и третье... «Тарелка сыров» — и она, кивнув, направилась к кухне. Не прошло и десяти минут, как заказ стоял на их столе: тарелка с разными сортами сыра. Твёрдые, золотистые и бледно-жёлтые, даже оранжевые ломтики, с плесенью, без плесени... сыры на любой вкус с маленькой чашечкой соуса из груш. Ями пил и закусывал, пару раз похвалив алкоголь: «Не думал, что здесь будет хороший коньяк. Но оно и к лучшему. Всё-таки три часа, чёрт бы их побрал». Юлиус же начал перекладывать всё в сумке, чтобы та не выглядела слишком раздутой: баночка с синим зельем, кошелёк, пара старых бумажек, теперь — две пачки лекарств из аптеки... Бумажки он вытянул и критично перечитал каждую: это были очень старые списки покупок, на которых даже почти полностью выцвел графит. К нему подобралась ностальгия по тем временам, когда в далёкой юности походы на большой рынок не были особым событием, никто не замечал его покупок — фрукты, выпечка, ржаной хлеб, копчёное мясо, — не пересчитывал истраченных юлов... Иногда его даже посылали за сырами для капитана-сыроеда, Миранды Лов. Юлиус хорошо помнил, как на него таращились продавцы, когда видели, сколько он, рыцарь-чародей, укладывал в наплечную сумку килограмм сыра разных сортов. Бумажки с почти выцветшим текстом. Всего лишь мусор, но рука не поднималась их выбросить. Он оторвал взгляд от сумки и понял, что Ями, время от времени делая маленькие глотки коньяка, расплывался в улыбке, смотря на него в упор. — Может, тебе коньяка хлебнуть? С сыром — самое то, — предложил он, вращая стакан. — От одного глотка не опьянеешь и чушь творить не начнёшь, гарантирую. — Ты всё-таки решил меня споить, Ями? — спросил Юлиус с лёгкой улыбкой. — Ну почему сразу «споить»? Раскрыть глаза на все радости жизни. В кости ты уже играл, осталось приучить тебя к картам и к хорошей выпивке, чтобы ты мне мог компанию хоть когда-то составить. А то, знаешь, особо-то не потащишь с собой никого в «Лесоруба», — Ями взглянул на Юлиуса через стакан. — Вряд ли это хорошая идея, — уклончиво отозвался Юлиус, — но вон тот кусок сыра я бы попробовал. Могу я? — Ага, — Ями придвинул к нему тарелку, делая следующий глоток, — пробуй. Юлиус взял оранжевый кусочек сыра, сильно его заинтересовавшего, и откусил от него немного: он оказался солёным, с вкраплениями миндаля, который похрустывал на зубах, с неожиданным привкусом лёгкой копчёности. Глотать было до сих пор неприятно. Стрелки на часах приближались к девяти, двигались очень медленно, почти лениво, будто само время превратилось в вязкое желе; голубей под крышей стало больше: они нахохлились на балках, прижались друг к другу, закрыли маленькие красновато-коричневые глазки и больше не ворковали. Изредка откуда-то из глубин станций доносился грозный лай, а вместе с ним и возмущения: «Уберите от меня свою псину немедленно! У неё слюни!» Вскоре две большие мраморные собаки появились на пороге кофейни, их вели на поводках взъерошенный русый мужчина, с кривым носом и серьгой в правом ухе, и девчонка-подросток, которой на вид было лет шестнадцать, почти блондинка, с короткими неровными ногтями на руках, покусанными губами и глазами — как два аквамарина. Роксана остановилась как вкопанная в центре зала, едва не выронив блокнот из рук. Изабелла тут же загородила её собой и обратилась к собачникам: «Прошу вас, уважаемые, у нас в кофейню нельзя с собаками». «Не привязывать же их где-то на станции», — вздохнула девчонка, гладя своего дога по гладкой мраморной холке, но мужчина рядом с ней одобрительно кивнул, ответив: «Не нам оспаривать ваши правила, пойдём, Эл, я видел, где можно привязать Барона и Голда». Их проводили взглядами коренастый мужичок, шмыгавший красным носом, и молодая мать, пытавшаяся угомонить свою маленькую дочку, которая скакала на месте, как озорная мартышка — её никак не увлекали раскраски на столе. Снова мирный стук ложек, чашек, кружек, стаканов, каблуков, шорох страниц маленького блокнотика, скрип карандаша — кофейня «Грёзы кофемана» засыпала вместе со станцией, укрытая клочками тишины, прерываемой шёпотом и разговорами вполголоса о погоде и о грядущем фестивале проводов зимы. Расправившись с оранжевым миндальным сыром, Юлиус положил сумку себе на колени, затем немного откинулся на спинку стула, прикрывая веки. От головной боли он так и не смог избавиться окончательно. Всё кололо, пульсировало, ныло. Приходилось терпеть. — Слушай, — отозвался Ями спустя какое-то время. — Ты так и не сказал, с кем целовался. — М? — Юлиус приоткрыл глаз. — Ями, давай не будем поднимать эту тему. — Она была страшной? — спросил он провокационно. — У неё пахло изо рта? — Что? — Юлиус открыл второй глаз, прижимая сумку к себе. — Нет, ничего подобного. — Хм, — Ями ещё хлебнул коньяка, прищуриваясь, — тогда, может, она тебя шантажировала? — Ями, это было очень давно, — Юлиус снова прикрыл глаза. — Да хоть сотню лет назад, мне как-то по барабану, — Ями повертел в руках стакан. — За все эти годы ты больше не хотел за кем-то приударить? Так сказать, пыль с себя стрясти. — Даже если бы и хотел, это невозможно в моём положении, — тяжело вздохнул Юлиус. — Я уже всё это объяснял. — С коньяком стало бы намного проще, — намекнул Ями, — и вообще, что за тайны? — Не тайны, — Юлиус задумался, отодвигая от себя меню. — Зачем тебе это? — Просто интересно, — протянул Ями, делая следующий глоток. — За поцелуи с тобой человек, наверное, получает благословение и возносится к небесам, ещё ангелы поют, на арфах там играют. По-другому я не могу объяснить, почему у тебя до сих пор даже любовницы нет. Не можешь же ты так отвратно целоваться, что это женщин отпугивает? — Я вроде бы нормально целовался, во всяком случае никто не жаловался, — мягко возразил Юлиус, остановился. — Я имею в виду... — Вот когда женщину мне покажешь, тогда я поверю, — рассмеялся Ями, закусывая сыром. — А пока я буду считать, что делаешь ты это либо охренительно хорошо, либо из рук вон плохо — третьего не дано. Я бы... — он вдруг замолчал, нахмурился. — М-да, этот коньяк ударил по мозгам знатно. — А ты? — поинтересовался Юлиус, не зная, хотел ли он слышать ответ на этот вопрос. — Целовался, бывало, — Ями стянул с тарелки ещё один ломтик белого козьего сыра, — пару месяцев назад была даже небольшая история. — А, — Юлиус почувствовал, как в сердце воткнули маленькую неприятную иголочку. «Ями целовался с другими, — поймал он себя на мысли, — конечно, целовался, у него всё-таки есть личная жизнь, и я не имею права...» — Мы излазили с ней всю столицу, целовались где ни попадя, и даже больше, — Ями снова пригубил стакан, щёки его медленно наливались едва заметным румянцем, глаза блестели. — Разве что кладбище обходили стороной. Она утверждала, что, мол, там призраки водятся. Впрочем, я и сам не фанат надгробных камней. — Она была суеверной, да? — Юлиус начал ковырять дырку на скатерти. — Суевернее была только моя бабка, — Ями говорил всё легче, видимо, коньяк действительно оказался крепким. — Она верила, что домовые живут за печкой и таскают носки, а все летучие мыши — это вампиры-кровососы под прикрытием. Всякая чушь, короче. Голову она мне тогда дурила знатно, но зато целоваться чертовка умела. — Наверное, она была действительно в этом хороша, — Юлиус почувствовал, как его горло снова начинало сдавливать, он тихо прокашлялся, оттягивая ворот куртки. — Лучшая в этом деле на моей памяти, а женщин я повидал немало, — Ями сделал паузу в несколько секунд, поболтав стакан в руке. — У неё ещё волосы были такие... волнистые, мягкие, пахли