Прыгай

— Замок в самом деле выглядит отсюда так, будто в нём до сих пор живут призраки, — заметил Юлиус, останавливаясь на первой ступени и разглядывая зажигавшиеся окна. Оттуда, сквозь стёкла и оконные рамы, свет бил ключом — обжигающее золото расползалось лужами по окрестностям, а белёсый туман поднимался между каштанами, путался в сирени, жасмине. — Эрик, ты только представь, это место было когда-то проклято, а теперь в нём живёт семья Хезер. Поразительно ведь. Знать бы, что это было за проклятие... я бы хотел посмотреть на него. Вернее, не посмотреть, а почувствовать. — Юль, а проклятия страшные? — Эрик также взошёл только на первую ступеньку, поковырял носком туфли мох. — Они же могут убить? А призраки — это тоже проклятие? У нас ведь тоже дома призраки живут! Ты слышал, как по ночам кто-то ходит по коридорам? — Ты только не обижайся, Эрик, но это всё выдумки, твоё воображение, не более, — заумно изрёк Юлиус, расслабляя хватку на его запястье. — Да и призраки... не думаю, что у нас в доме они есть — скорее, это просто ветер или игра теней. Я за всю свою жизнь не видел ничего странного. Ну... кроме, конечно, личного дневника господина Базилика. — Но я правда что-то видел, — надулся Эрик, переступая на следующую ступень, — ты мне не веришь, Юль? Ты помнишь, год назад я видел дома кошку? Но у нас же нет ни одной кошки! Она была такая большая, пятнистая, мяукала, и глаза у неё были странные. Такие... они были пустыми, наверное. — Я бы всё равно списал всё это на твоё богатое воображение, — выдохнул Юлиус, потянулся, слыша отдалённый звон посуды, шипение огня и стук в шатре — его быстро разбирали, чтобы освободить площадь. — Лучше пойдём отыщем Каррин. — А-а-а, — протянул Эрик, хитро прищурившись, — так это она поможет нам?.. — Если согласится, — Юлиус поправил лацканы тёмно-синего пиджака, подтянул белые носки, съехавшие вниз. — Хотя есть вероятность, что она откажется. Ей ведь шестнадцать. — Шестнадцать, — повторил Эрик, — ну она не такая уж и старая, не как госпожа Эвелин... — Да, не как госпожа Эвелин, — Юлиус шагал по ступеням, — и не курит. — И не курит, — подтвердил Эрик. — Я не люблю курильщиков, от них пахнет противно. Сумерки уже начинали выбираться из своих укрытий: норок, ям, закоулков, обрывов, из каждой щели. Солнце уже склонилось к западу, прислонилось к нему пунцовым ухом, прислушиваясь к сердечному стуку земли; его лучи, словно узловатые пальцы немощного старика, пробегались по сочной майской траве — и ветер с шелестом шевелил каждую зелёную ворсинку. Полная луна, прибитая к небу звёздными гвоздями, висела уже высоко, но её ещё скрывали драпированные серые облака. Запахи дня рождения и конца весны перекрещивались: жасмин, сирень, верба — много вербы, сладость шоколада, пряность, горечь, нотки остроты — и перебивавший их иногда тяжёлый дух сигарет. Группки гостей, обсуждавшие представление шёпотом, тоже поднимались наверх, вливались в замок через разинутые главные ворота, и Юлиус не торопился, притормаживал, видя далеко впереди спины госпожи Камиллы и Хезер, опустившей покорно плечи. Эрик же, наоборот, рвался вперёд. Всё тараторил про призраков, завидев поблизости серую цирковую кошку, которая притаилась между травянистыми буграми с брызгами золотых лютиков; он потянулся к ней руками со своим фирменным «кис-кис-кис», но та лишь вильнула хвостом, непокорно тряхнула головой и шмыгнула в сторону, скрываясь в зарослях колючей помятой малины. Они прошли в замок, где до сих пор стояли палатки с едой — в одной из них на пылавшей сковороде поджаривали королевские