вечно лавандой. И глаза. Как это называется, когда глаза разные? — Гетерохромия, — подсказал Юлиус, не особо желая слушать о том, как Ями целовался с той девушкой, но возражать ничего не стал. Он следил за чашками на простых деревянных подносах. Кофе, чай, рюмки и высокие станционные стаканы с алкоголем. — Точняк, — Ями щёлкнул пальцами. — Помню, она меня даже на ужин пригласила. — У вас были серьёзные планы, — Юлиус оторвался от скатерти. — Почему вы расстались? — Она встречалась одновременно с пятью мужиками, помимо меня, — буркнул Ями, рассматривая остатки тёмно-янтарного коньяка. — И ты этого не замечал? — Юлиус переключил внимание на расслабленные плечи Ями. — Она не была дурой, — он повернул голову в сторону часов с ленивыми стрелками, не выпуская из рук стакана. — Если бы я заметил раньше, я бы её послал. — А сейчас у тебя есть кто-нибудь? — Юлиус невольно затаил дыхание. Если бы Ями сказал короткое «да», все вопросы, все проблемы решились бы моментально, правда, пришлось бы давить голову своим глупым чувствам, как болотной гадюке, но это было бы во благо. Если бы он сказал «нет»... — Пока нет, — Ями неопределённо повёл плечами, — но у меня есть кое-кто на примете. — Тогда почему ты до сих пор один? — Юлиус нервно начал сцеплять и расцеплять пальцы. — Потому что с этим человеком... я не знаю, хрен знает, — он выдохнул, едва заметно напрягая плечи, сунул в рот последний кусочек козьего сыра. — Я ещё работаю над этим. «Наверное, он про Шарлотту, — Юлиус сдержанно улыбнулся. — Ну что же, они будут славной парой, а я... у меня много дел». За окном снова был снег. Порхали невесомые пушинки, откровения стальных туч и затянутого неба, они падали, и падали, и падали, точно перья ангелов, укрывая собой широкую площадь перед станцией. Тёмные лошади с чёрными шорами на глазах тяжело дышали, белёсый пар вырывался из их раздутых ноздрей, а конюшки носились от одной кареты к другой, готовили их к отбытию, проверяли упряжь, ремни, копыта, подковы, тайком угощая своих любимчиков кубиками сахара. Юлиус придвинулся поближе к столику и устроил щёку на кулаке, терпеливо рассматривая ленивые чёрные стрелки на чайных часиках, висевших над шкафчиком с пёстрыми кофейными банками. Кофевары к тому времени уже непринуждённо болтали друг с другом, посмеиваясь. Старший официант протирал платочком стёкла своих очков на цепочке, которые висели у него на шее, а Роксана, как сокол, зорко следила за всей кофейней, перечитывая записи в маленьком блокнотике. Изабелла с мучительным стоном занималась большим общим журналом, в то время как Бенни собирал осколки разбитого стакана с пола, который случайно столкнула подвижная девочка, не знавшая покоя и не желавшая спокойно разукрашивать раскраски. «Не нравятся мне карандаши, я не ху-дож-ник», — заявила она своей матери с уставшими серыми глазами и маленькой, едва заметной улыбкой. Ями разочарованно заметил, что двести грамм коньяка были не бесконечны, но заказывать больше не спешил, ограничился одним стаканом: видимо, цены в меню возымели свой эффект, а может, он решил сдержать своё слово и «не нажраться». Юлиус был этому рад. В противном случае он не представлял, что бы делал с пьяным Ями. Вывел бы со станции? Довёл бы до гостиницы? Не позволил бы упасть в какой-нибудь люк? Уложил бы, как непослушного ребёнка, на скрипучую кровать? Возможно. Сам бы он отправился за информацией о манускрипте, не став дожидаться утра. Ями от нечего делать заёрзал на стуле, вздохнул тяжело, снова сложил руки в замок на столе. — Я бы сыграл сейчас в кости, — сказал он парой секунд позднее. — Это убило бы время. — Можем сыграть во что-то простое, — предложил Юлиус, смотря на белую гвоздику, — например, в рифмы. — Рифмы? — Ями дёрнул губами. — Я похож на рифмоплёта? — Можем в крайнем случае попросить карандаш и листок бумаги, — Юлиус всё прокручивал в голове ту фразу «кое-кто на примете», хоть и пытался об этом не думать. Не получалось. — Ты ведь знаешь, как играть в «Виселицу», да? — Нет, — Ями щёлкнул пальцами. — Ладно уж, давай в рифмы. Какие правила? — Всё просто: я называю слово — ты придумываешь рифму, — Юлиус снова потянул ворот куртки, — потом твоя очередь. Я начинаю. Любовь. — Морковь, — незамедлительно ответил Ями. — М, король. — Фасоль, — Юлиус принюхался к аромату какао, которое пронесла мимо их столика Роксана. — Ты уже придумал, чем будешь заниматься на фестивале? Нынче он обещает быть масштабным: многие придут посмотреть на новую пьесу Маргарет Уинтер, например. Кожа. — Рожа. Никогда не интересовался пьесами. Их что, реально кто-то смотрит? Как по мне, фестиваль этот нужен для того, чтобы как следует оттянуться. Выпить там, закусить, выбить дерьмо из психа-потрошителя, — усмехнулся Ями. — Осёл. — Мосол. Тоже справедливо, но пьесы у Маргарет всегда выходили меткими и юмористическими. Например, помнишь, в позапрошлом году она ставила представление про успешного продавца шёлка, который хотел жениться на дочке краболова? — Юлиус почесал висок. — Свекровь. — Коро... в смысле бровь. Кажись, я тогда на половине заснул, помню только, как в конце какой-то актёр влепил другому куском пирога прямо в лицо. Стена. — Война. Этого, на самом деле, не было в сценарии, чистая импровизация, которой Маргарет, впрочем, осталась довольна, — Юлиус быстро поскрёб щёку. — Далеко. — Молоко. Ну, если в этом году они устроят нехилую драку, я тоже в стороне не останусь, — Ями помолчал. — Терпеть молоко не могу, кстати. Сердце. — Герцог, — Юлиус проследил за тем, как люди из зала ожидания медленно перетекали в кофейню. Рядом устроилась пара молодых людей, которые заказали себе кофе с молоком, раскладывая игральные карты, и Ями начал на них коситься. — Торопыга. — Мотыга, — Ями с тоской вздохнул, когда началась дружеская партия в пасьянс за соседним тёмным столиком. — Крылья. — Хм, клинья. — Юлиус тоже задумался, мельком посматривая на карты в чужих холёных руках, никогда в жизни не державших ни топора, ни лопаты, ни серпа. — Секрет. — Валет, — Ями откровенно следил за игрой. — Тьма. — Тюрьма, — Юлиус снова уткнулся в меню, когда на соседний столик спустя пару минут поставили большую тарелку с творожными блинчиками. Красивые блины, румяные, и творог наверняка был свежим, с сахаром... — Изъян. — Бурьян, — Ями довольно просто находил рифмы, хотя сам себя не называл «рифмоплётом». — Мачта. — Почта, — Юлиус вспомнил старое-старое здание почты недалеко от станции, откуда он забирал письма от Хезер очень-очень давно, казалось, уже целую вечность назад; за это время столичная почта успела пережить несколько масштабных ремонтных работ. Он помнил каждую печать и мелькавшие слова из нового лексикона с пояснениями в самом низу страницы. — Мечты. — Порты. — Ями на мгновение замолчал, сосредоточившись на комбинациях карт, затем опомнился и продолжил: — Знаешь, у нас в деревне был порт большой, там столько кораблей стояло, до сих пор помню. Наш с отцом кораблик был самым... в общем, мы его чинили часто. Он, наверное, ещё мою прабабку застал, а она ведь лет сто жила... Кладовка. — Воровка, — Юлиус вздохнул, снова чувствуя подступавший кашель. — Я в кораблях не разбираюсь, честно говоря. Знаю, что у них есть парус и палуба — и на этом все мои познания заканчиваются. А, ещё вёсла. Гроза. — Егоза, — Ями говорил громче обычного. — Жаль, ты не видел фрегата. Он стоял в нашем порту. Старый, здоровенный. Но пушки с него давно все поснимали, да и всё днище у него заросло морскими желудями. Ему лет пятьдесят было, если не больше. Наш порт тогда хотели развивать, но всё пошло через задницу — как это частенько бывало в наших краях. Крах. — Прах, — Юлиус хотел слушать Ями дольше. — Я бы хотел однажды поплавать на большом корабле. Не сказал бы, что люблю море, но иногда хочется услышать шум волн. Края. — Моря, — Ями фыркнул, отвернувшись от парней, которые заметили, что за ними следили, и повернулись к нему боком. — Ну и больно надо, сосунки. Играть вы всё равно не умеете. Время. — Бремя, — Юлиус всё-таки сухо откашлялся, когда за соседним столиком зафыркали и зашептали что-то неразборчивое. — Ты не хотел больше никогда выйти в море, Ями? — задал он вопрос, который возник в его голове совершенно случайно. — Может, порыбачить или просто поплавать на лодке. Зуб. — Сруб, — Ями задумчиво поднял глаза к зеркальному потолку, в котором отражались столики и их искажённые лица, сверкали золотые часы на руках игроков в пасьянс, видны были даже масти их карт. — Возможно, когда возьму отпуск. Может, смогу выловить что-нибудь съедобное. Если родился чуть ли не с удочкой в руках, рыбачить не разучишься. Бред. — Плед, — Юлиус принял это к сведению, на полном серьёзе подумывая о том, чтобы в следующем месяце дать ему полноценный отпуск во «Сне Феникса». Ями ведь не отдыхал... уже полгода точно. — Я рыбачить никогда не умел, хотя моя двоюродная бабушка пыталась меня научить. Она говорила, что рыбалка помогает с концентрацией. Не то чтобы у меня были с этим проблемы... — он остановился, когда Роксана приблизилась к ним с фирменной улыбкой и вопросом: «Может быть, ещё коньяка?» «Только счёт», — тоже с улыбкой ответили ей, отрицательно покачав головой, и вскоре на столе лежала маленькая кожаная папочка с бумажкой-счётом. Цена заставила Юлиуса нахмуриться. Всё-таки на этой станции лучше больше ничего не покупать. — Солнце. — Оконце, — Ями попытался заглянуть в счёт. — Сколько там накапало? — Неважно, — Юлиус вложил сорок шесть юлов в книжечку, — ждать ещё достаточно. — Да? — Ями снова обернулся, взглянул на часы. — Ну да, ещё часа полтора. Эй, вы, фифы с пасьянсом. Как насчёт сыграть против нас? — Больно надо, — скривился один, конопатый, у него на правом глазу была медицинская повязка как после операции; он приглаживал временами непослушные чёрные волосы, на шее его болтался модный красный шёлковый шарфик. — У нас тут своя атмосфера. — Да-да, — поддакнул второй, с забавным акцентом, он был одет поскромнее первого: куртка без мехового воротника, расстёгнутая наполовину, кепка, из-под которой торчали рыжевато-русые волосы, на шее — тоже красный шарфик. — Лучше дальше с рифмами развлекайтесь. Очень интересно слушать охренительные истории двух старпёров. — А вы в штаны не наложите от того, что один старпёр вам может рожи начистить? — поинтересовался Ями, с намёком опуская руку на рукоятку катаны. — Магии у вас кот наплакал, а строите из себя чёрт знает кого. Или слабо за свои слова отвечать? — Вы учились в университете имени Георга II? — вздёрнув немного подбородок, спросил конопатый и усмехнулся, в светло-голубом глазу мелькали искры. — Крайне в этом сомневаюсь. Если бы учились, тогда бы, может быть, с вами и можно было бы поговорить, но без образования всё совсем грустно. Вы знаете, может, что такое мезозой? — Новое исследование, которое рассказывает про гигантских рептилий, именуемых динозаврами, — ответил Юлиус без запинки, на его столе попадалась как-то копия этой работы, весьма спорной. — Получив образование за деньги своих состоятельных родителей, довольно просто забыть о том, каким образом вы добились успехов, — он с деланной мягкостью улыбнулся. — Может быть, вы знаете что-нибудь про новейшие наработки магии коммуникации или осведомлены о последних успехах медицины, когда в кругах лекарей начали появляться маги, способные создавать искусственные органы? — Не наш профиль, — смутился второй, с акцентом, поправив шарфик, — мы вообще-то палеонтологи. — Что же, — Юлиус не убирал с лица улыбки, — ваше упущение, что даже со своим образованием прямиком из именитого университета вы не в курсе многих вещей, которые известны даже мне, простому рыцарю-чародею, который не учился в университете имени Георга II. На вашем месте я бы принёс свои искренние извинения и продолжил раскладывать пасьянс, сделав вид, что всего этого смехотворного разговора не было. Когда конопатый открыл рот, чтобы что-то возразить, на порог кофейни, отстукивая снег с подошв сапог, заявился человек презентабельного вида с красивыми блестящими шпорами, в шляпе-котелке и с лёгким налётом щетины на лице. На его плечах, на рукавах с синей повязкой, на перчатках, на корешке гримура и даже на чёрных ресницах — сыпь из снега. Принёсший с собой морозный дух, он выпрямился, повертел головой, прищурил выразительные большие глаза, как два сапфировых перстня в огранке из белого золота, и вздохнул, поморщившись. В руке у него был маленький гибкий хлыстик. Роксана тоже обратила на него внимание и тепло заулыбалась ему, оставив пустой поднос на барной стойке, когда старший официант, Бернард, как его называла шепотком Изабелла, со вздохом скрылся за дверью, которая вела на кухню. Видимо, чтобы поторопить либо повара, либо кондитера. Роксана, спрятав руки за спиной, сделала ещё пару торопливых шажков и быстро чмокнула незнакомца в небритую щёку. Он тут же перестал хмуриться и напоминать снежную тучу, но обнимать её не спешил. «Я работаю, Рокси, — сказал он низко, — давай поговорим, когда смена закончится, ладно?» Роксана недовольно надула щёки, но кивнула, чмокнув его ещё раз, на этот раз в острый кончик носа, и вспорхнула с подносом, как маленькая канарейка. Незнакомец прочистил горло, и его голос прогремел на всю кофейню: — Билеты сто сорок первый и сто сорок второй, — он неотрывно глядел на стройную фигурку Роксаны, которая, слегка покачивая бёдрами, ходила от столика к столику, разнося заказы, — ваш экипаж готов к отъезду. Спасибо за ожидание и приятной поездки. — Это наши билеты, — на лице Ями на миг промелькнула широкая, почти довольная улыбка. — Быстро они, однако, управились. Я думал, нам ещё сидеть и сидеть. — В таком случае нам пора, — Юлиус поднялся из-за стола, снова застёгивая пару пуговиц на куртке. — Пойдём, Ями. — Эй, палеонтологи, — гаркнул Ями, уже спускаясь по ступенькам, — сосите кости своих динозавров. Они вышли со станции, когда улицу уже проглотила ночь; звёзд, как и луны, не было видно из-за тяжёлых мохнатых туч. Шёл снег. Холодный ветер налетал с высоты, как стая взбешённых воробьёв, и клевал за щёки, за нос, за губы... Юлиус на мгновение пожалел, что не мог спрятаться в шарф по самый нос, Ями же потирал локти и оглядывался по сторонам. Возле экипажа, пока что без кучера, их встретил тот самый рыжий конюшок с разбитым носом, который забавно щурился и переминался на месте, всё пытаясь любопытно заглянуть в спрятанное под серым капюшоном лицо, но терпел неудачу раз за разом. Он иногда недоверчиво косился на Ями, но молчал, хотя было заметно, что слова могли сорваться с его уст в любую секунду. В чёрную карету с новыми колёсами впрягли двойку. Серый в яблоках и вороной жеребцы рыли землю копытами, фыркали, позвякивая удилами и встряхивая расчёсанной гривой. Серый сразу повернул голову в сторону Юлиуса и поднял верхнюю губу, вороной же проигнорировал его присутствие вовсе, нюхая свежие клочки снега под своими тёмными крепкими копытами. Рыжик с широкой улыбкой поглядел на лошадей, как на старых друзей, а потом забормотал что-то невпопад спустя пару секунд неловкого