креветки, в другой — нарезали красивого лосося тонкими ломтиками; на тарелках появлялся розовый тунец, мидии и даже устрицы... У Юлиуса от разнообразия и дороговизны свело желудок, в то время как Эрик, вполне довольный увиденным, набирал охапку того, сего, третьего: в руках у него сначала были рулеты из куриной печени, затем — утиное филе на расписной тарелке со сладким сливовым соусом и карамельным луком, после этого он решил попробовать и тунца, хотя никогда раньше не интересовался морепродуктами... Хмурые повара и их помощники, в белых фартуках и сеточках для волос, жарили, парили, творили чудеса на раскалённом чугуне, играли с огнём; особенно красовалась рыжая женщина, зажигавшая по щелчку пальцев банановое фламбе, на её переносном столике лежали шоколадные фонданы, эклеры, заварные пирожные, ромовые бабы и простые ватрушки с творогом — на любой вкус; возле неё егозил длинный щуплый подросток, заворачивавший в тонкое блинное тесто свежие ягоды, малину, голубику, клубнику, поливая всё молочным и белым шоколадом, его длинные пальцы работали виртуозно, с чувством. У него были тоже рыжие волосы, волнистые, убранные под зелёную в крапинку бандану, повязанную на его маленькой голове, только одна непослушная прядь высовывалась из-под тонкой ткани и липла к его виску. Юлиус всё бродил от палатки к палатке, вздыхал, взял себе только скромную порцию поджаренных на оливковом масле гребешков, быстро пощёлкал их. Остальные отпрыски знатных семей — Дунстан, Каррин, Венди, Лия, — все они сидели под тенью высокой остроконечной башни, разглядывая старинные часы, бившие восьмой час, и пожёвывали бутерброды с красной зернистой икрой. Хезер, точно бронзовая звёздочка, мелькала то тут, то там, общалась с гостями обо всём на свете, и всё под тщательным надзором госпожи Камиллы, следившей за ней как зоркий сокол. Мать и дочь. Они отличались друг от друга, как день и ночь: погасшие зелёные глаза ни капли не напоминали огненные топазовые, в которых от чувств взрывались фейерверки и искры рассыпались с блеском по радужке. У Хезер нос был слегка вздёрнут, как у господина Альберта, рот — маленький, зубы — ровные, ручки — маленькие, изящные, и родинки, скрытые пудрой, также достались ей от отца. У госпожи Камиллы, напротив, бледная помада скрывала ширину её неаккуратных губ, розоватая пудра добавляла жизни бледным щекам, крупные руки походили больше на крестьянские, чем на аристократические, вместо родинок на её скулах разбрызгались блёклые веснушки. Одни рыжие волосы и форма лиц намекали на кровное родство... «Поговори с Каррин, — шепнул Эрик, прожёвывая кусок утки, — ты же хотел, Юль». Каррин к тому времени опять заняла свою скамейку под сенью жасмина, достав маленький конверт из сумочки; она прикусила нижнюю губу, точно в нетерпении, всё перебирала между пальцами плотную бумагу, васильково-синие глаза неотрывно изучали красный сургуч. Юлиус подгадал верный момент, чтобы заговорить с ней. Они встретились взглядами. Молчали пару мгновений в нерешительности. Тяжёлый чужой вздох заставил его скоренько покоситься на гримуар, словно бы ища в нём защиты. Небо к тому моменту уже угасало — и первые звёзды бледными крапинками пробивались сквозь плотную космическую ткань; жасмин отбрасывал чёрные тени на землю, двигал бледными душистыми лепестками, как мизинчиками, и тусклые мотыльки закружились над подстриженной травой возле колодца и стены. Слуги снова возились с посудой, а щедрый поварёнок, отдавший туфли Дунстану, носился с блюдцами и чайниками, вёдрами воды. Серебро, хрусталь, сталь, дорогой фарфор, стекло. Дворецкий в парике тоже передавал важным господам рюмки, стаканы и бокалы — в зависимости от алкоголя. Каррин вяло улыбнулась, пряча конверт в сумку — а Венди тем временем снова вызывала румянец у заикавшейся Лии, вспоминая все достоинства «мага времени, который точно-точно не станет рыцарем-чародеем». Эрик подсел к Дунстану и, мило улыбаясь, заговорил с ним: «Дун, а ты потом покажешь фокусы со своим арбалетом? Когда у тебя будет с собой арбалет, конечно. А научишь меня стрелять? А я тебе фокусы с золотом покажу, хочешь? Только с Юлиусом больше не деритесь, пожалуйста». — «Он тебе рассказал о драке? — Дунстан сузил свои чернющие в надвигавшейся тьме глаза. — Трус, жалуется своему мелкому». — «Так вы правда дрались! — торжествующе повысил голос Эрик. — Из-за чего?» — «Из-за того, что он трус, разве ты не знал? — оскалился тот, потягивая из стакана лимонад. — Драться он, кстати, не научился». — «А, так вот почему ты весь такой грязный, — захихикал Эрик, — мой братик тебя отделал». И Дунстан поперхнулся под задорный хохот Лии. Юлиус же ещё помялся на месте, принюхиваясь к сладковатому аромату старого жасмина, не решаясь нарушить тишину, но потом заговорил: — Каррин, — обратился он, — не могли бы вы оказать мне услугу? — Что за услуга? — она смотрела на него с явным интересом. — Вы можете отвлечь госпожу Камиллу на время? — попросил Юлиус, рассматривая золотые крапинки, спадавшие с уличных фонариков на траву. — Поговорите с ней о чём-то, вы ведь так прекрасно обращаетесь со словами. Возможно, у вас есть общие любимые авторы... она, вы же знаете, увлечена литературой, особенно малоизвестными писателями и поэтами... — он замялся, бросив взгляд на кинжал, лежавший возле её бедра и гримуара. — Ведь можете? — Зачем? — Каррин смягчила свою вялую улыбку, теперь она не выглядела такой натянутой. — У вас какие-то планы на сегодняшний вечер, Юлиус? — Почти, — Юлиус вернул ей улыбку, осмелившись поднять глаза, — мне просто нужно, чтобы она чем-нибудь увлеклась на непродолжительное время. Сможете помочь? Можно сказать, это желание именинницы, а не только моё, но если я могу что-то для вас сделать... вы только скажите. — Вы всё-таки очаровательный ребёнок, Юлиус, — казалось, Каррин вот-вот протянула бы руку и потрепала бы его по волосам, но вместо этого лишь крепче стиснула свою сумку со спрятанным в ней конвертом. — Правда, я не думаю, что вы в свои восемь лет способны будете что-то изменить... но да ладно, почему бы не попробовать. Скажите своему дедушке, что я вам не пара, — она задумчиво осмотрела весь замок, терпеливо и долго, — а я уж постараюсь убедить свою бабушку в том, что у меня уже есть... тот, кому я отдала бы сердце. Быть может, это нарушит их планы. — Я бы и сам ему это сказал рано или поздно, — Юлиус глянул на часы: было уже двадцать минут девятого. — Всё-таки вам шестнадцать. — И то верно. В таком случае я смогу вам помочь, — кивнула Каррин, протягивая свою изящную руку с мелкими порезами на ней, — скрепим же нашу договорённость рукопожатием. Бумаги, к счастью, составлять не придётся, мы ведь не заключаем пакт или декрет, — она усмехнулась, когда Юлиус неуверенно сжал её ладонь и качнул ею. — На всякий случай, в будущем, Юлиус, жмите руку тверже, иначе кто-то может усомниться в вашей искренности. — Правда? — пробормотал Юлиус, отступая на шаг. — Не думал, что у этого тоже есть правила... — У всего есть правила, — Каррин улыбалась своими васильковыми глазами, проводя ладонью по пепельно-русой вязи на своей голове, — как и у магии. — У магии совершенно точно есть правила! — оживился