молчания. Ями, не выдержав, отошёл в сторону, достав из сумки пачку сигарет с зажигалкой, и бросил короткое: «Я покурить». Когда от него осталась лишь тень, пускавшая в воздух горький дым, как угольная печка, Юлиус терпеливо продолжал ждать кучера, который где-то задерживался, хотя экипаж, судя по всему, действительно уже подготовили к отправке. — Это же Ями Сукехиро? — полушёпотом спросил рыжик. — Не знал, что у него есть друзья. — Он, может, и выглядит опасным, но — на самом деле — человек редкой души, — Юлиус не сдержал искренней улыбки. — Пусть магия тьмы, конечно, и наводит иногда на незнакомцев чувство необъяснимого страха, он пользуется ей не во зло. Ну, — он подавил смешок, — не в привычном понимании этого слова. — Вы мне кого-то напоминаете, — обронил рыжик, — мы с вами раньше не встречались? — Сомневаюсь, — Юлиус осторожно провёл по шее серого жеребца, — я слышал, твой брат — рыцарь-чародей с магией огня. Как тебя зовут? — Рэм Вэспар, — представился рыжик, — да, вы, наверное, слышали наш разговор в кофейне... Понимаете, его приняли в Зелёный Богомол не так давно... и... ну, — он явно смутился, говорил более неуверенно, чем в кофейне, между своими друзьями. — Я горжусь им, но сам-то я не являюсь выдающимся магом, я больше люблю лошадей, чем колдовать, — он достал из кармана своей серой куртёнки кусочек сахара и скормил его вороному жеребцу, который поднял голову и довольно зафыркал. — А вы тоже рыцарь-чародей, да? — Можно и так сказать, — Юлиус спрятал руки, покусанные морозом, в карманы. — А какая у вас магия? — спросил он, проверив ремешки уздечки и шор. — Я обычно хорошо определяю это, но вас практически не чувствую. Меня брат учил определять магию человека по ощущениям. Он знает, что я скорее ищейка, чем полноценный маг. — У меня слабая магия снега, — соврал Юлиус без запинки, — её редко чувствуют люди. — Да? Никогда о таком не слышал, — нахмурился Рэм. — Расскажите, а много получают рыцари-чародеи в вашем отряде? Может быть, вы знаете, как заработать больше? — Всё зависит от того, какую пользу приносит тот или иной рыцарь-чародей королевству, — ответил Юлиус, прислушиваясь к приближающимся тяжёлым шагам и чувствуя тяжёлый запах табака. — Поэтому могу посоветовать только работать над собой и оттачивать своё мастерство, чтобы в любой момент быть способным помочь и стать ключевым фактором, который может переломить исход целой ситуации или битвы. — Просто надо быть сильным? — сократил Рэм. — Мой брат сильный. — В таком случае, думаю, его скоро заметят, — Юлиус хотел потрепать его по рыжим волосам, но понял, что это было излишним. Чем-то Рэм напомнил ему отдалённо Эрика. То ли блеск в голубых глазах, то ли голос. Шрам на сердце неприятно заныл. — Кучер ещё не пришёл? — поинтересовался первым делом Ями, возвращая пачку сигарет и зажигалку на место, в сумку. — Сказали же, что всё готово. Он что там, к толчку прикипел или к земле прирос? — Я... я... я... — Рэм начал заикаться. — М? — Ями перевёл на него взгляд. — Чего тебе, пацан? Сигареты детям я не даю. — Я не ребёнок, — обрёл дар речи Рэм, взъерошив свои рыжие волосы, — я просто... я хотел... в общем, мой брат... он считает, что вы крутой. Можете сказать что-нибудь, я ему передам. Он от счастья из штанов выпрыгнет. — Ну, — Ями задумчиво почесал шею, — скажу старинную мудрость: многие аристократы — чмошники, поэтому их нужно ставить на место при любой возможности. Я так понимаю, твой брат тоже не отличается голубой кровью, — он дождался определённого кивка. — В таком случае ему придётся тяжело даже... в каком он отряде? — Зелёный Богомол, — подсказал Юлиус, заметив торопившегося к ним кучера. — Ясно, отряд психа, это действительно будет тяжко, — вздохнул Ями. — Сочувствую. — А может... — Рэм замялся, — моего брата зовут Бруно. Тоже Вэспар. Бруно Вэспар. Я вам в следующий раз лучшую двойку подготовлю, если вы с ним встретитесь, обещаю. — На такие условия я не соглашался, — Ями тоже сунул руки в карманы, — посмотрим, может быть, когда-нибудь пересечёмся с этим Бруно Вэспар. Тогда и посмотрим, чего он стоит. — Простите, — извинился кучер, поправляя своё тёплое пальто, на котором висела простая брошка в форме жасмина. Из-под шляпы на них смотрели тёмные карие глаза, которые слезились из-за ветра, губы были потрескавшимися, но зато маленькая бородка выглядела ухоженной. — Сегодня я буду вашим кучером. Я Финн Келли. Значит, вам до Травяного Вала, да? Путь не самый далёкий, но уйдет на это где-то около двух часов... — он поправил шляпу, чтобы она не наезжала на самые глаза. — Устраивайтесь в карете, я дам знать, когда мы будем на месте. — Ну наконец-то, — выдохнул Ями, — я думал, уже подохну на этой станции. — Простите, но даже в обычные будни станция действительно едва справляется со всеми желающими воспользоваться услугами экипажей, а с капитальным ремонтом на носу... — он открыл дверь кареты и приглашающе повёл рукой. — Прошу, занимайте свои места, и мы поедем. Рэм, — он сразу поменял тон, — у Эр с копытами всё в порядке? Вчера, помнится, он пару раз будто бы начинал прихрамывать. — Нет, сэр, с его копытами всё в полном порядке, — отрапортовал Рэм. — С Доном тоже всё хорошо, я несколько раз проверил его зубы, думал, там были проблемы, но нет, мне показалось, с зубами никаких проблем. Оба жеребчика здоровы и готовы к работе. — Славно, — кивнул Финн, — беги к Тони, у него проблемы с Красоткой, она тебя любит, — он снова перекинул всё своё внимание на Ями и Юлиуса: — Господа, смею заметить, наша станция ценит конфидер... конфидем... конфиденциальность своих клиентов, поэтому в ближайшее время мы рассчитываем перейти полностью на зачарованные кареты, как эта. Будьте уверены, что... что... — Финн достал бумажечку из кармана, — ваши тайны останутся с вами. Станция «Путеводная Звезда» гарантирует... — А короче нельзя? — с раздражением перебил его Ями. — Мы не на базаре, да и зачарование ваше я даже издалека почувствовал. — Прошу прощения, — Финн потупил глаза, — обычно мне приходится разъяснять, чем эта карета отличается от остальных. В общем и целом, — он попытался реабилитироваться, — всё, что вы говорите внутри, там и остаётся: ни один кучер не способен вас подслушать. — И на том спасибо, — Ями проверил свою сумку. — Я слышал об этом раньше, но не думал, что станция решит так скоро перейти на зачарованные кареты, — Юлиус с разочарованием отметил про себя, что не способен был даже различить зачарованные вещи от незачарованных. — Неужели всё из-за того скандала? — Да, — кивнул Финн, открывая двери кареты, — семья Парагон никогда не любила оставаться в дураках. Юлиус уселся на жёсткое сиденье, мельком припоминая личную карету своей семьи: просторную, белую, с красивой резьбой и завитками, запряжённую бурым мерином по имени Закат и пятнистой кобылкой с кличкой Искра. В те времена выезды из имения в столицу случались частенько. Всю дорогу маленький Эрик обычно возмущался, скакал то там, то сям, точно беспокойный воробушек, спрыгивал с материнских коленей, прилипал к отцовскому боку — отец обычно читал в дороге бульварные романы, — и успокаивался, лишь когда качка навевала на него лёгкий детский сон. Он никогда не любил кареты, а лошадей — тем более. «Они страшные, Юль, — жаловался Эрик, взбивая подушку на своей маленькой кроватке возле окна, на которое по весне садились чёрные скворцы и начинали петь. — Могут легко убить копытом, так бабушка сказала». — «Конечно, могут, — кивал Юлиус, создавая на ладони маленькую временную сферу-ловушку. — Ты просто