Юлиус. — И все они такие разные, и... — он запнулся, — простите, больше я вас не утомляю. — Вы не утомляете, но нам нужно поторопиться, — она подняла взгляд на луну, — скоро лунное затмение. Каррин оторвалась от своего места, оставила позади торжественный жасмин и лёгким шагом направилась к арке, которая вела внутрь замка, где и стояла госпожа Камилла: та наблюдала за каждым гостем, покачивая в руках бокал с игристым вином. Хезер к тому моменту снова говорила с госпожой Эвелин Чёрная Буря, которая ласково называла её лапочкой, чуть ли по голове не гладила, ероша тёмно-рыжие локоны, всё мельком указывая на брошку с крокусом, хитро щуря серо-зелёные глаза; от дешёвых сигарет исходил едкий запах и тянулся серый дымок, смешивавшийся с вечерним сумраком. «Сгорая быстро, подобно сигарете старой, — заговорила Каррин, приблизившись к арке, — всегда я восставал из собственного пепла, но каждый шрам и губ твоих касанье въедались в спину». У госпожи Камиллы впервые загорелись глаза. Зелёное болото иссохло, теперь это были сверкавшие в темноте малахиты, в которых отражались золотые сферы уличных фонарей. Гул гостей, беседовавших с кроваво-красными бокалами, отступил от маленького клочка земли напротив высокой двери с красивым узором на витраже — пересмешником. «Вы знаете Пелагия Десятого... — только и проговорила она, плохо скрывая тёплое восхищение в голосе, — не думала, что найду кого-то со схожими вкусами на дне рождения моей дочери... Не желаете пройти в библиотеку, взять сборник последней редакции?» Они скрылись в замке. Хезер ещё какое-то время по инерции поддерживала разговоры, приближалась к Дунстану несколько раз, который улыбался ей так, как не улыбался больше никому — почти приветливо и почти не хмуря брови, пару раз поправляя тёмные кудри. Лия это замечала, и когда виновница хорошего настроения брата исчезала, тыкала его в бок и говорила: «П-похоже, кто-то в-влюбился», — тогда как Венди лишь раздражённо жевала ватрушку, выискивая цель, над кем можно было бы снова подтрунивать. Эрик оказался как раз рядом, начавший теперь пробовать тунца. За большим столом, на котором уже стояли маленькие лампы, тем временем разгорелся спор насчёт происхождения — в него втянулась Аннабель Неотаро и те старушки, до этого обсуждавшие связи семей Новахроно и Парагон — и планы на их будущее объединение. Разгорячённая девушка, выпившая лишнего, начала заикаться, но с былой уверенностью доказывать, что к волнениям на юге королевства много лет назад её предки причастны не были, на что её одаривали улыбками «как же, как же, дорогуша». Юлиус смог поймать Хезер под руку, только когда та остановилась возле стены, прислонилась к ней спиной и затылком, наблюдая за космическим мерцанием на темневших небесах, по которым ещё проплывали облака, подобно плотам по реке — со склона и дальше, по долине, по долине... Её взгляд устремлялся на всё, кроме гостей, которые ожидали, когда госпожа Камилла с достоинством разрезала бы праздничный фисташковый торт в бледно-зелёной глазури, со свежей клубникой на верхушке и с цифрой — восемь. Замок продолжал гудеть, голоса то стихали, то вновь начинали грохотать, перебивая иногда мелодии музыкантов, которые старательно пытались разрядить обстановку. Венди, развесив уши, придвинулась поближе к взрослым, поправляя чёрные завитые волосы и сверкая заинтересованно тёмно-карими глазами. К уличным фонарям во внутреннем дворике подлетала мошкара и крохотные мотыльки, обжигавшие бледные крылья; стрекотали сверчки в траве и за углами, до сих пор слышался стук с площади перед замком. Шатёр