сзади к ним не подходи, и они не ударят». — «Они всё равно страшные, как встанут на дыбы!..» — «А собаки могут покусать или перегрызть горло, но ты же их не боишься, не так ли?» — «Восток никогда меня не обидит, он меня любит!» — «Зато игрушки грызёт и тапочки твои таскает». Юлиус поёрзал на месте, придвинувшись к самому окну со странной царапиной, пересекавшей середину стекла, и Ями устроился возле него, расслабленно вытянув ноги, когда дверца за ним тихонько закрылась. С их сапог на пол падал серовато-белыми клочками снег, оставляя маленькие лужицы. Карета тронулась под перезвон колокольчиков, проезжая по почти пустынным улицам седой столицы, оставляя после себя ровные полосы от колёс и отпечатки подков; она плыла между старинными домами с красной черепицей, иногда едва заметно подскакивая на крышках люков с изображением клевера, и спускалась всё ниже, и ниже, и ниже, туда, где камень сменялся на дерево. Чем дальше становился дворец, тем больше ветхих зданий встречалось на пути. Трущобы. Самые окраины. Излюбленные места бродячих кошек и собак, которые сбивались в стайки и крутились днями напролёт у маленьких продуктовых ларьков, рыбных, мясных... Юлиус вздохнул более свободно, стягивая капюшон и трогая немного влажные волосы, провёл по ним пятернёй. Ями же растянулся на месте, так что их колени снова соприкасались, а ладони лежали в нескольких сантиметрах друг от друга. Воздух пропах Ями, его вечным табачным шлейфом, который впитался в его куртку, в чёрную накидку и чёрные волосы... наверное, без сигарет он бы не смог прожить и дня. Новые колёса едва слышно поскрипывали по каменной дороге, позади оставались крохотные магазинчики, сапожные мастерские, ателье, бордель, возле которого курили клиенты, а на балконах прохлаждались ночные бабочки, тоже с сигаретами в зубах, накинув на плечи шерстяные накидки. Изредка на улице появлялись рабочие, обычные трудяги. Пригубившие не один стакан пива или чего-то покрепче, они шли, покачиваясь из стороны в сторону, как живые маятники, некоторые падали лицом, боком или спиной в сугробы и переставали двигаться, пока их не поднимали на ноги друзья. Юлиус всячески отвлекал себя, чтобы не смотреть на Ями и не думать о нём, о том, насколько близко они находились друг к другу. Он прислонился лбом к холодному стеклу, следя за медленной сменой пейзажа, слушая песню колёс, звон колокольчиков, цокот копыт... Сколько же лет прошло с его последнего визита в родовое гнездо в Травяном Вале? Чуть больше двадцати. Оно осталось в далёком прошлом, которое бережно хранилось в памяти: и счастливые моменты, и моменты скорби. Вся его семья — это просёлочная дорога, усыпанная еловыми лапками, и в фамильном имении семьи Новахроно его никто не ждал. Постепенно, с исчезновением газовых фонарей, улицы почернели, как от печной гари, только горели оконца деревянных домиков да керосиновая лампа Финна. Юлиус отвлёкся от окна, устроился удобнее на сиденье, обняв себя руками, и поддался качке кареты. Сон манил к себе. Ями тоже выглядел всё более и более уставшим: зевал, потягивался, ковырялся в ногтях, расстёгивал и застёгивал пуговицы, снова зевал, а затем довольно быстро сдался и ещё наглее занял больше места на сиденье, невольно придвигаясь боком к боку Юлиуса, который сонно приоткрыл глаза и вздохнул, решив проигнорировать этот жест. Они сидели так, как две сонные мухи, моргали изредка, смотрели в окно, молчали. Веки тяжелели, точно к ресницам подвесили тяжёлые грузики; тьма, сочившаяся из окон, тоже действовала, как сильное снотворное, и даже звон колокольчиков не спасал. Финн что-то весело насвистывал, хлопая иногда хлыстом по конским крупам, а столица удалялась и удалялась вместе с дворцом, кабинетом и спальней. — Скука смертная, — Ями заёрзал на месте, — хоть снова в рифмы дурацкие играй. — Я бы предпочёл... — Юлиус тоже зевнул, прикрыв рот ладонью. — Нет, наверное, у меня всё-таки нет разумных предложений, как скоротать время. — Будь это корабль, вариантов была бы куча, — Ями сложил руки на груди, его тепло согревало. — Снасти там подготовить к рыбалке, за парусом следить, если ветер попутный, канаты проверять и якорь. Да даже по палубе можно пройтись, а тут сиднем сидеть приходится, не отрывая зада. — Мы могли бы о чём-нибудь поговорить, — Юлиус всё-таки прикрыл глаза. — Например? — Расскажи про своё последнее задание. Я ведь ещё не читал твоего отчёта. — Снова о работе, — Ями явно поморщился. — Да что там рассказывать. Очередное убийство без свидетелей. Тело нашли в подворотне, возле местной таверны «Захмелевший циклоп», выглядело оно, скажем, неважно. Иссушено всё, обожжено. Я думал сначала, это дело рук огненного мага, но потом присмотрелся, с народом перетёр, даже нашёл сестру погибшей — Флер, кажется, так она представилась. — Новый вид магии? — немного оживился Юлиус, открыв глаза и прислушиваясь вдвойне внимательнее. — Или хорошо забытый старый, — хмыкнул Ями, бросив взгляд на тёмное окно. — В общем, все подозрения пали на иностранца. Иронично, не считаешь? Я думал, на него наговаривали. Максимум, что плохого он сделал за те два дня, что я там шатался, так это ходил с хмурой миной да детей пугал. Его Тео звали. Мы с ним даже перебросились парой слов в таверне. Нет, всё-таки странный парень оказался. Бледный весь, со шрамом на подбородке, разоделся в кожаный дорожный костюм, шляпу широкополую напёр. Пропускал слова. А потом я оказался в нужном месте в нужное время: этот Тео попытался убить Флер. — И у него ничего не вышло, — Юлиус случайно дотронулся до кисти Ями и тут же отступил. Ями не придал этому значения. — У него была магия, связанная с температурой? Или, может... теряюсь в догадках. Магия крови? — Хрень какая-то, а не магия, — признался Ями на выдохе, — если бы Флер не увернулась, она бы изнутри обуглилась или и того хуже — лопнула. Я видел, как чёртова стена подорвалась от его заклинания. — Магия взрыва? — Юлиус нахмурился. — Да, мне доводилось видеть что-то похожее. Он случайно не из Звёздного королевства? Хотя странно в таком случае, что он прибыл один... ещё и убийство... не похоже это на поведение именитого класса звёздных заклинателей. — В любом случае у меня вышло обломать ему рога и пинками довести до главной тюрьмы, — Ями постучал носком сапога по полу кареты. — Звёздный заклинатель или нет, но он псих, этот Тео. Начал нести всякий бред про предательство и про честь королевства. Короче, у него теперь есть своя собственная камера. — Может, он был беженцем, — Юлиус задумчиво приложил палец к подбородку, — это бы многое объясняло, но чтобы беженец обладал подвидом звёздной магии, причём не самого низкого уровня... странное дело. — Выбрось это из головы, — Ями расслабленно потрепал его по волосам, отчего Юлиус невольно вздрогнул: прикосновение, даже такое небрежное, было неожиданным. — Тебе подстричься пора бы уже, в курсе? — он пропускал сквозь пальцы пряди, его щёки ещё горели от волшебства крепкого коньяка. — Хорошо, когда вернёмся в столицу, я первым делом отправлюсь к цирюльнику, — Юлиус попытался придать своему голосу ещё больше уверенности и ленивого безразличия. Снова ничего не вышло. — Хотя девятнадцать лет назад у меня были волосы до плеч. — Не представляю, — прыснул Ями, отдёргивая руку. — Ты, и с длинными волосами? — У всех есть грешки молодости, — улыбнулся доверительно Юлиус, снова оттягивая горловину куртки, будто это могло спасти его от неприятного ощущения сдавленности в горле. Однако кашель больше не рвался из груди после каждого слова. — Видать, нагрешил ты порядочно, раз теперь весь такой святой, — Ями сложил руки на груди, откидываясь на спинку сиденья. Откровенный зевок он не стал сдерживать. Карета покачивалась, как большая люлька, туда-сюда, колокольчики снаружи тихонько позвякивали, нарушая монашеское безмолвие ночи, а мимо проносились кленовые аллеи, рощицы, поля, укрытые зимней скатертью... Лошади двигались торопливой рысцой. Юлиус начал сдаваться: потяжелевшие веки опускались сами собой и мысли переставали скакать в наливавшейся свинцом голове со скоростью зайцев-беляков. Он с трудом приподнялся, заглушая свет керосиновой лампы, и снова опустился на сиденье возле окна, откуда иногда сквозило. Ями ещё боролся. Цеплял заусенцы, хрустел пальцами, вытягивал ноги и притягивал их обратно, бормотал себе что-то под нос, стучал по коленям, как по барабанам — занимался всем, чем только мог. Сон напоминал чёрную смолу, такой же вязкий, медленно растекавшийся по всему усталому телу. Возможно, это была даже не смола, а яд — яд, который приносил быструю временную смерть. Никакой ответственности, никакой боли — обычная пустота, без вкуса и запаха, её не пощупаешь, в ней можно лишь раствориться без остатка, и Юлиус провалился в неё, как в открытый канализационный люк, ухнул вниз вместе с сердцем, которое тихонько-тихонько билось в груди — тоже устало, разомлело от медленного покачивания. Ночь убаюкивала. Снежные хлопья кружились в белом февральском водовороте, как в последних судорожных вздохах зимы: она была уже стара, прошла её беспечная декабрьская юность, январская зрелость, оставался последний лист календаря и чёрная звёздная клюка, на которую она опиралась, старуха, едва находившая силы стоять на ногах. Это были её последние дни. Потом она вновь воскреснет, родится с первым снегом на размокших ноябрьских листьях дубов и клёнов, придавленных конскими копытами, а пока наставало время для прощания длиной в девять месяцев. Тьма выпустила Юлиуса из своих объятий, лишь когда что-то тяжёлое начало давить ему на левую ключицу, отчего он насильно, с трудом, разлепил глаза и скосил взгляд вбок. Это был Ями, который блаженно прикрыл глаза и мирно посапывал у него на плече. У Юлиуса вмиг пересохло во рту, он хотел резко отодвинуться, но ничего не вышло — Ями заёрзал и сильнее навалился на него, пробормотав что-то сквозь дрёму. «Прекрасно, — обречённо вздохнул про себя Юлиус, — теперь он ещё ближе». Он устало зевнул, снова прикрывая веки, и прислонился щекой к макушке с мягкими чёрными волосами. Это был маленький неуклюжий шажок, но после него на душе стало так мирно и спокойно, что незаметная улыбка сама собой тронула его сухие губы. Мысль прозвучала в голове, как ленивый отголосок уходившего шторма: «Ну и пусть. Он ведь сам заснул в таком положении, значит, ничего плохого в этом нет, верно?» Несколько раз карета вздрогнула от очередной кочки на дороге, задребезжала керосиновая лампа на надёжной подставке, и кучер на облучке живее стал подгонять жеребцов, которые сбавляли ход, покачивая головами и недовольно вздыхая. Юлиус поддался сну опять, быстро, просто выключился из реальности под тихое посапывание Ями и от его тепла... Сновидения его не посетили. Ни кошмары, ни сладкие грёзы. Просто мрак. Поэтому, когда звон колокольчиков стал намного громче и колёса заскрипели протяжнее, он крайне удивился, обнаружив, что уже сам устроился щекой на плече Ями, который вполне бодро моргал, перебирая пальцами штанину на своей коленке. Колдовство дремоты медленно выцветало, как краска на древних картинках, оно лопалось, покрывалось мелкими трещинами. В правом ухе зазвенело, во рту — прежняя пустыня, глаза ещё слипались, и знакомая лень после пробуждения разбегалась по всему телу, как когда-то это делал сон — ртутью по венам. Юлиус несколько раз сонно мигнул, не убирая щеки с чужого нагретого плеча, затем вдруг опомнился, едва не бросив сбивчивое: «Извини» — и резко отпрянул, приглаживая волосы и натягивая капюшон. Только позднее он заметил, что Ями всё это время придерживал его за плечо. На это потребовалось несколько долгих секунд и растерянное: «А?», едва не прозвучавшее в воздухе. К тому времени на небе образовалась маленькая дыра, из которой выглядывал желтовато-белый рогалик полумесяца вместе с вкраплениями звёзд-крошек. Карета мчалась по сельской дороге, уже не каменной, под колёсами попадалась разве что галька, и её окружали сплошные лысевшие поля. Из-под панциря снега выглядывали перья бурьяна. Юлиус вопросительно уставился на пальцы Ями на своём плече, затем перевёл взгляд на самого Ями, который сразу отпустил его, прочистил горло и посмотрел на приглушённую керосиновую лампу. Юлиус заговорил первым: — Как долго я так спал? — спросил он, отодвигаясь к окну. — Ну, порядочно, — простовато пожал плечами Ями, — чуть слюни мне на плечо не напускал. — А, — Юлиус потянулся ко рту, чтобы убедиться, что не причинил вреда чужой одежде. — Ты тоже... м... — он двинул плечом, на котором покоилась голова Ями до этого, но решил не говорить об этом ни слова. — Меня всегда укачивало в каретах. — Я так и понял, — Ями усмехнулся, потрепав его за плечо, будто в этом не было ничего такого. — Знаешь, всё-таки есть картина, которую я бы повесил вместо сраного натюрморта у себя в кабинете. Я бы за неё добрую половину своей зарплаты отдал. — Наверное, эта картина действительно выдающаяся, — медленно приходил в себя Юлиус. — Ты ведь никогда не увлекался живописью, во всяком случае на моей памяти. — Ага, ещё какая выдающаяся. — Ями сделал свет керосиновой лампы ярче. — Хотел бы увидеть картину, на которой Юлиус Новахроно без задних ног кемарит на чужом плече. Не думаю, что это такое уж частое явление. Событие века. За такое все бы коллекционеры разом друг другу глотки перегрызли, я тебе точно говорю. Где бы ещё кто-то увидел двадцать восьмого короля магов не опаснее белого кролика, который безобидно морщит нос во сне. — Я морщу нос во сне? — сонливо переспросил Юлиус. — Я удивлён, что ты это заметил. — Как же тут не заметить, — снова пожал плечами Ями. — В карете, знаешь ли, даже карт нет. Вот и пришлось занять себя хоть чем-то. У тебя, кстати, веснушки есть, ты знал? — У меня они были в детстве, но потом почти пропали, — Юлиус сказал это почти безразлично, он уже плохо помнил те годы, когда его называли «мальчиком-солнцем» и «расцелованным светом». — Видимо, что-то всё-таки осталось. — Странно, — сказал Ями, и это «странно» затянулось, пока он не продолжил: — Возможно, в веснушках нет ничего плохого. — Тебе не нравятся веснушки? — Юлиус глядел на улицу, за окном было темно, зимняя ночь, звёзды и деревья, облитые снежной ртутью. Только приближавшееся нагромождение деревянных зданий темнело на горизонте с редкими точками-огоньками, застывшими в окнах. Людей вокруг почти не было, только мимо промчалась повозка с дохлой рыжей кобылой, с сединой на холке, да залаяли собаки. — Раньше не нравились, — исчерпывающе ответил Ями и лениво потянулся. — Сколько мы уже едем-то? Час-полтора? — Без магии сказать не могу, — извинительно улыбнулся Юлиус. — Но думаю, мы почти на месте. Видишь те дома? — он ткнул пальцем в черные силуэты. — Там находятся церковь и ночлежка. Уже поздно, поэтому нам придётся остановиться там. — И снова платить, — вздохнул Ями. — Надеюсь, здесь хотя бы клопов не будет. — Надеюсь, у них будет хотя бы одна свободная комната, — Юлиус тоже вздохнул. — Нет, эта деревня, конечно, не пользуется популярностью, но иногда там любят останавливаться местные, некоторые