почти разобрали, и теперь все артисты собирали свои вещи, Сюзанна проверяла кошек и свою маленькую косметичку, высокие тяжеловозы, ранее напоенные конюхами прохладной водой, прядали ушами и следили внимательно за людьми, особенно за мистером Лисом и мистером Крысом, которые пересчитывали чаевые, стреляя из бумажного стаканчика заморскую черешню. Хезер мелко вздрогнула от прикосновения и быстро собралась, бросив затравленный взгляд туда, где раньше стояла госпожа Камилла, а теперь была лишь тень и пустота. Она тут же приободрилась и улыбнулась более открыто. Набивший живот Эрик, выскользнувший из-за стола, тоже юркнул к ним и подарил обоим свою лучезарную улыбку, пока Юлиус отсчитывал время до того момента, как из замка вернулась бы госпожа Камилла. Они быстро кивнули друг другу. Зацокали копыта по дороге — это цирковая труппа начала свой путь, не оставив после себя ни следа, кроме отметин подков на земле; в темноте их фонарики на повозках напоминали огоньки на лодках, которые пересекали студёную реку, ведущую в загробный мир. Разноцветные кабинки пропали в ближайшем лесу довольно быстро, точно сигаретный дым, который до сих пор тянулся от курительного мундштука госпожи Эвелин. Работники давно справились со своими обязанностями, они возвращались в дом для прислуги, зажигали окошки, завешивали тонкие шторы, насвистывали незамысловатые мелодии. Одни кучера, не знавшие, чем себя занять, раскладывали пасьянс. Кто-то выигрывал — и по площади с каштанами разносился задорный смех и «я же говорил, что не продую», кто-то проигрывал — и звенели монеты в мешочках, юлы скатывались из ладони в ладонь, натёртую хлыстом... Бром же, охрипший от чтения вслух, теперь стоял возле лошадей, проходился зубастой щёткой по их лоснившейся шерсти, шептал что-то еле слышно, хлопал по крепким шеям, угощал ломтиками недоеденного хлеба. Хезер с маленьким фонариком вылетела из замка со скоростью арбалетного болта и начала спуск по склону, придерживая подол своего малахитового платья, — её каблучки оставляли маленькие точки на мягкой земле. Она со звонким свободным смехом мчалась по тропинке, которая пролегала вдоль реки, где стрижи устроили свои гнёзда. Юлиус несколько раз обжёг руки о крапиву, поспевая за ней, Эрик, чьи щёки покрылись алыми пятнами от напряжения, тоже бежал рядышком. Кругом стрекотали сверчки, саранча, низко ухали филины в глубине близкого леса, заканчивали свои концерты вечерние соловьи в зарослях жасмина, черёмухи и лозы. Вокруг было ни души. Лишь следы старой деревни, бывшей продолжением Травяного Вала, давным-давно почили и упокоились с миром под слоем жёсткого дёрна, одичали их когда-то пышные сады; сохранилось всего несколько ветхих хижин, которые уже давно год за годом склонялись всё ближе к земле. Когда-то их пытались привести в порядок. Бывший старейшина всё тянул руки к древним землям, разрешал жителям селиться где-то здесь, среди бурьяна, но проклятие замка в те времена отпугивало даже самых смелых — и те бросали всяческие попытки спасти умиравшие постройки, от них остались банки с красками, кисти, кирпичи, топоры, заржавевшие за долгое время застоя пилы... Юлиус по своим внутренним часам отсчитывал минуты. Они покинули замок всего несколько мгновений назад — башенка, со скелетами в коронах, ещё не успела пробить девять вечера, а Хезер вела его и Эрика всё дальше и дальше от разъезженной дороги и от реки, пока они не углубились в замшелый, скрипучий, смешанный лес, где шумела верба, ели покачивали своими жёсткими хвойными веерами и подавали голоса сычи — изредка тявкали