даже брачные ночи там устраивают, потому что... — он прокашлялся, — в такие моменты я жалею, что не способен изменить всего в нашем королевстве. Как бы я ни старался, бедность всё равно существует. Неравенство существует. Предрассудки — тоже. — Ты слишком многое хочешь на себя взять, — заметил Ями почти философски. — Мы не рождены богами, чтобы по щелчку пальцев судьбы менять. В моей стране тоже такое было: неравенство, запущенность во многих провинциях. Например, у нас в деревне даже лекаря толкового не было, что уже говорить про учителей, — он снова начал всматриваться в лицо Юлиуса. — М-да, веснушки. — В ночлежке наверняка не будет бритвы, — с сожалением предсказал Юлиус, потирая щёки и челюсть, на которых за эти дни успела проклюнуться светлая щетина. Она неприятно зудела. — Это намёк на то, что мне нужно побриться? — Ями вопросительно вздёрнул бровь. — А ты планировал отпустить себе бороду? — усмехнулся Юлиус, борясь с желанием провести ладонью по его щеке. Глупое, глупое желание. Он снова смотрел в окно, прислушиваясь к стуку копыт по дороге с ямами и колдобинами. — Будет... я бы сказал, необычно. — М, — Ями тоже провёл пальцами по своему лицу, проверяя уже очень заметную щетину. — Я знаю, кому бы борода точно не пошла. Тебе. Хоть убей, не представляю тебя с роскошной бородищей до самого живота. — Он снова зевнул. — Я уже себе всю задницу отсидел. — Можешь лечь, — предложил Юлиус, не особо думая. — Я отодвинусь. Место ещё есть. — Не, — Ями отмахнулся, — потом наваляюсь вдоволь. Может, мы сегодня в твой дом пойдём? — Уже слишком поздно, я ничего не увижу, даже замка на воротах, — Юлиус тем не менее придвинулся к двери поближе, когда звон колокольчиков забрякал сильнее, и раздался голос Финна и тройной стук в стенку кареты: «Почти на месте, господа». Карета застонала, когда колёса с дребезгом провалились в очередную ямку, а потом всё поехало более гладко: лишь собаки лаяли громче. — Ночлежка, где мы остановимся, называется «Покой крестьянки». Я там был всего дважды в своей жизни. — Ну хотя бы над названием они подумали, — прокомментировал Ями, — видал и хуже. — Да, я тоже, — Юлиус вспоминал деревни поменьше, вдали от столицы, которые он посещал сначала по заданиям отряда, а затем — сам, по собственному желанию, чтобы быть в курсе того, как обстояли дела во всём королевстве, а не только во дворце. — Например, «Пятка монаха» или «Фиолетовая обезьяна». Смешно, конечно, но завтраки у них были сносными. — Ты хотя бы не жил в таверне «Потная подмышка», — фыркнул Ями. — Я там в комнате как-то нашёл склад вонючих носков, целые их залежи. Я даже подумал, что ту комнату когда-то арендовал злой домовой-носкокрад. Карета остановилась на маленькой площади возле старой конюшни, где стояла ветхая тележка. В конюшне горел свет. Финн объявил коротко: «Приехали, господа» — и Юлиус, поправив капюшон и справившись с пуговицами на куртке, выбрался на улицу первым. Воздух снаружи был теплее, чем в столице, и снег сменился на мелкий накрапывавший дождик, который орошал чёрную крышу кареты прозрачными крошками. Пахло лошадиным навозом, гнилыми дровами, спиртом. Ями вылез из кабины следом за ним и сразу нахохлился, буркнув почти про себя: «Дождь. Вот уж точно чего мне не хватало». Их окружали деревянные хибары, ощетинившиеся зубчатыми заборами, между щелей которых сторожевые псы совали свои влажные чёрные носы. Большинство окон уже не горело. В деревне ночной час всегда начинался раньше, чем в городе, где жители могли кутить от заката до рассвета, пить, есть, ворковать, смеяться и играть. У съезда с дороги из земли торчал старый дорожный знак «Травяной Вал», который совсем недавно подкрашивали белой краской, а подле него лежал валун с подписью: «Здесь родился четвёртый король магов». Финн к тому времени уже спрыгнул с облучка и приблизился к дверям конюшни. Он отчаянно забарабанил в них, то и дело поправляя шляпу, которая вечно сползала у него набекрень. Раздался протяжный скрип, и на землю с грязным скользким снегом пролился бархатный родничок света, он затронул каждый сантиметр вокруг себя, щедро разбрызгал оранжевые капли, покрывая тонким слоем ржавчины и Финна, и показавшегося в проходе старика с жиденькой седой бородкой, который пожёвывал губы почти беззубым ртом, прищурившись. Они о чём-то тихо переговаривались, когда из конюшни выбежал белый пушистый щенок и бросился к карете, любопытно виляя обрубком хвоста. Он первым делом приблизился к Юлиусу, понюхал его ладони, поднял разные глаза на него — один карий, другой голубой, — и чихнул. После ткнулся острой мордочкой в колено Ями, наморщив розовый нос, и дружелюбно лизнул костяшки его пальцев. «Хорошая псина», — Ями опустил свою тяжёлую ладонь на макушку щенка, потрепал его по стоявшим домиком ушам, и тот высунул длинный розовый язык. Старик стал тыкать кривым пальцем в их сторону, затем многозначительно закивал и, махнув рукой, захлопнул за собой дверь конюшни. Он ковылял к карете, прихрамывая, придерживался время от времени рукой за спину, но на его поясе с гримуаром важно висела рапира с красивой рукояткой, а на груди, на тёмно-коричневой войлочной куртке, красовалась пятиконечная звезда красного цвета, померкшая от времени. Юлиус невольно вспомнил похожую награду на груди Найта Штрота, классовая награда, такие выдавали далеко не каждому. Дождь усиливался, чёрное махровое небо пускало слёзы, которые барабанили по крышам домов, гнали сторожевых псов в будки, а Финна — под козырёк конюшни. Белый щенок, забавно фыркая, ластился к Ями, который особо не возражал — чесал мохнатую холку, гладил. Через несколько улиц возвышалась единственная каменная церковь, сохранившаяся с незапамятных времён — с большими часами и фигурками, ночлежка же не отличалась высотой: её легко загораживали собой другие деревенские строения. Старик наконец остановился возле них, пихнув носком ботинка колесо, и заговорил с едва различимым акцентом: он немного картавил. Ями, отвлёкшись от наглого щенка, критично оценивал рапиру, зеркально опустив ладонь на свою катану. — Гости из столицы, очень приятно, — старик потёр спину, — правда, погода у нас нынче не очень приветливая. На вашем месте я бы возвращался обратно. Я, конечно, доведу вас до ночлежки нашей, но имейте в виду, что не самое лучшее время, чтобы посетить нас. Меня, кстати, зовут Эмиль, просто Эмиль, фамилия... она давно утратила для меня значение. — Места у вас хотя бы есть, Эмиль? — резко спросил Ями, когда они двинулись по разбитой площади, которая площадью называлась лишь с натяжкой. Всюду грязь, лужи. Единственной вещью, которая отделяла это место от остальных, был большой серый крест, тянувшийся до самых небес — напоминание об эпидемии пятнистой гибели много веков назад. — Возможно, — крякнул Эмиль, поправив вязаную шапку и со свистом подозвав к себе белого щенка, которого, как оказалось, звали просто Север, — но ужин вы уже пропустили. — Мы не голодны, — Юлиус переступил через расплывшуюся лужицу, когда Север выскочил вперёд с задорным лаем, исчезая во тьме деревенских улочек, — у вас проблемы с продовольствием? — Да нет, — махнул рукой Эмиль, — конечно, мясом радуем мы себя только по праздникам, но с голоду мы пока не пухнем. Всё-таки благородный господин из столицы, рыцарь-чародей со странным именем, избавил нашу деревню от бандитов, которые несколько месяцев шантажировали нас. Кажется, его звали Уильямом. Фамилию плохо помню, но что-то на «В». — Ванджанс, — подсказал Ями, — ну конечно, кто же ещё мог сверкнуть своим благородством. — Вы знакомы с ним? — спросил Эмиль, когда они приблизились к деревянному двухэтажному зданию с маленьким кованым фонарём и старой вывеской, которая со скрипом покачивалась на ветру. — Мы с ним тогда славно поговорили... кстати, — он кивнул на катану, — славный у вас меч, вы тоже мечник, да? — Ага, — кивнул Ями, — а ты, старик, рапиру почём носишь? — Потому что умею ею пользоваться, — ответил Эмиль с улыбкой, — правда, с бандитами я справиться не смог. Слишком их было много. Я пошёл по стопам Зака Тимблтон, можно сказать, слыхали о таком? — спросил он, когда они поднимались по старым деревянным ступеням. — Наверное, нет. У вас в стране о нём очень редко говорят. Не принято. У нас тоже, впрочем, долгое время его имя было — табу. — Что ещё за Зак? — уточнил Ями. — Очень старая легенда, когда-то лучший фехтовальщик Звёздного королевства, — пояснил Эмиль терпеливо. — Он, конечно, много дел натворил, но мастерство его отрицать было невозможно. Человек — армия. У него тоже была рапира, если слухи не врут. — Да, действительно очень старая легенда, — задумался Юлиус, когда Эмиль отпихнул Севера от двери со строгим «сидеть», — я слышал о нём лишь то, что он совершил переворот в Звёздном королевстве, за что его имя хотели предать забвению. Скрывшись от моросившего дождя, они прошли в тёмную ночлежку, где горели одни свечи. Свечи на столике, свечи в канделябрах, свечи на маленькой простой люстре, свечи даже на балкончике с декоративной изгородью. На бревенчатых стенах блестели слёзы янтарной смолы, откуда-то шёл запах жареного лука и печально играла классическая гитара, затягивала серенады для призраков. «Покой крестьянки» совмещал в себе не только ночлежку, но и маленький музей, посвящённый детству и взрослению Бертолдо Рэв. Со стен на посетителей смотрели пейзажи, верёвки, узлы, старые серпы, топоры — чего там только не было, а целую пробковую доску отвели под письма, написанные неровным почерком на пожелтевших страницах исторического учебника. Слова уже практически выцвели, остался лишь графитовый налёт либо кляксы. Юлиус подошёл к большому макету. На нём изобразили Травяной Вал тех времён, когда он ещё носил название «Курганы»: каменный большой монастырь возле церкви, вишнёвый сад, ратуша, ещё пара больших зданий, возможно, даже имений, от которых теперь и камня на камне не осталось, была даже ветряная мельница помимо водяной, и множество-множество холмов-курганов... Курганы не принадлежали людям. Чуть ниже, на макете, находилась самая первая сапожная мастерская под названием «Истон и сыновья». Ями сверлил взглядом покосившиеся надписи «почта» и «пасьянс», висевшие над круглым столом, сделанным из единого сруба, с древесными кольцами. Он прислонялся спиной к стене, пока Эмиль, принюхавшись, одёрнул свою куртку и позвонил в звоночек — модная деталь, которая напоминала гостиницы в столице. Только здесь не бегали консьержи, уборщики или иностранные гости — гитара, стук дождя по стеклу, по крыше, и больше ничего. Звоночек пронзительно зазвенел трижды, но никто не появился на его отчаянный зов. Юлиус подобрал деревянную, красиво подкрашенную фигурку четвёртого короля магов в знакомой мантии, повертел её в руках, удивляясь поразительной дотошности создателя. Он вернул её на место, а сам, снова ощущая накатывавшую слабость, тяжело опустился на длинную скамью, прилегавшую к самой бревенчатой стене. — Простите, — неохотно извинился Эмиль, — мы правда никого не ждали сегодня, тем более из столицы... Я сейчас позову, подождите пока здесь. Эмиль скрылся за шторами из жёлтых бус, где над аркой висела рамка с ещё одним письмом. Выглядело оно богаче, чем те, на пробковой доске, но как бы Юлиус ни щурился, пытаясь отвлечься от боли, которая опять медленно вкручивала болты ему в затылок, лоб и виски, он не мог различить ни слова. Ями же прошёлся от стены до стены. Зашёл за рабочий стол, пролистал журнал, с безразличием пробегая глазами по строкам, остановился возле скамеек... Ветер свистел из щелей в древних оконных рамах, с обидой выл белый щенок, брошенный на улице, и замычали в близких к ночлежке сараях коровы. Настоящая деревня. Она была тихой, простой, бревенчатой, пахла, кроме как жареным луком, топлёным молоком, домашним творогом, солёностями, застоявшейся пыльной стариной и влажным деревом. В большом углу возле побелённой печки валялись пустые коробки из-под посылок со стёртыми именами и адресами, а на длинном трёхногом столике лежали повязанные стопки писем в желтовато-бежевых конвертах с марками. Такие конверты любил таскать Эрик из родительского кабинета: он рисовал на них свои каракули, отрывал марки и, когда никто не видел, слизывал с них клей. Юлиус массировал виски, опустив голову, пока его не пихнули в плечо. Он поднял глаза: Ями свёл жгуче-чёрные брови к переносице и всматривался в его лицо с непривычной дотошностью. — Снова хреново? — поинтересовался он с таким тоном, будто готов был тащить его волоком обратно в столицу. — Нет, — Юлиус слабо улыбнулся, — пока терпимо. — У нас посетители? — пропел высокий мужской голос. — Неужели. — Они прямо из столицы, комнату хотят, — на ходу пояснял Эмиль, — у вас же есть. Жёлтые бусы затрещали, и в комнату легко впорхнул тучный мужичок, на вид примерный ровесник Юлиуса, с румяными щеками и светлыми волосами, напоминавшими стог сухого сена. В руках он держал классическую гитару, местами потёртую, пальцами едва касаясь тонких крепких струн, и в глазах его, зеленовато-серых, читался почти искренний восторг. Полосатый фартук, серый, видавший виды пиджак с торчавшими на рукавах нитками, бежевая майка под ним с жирным пятном на груди, бледно-голубые свободные штаны — одежда его не отличалась той помпезностью, которая была так привычна в столице. Самый обычный наряд жителя Травяного Вала. Эмиль многозначительно повторил, мол, гости прибыли из самой столицы, когда из того же прохода с бусами показался пухлый и такой же розовощёкий мальчишка, который, судя по скучающему взгляду, не разделял никакого воодушевления. На нём тоже был серый пиджачок, застёгнутый наглухо на большие круглые пуговицы; с длинной свечи в его руках медленно стекал в керамическую посудинку воск. Мужичок улыбнулся, показывая ровные зубы и обнажая дёсны; взглядом он буквально впился и в Юлиуса, и в Ями, в их позы, в их сапоги — особенно в сапоги, которые оставили на коврике и на полу грязные следы. Он тяжело вздохнул, всплеснув руками, и продолжил говорить: — Ну, — протянул он, — вам, парни, не особо повезло. — Почему? — спросил Юлиус, разглядывая его румяные щёки при слабом свете свечей. — У вас нет комнат? — Не-а, есть одна, — он брякнул струнами гитары, — но в ней всего одна кровать. — Ну, понятно, кто будет спать на коврике, — Ями смахнул дождевой налёт с куртки и накидки. — Надеюсь, цена у вас на эту комнату соответствующая. — О, нет-нет, вы меня неправильно поняли, — замахал руками мужичок. — Кровать двуспальная. Если вас это утешит, она очень удобная, во всяком случае никто из гостей не жаловался. Скрипит разве что немного, но это ничего. — Это... — Юлиус метнул быстрый взгляд в сторону Ями, — у вас точно нет других комнат? — Если бы были, уважаемый, я бы сразу оформил одну из них прямо на вас, но... так уж вышло, — он пожал плечами. — Нет, мы, конечно, можем подготовить для одного из вас диван в большом общем зале, но не думаю, что такой вариант вас тоже устроит... Ями окинул Юлиуса долгим нечитаемым взглядом и на выдохе проговорил: — Надеюсь, там действительно будет коврик.