издалека. Под ногами хрустели сухие ветки и шелестела трава, там же росли муравьиные цитадели, рыжие от старой хвои. Эта тропа не была для Юлиуса открытием. Тут — папоротник, там — вереск и кустики черники, а дальше лес полностью переходил в сосновый бор с колючим можжевельником и ароматом смолы. Едва заметная тропа по-заячьи петляла туда-сюда. Она проходила по опушке, а потом прижималась к песчаным обрывам с оранжевыми от глины лужами, милость и немилость, колючки и набухавшие цветы шиповника, норы землероек и кротовые кочки, разодранный тетерев возле кустов и царапины на бронзовых стволах. В этом краю царствовали вовсе не люди. Те покинули его множество лет назад, побросали вещи — на земле до сих пор валялись испорченные природой кастрюли, разбитые тарелки, черпаки, дуршлаги... Недалеко от очередного поворота цвёл золотом разросшийся куст барбариса, от него исходил лёгкий медовый аромат. Юлиус следил за каждым своим шагом, чтобы ненароком не оступиться, в то время как Эрик, разинув рот, таращился на верхушки исполинских огненных сосен, смотрел на их крепкие стволы, подбегал к старым трухлявым пням и сдирал с них грибные наросты с криком на весь сосновый бор: «Юль, а это что? А это можно собирать? А вон те ягоды съедобные? Юль!» Как старший брат, он со вздохом приостанавливался, кропотливо объясняя: «Нет, это есть нельзя, нет, Эрик, это не съедобно, нет, грибы собирать пока не стоит, только цветы». Хезер только изредка приостанавливалась, нюхала ландыши, ломала себе прутья и ими чертила по тёмной земле ровные линии за собой. Они притормозили возле перерытого кабаньими мордами клочка земли вокруг сухого дуба. «Здесь побывали земляные маги?» — только и спросил Эрик, морща озадаченно лоб, и Хезер рассмеялась, чисто и открыто, а не зажато, как она смеялась при родителях, поглядывая на холодно поджатые губы матери и на обманчивую улыбку отца. Кроме дуба, на опушке сохранилась мазаная белая стена, почти развалившаяся, на ней, нарисованные угольками, плясали чертята и символы — незнакомые. Где-то совсем близко, в разливавшейся по округе тьме, закурлыкали журавли. Замок остался уже далеко-далеко позади, как и гости, и госпожа Камилла, и палатки с угощениями, и запряжённые породистыми лошадьми кареты... Весь праздник отошёл на второй план, теперь был только глубокий вечер; в королевском пурпуре, бархате, атласе, шёлке, он закатывал рулонами драгоценной ткани всю землю, от травы до облысевших пустырей, тонкие нити свисали с ветвей подобно непроницаемой паутине. На лохматых от камышей, рогоза, осоки берегах дремали последние косточки сторожевой башенки — намного древнее, чем развалины деревни в лесу, чем Травяной Вал и сети дорог, связывавшие их со столицей. Сквозь травяную вязь прорезались кирпичи и отесанные камни, выбеленные дождём и ручьями, которые сбегали с талых сугробов в реку по весне. Вода здесь казалась чернее ночи, местами замелевшая, покрытая зелёной ряской то там, то тут, и среди той ряски прятались белые кувшинки. Юлиус наконец смог различить знакомые очертания: река, большие застывшие колёса, валуны, плакучие ивы, касавшиеся зелёными косами природного зеркала, в котором отражались россыпи ночных веснушек, родимых пятен, болезненной пигментации, они горели маленькими космическими светлячками. От солнца остались лишь алые разводы и последние золотые слабые струнки. При них водяная мельница напоминала ветхого крестьянского старика, трудившегося всю свою жизнь и брошенного своими же детьми на произвол судьбы, когда суставы стали уже не те, да и спина подводила время от времени. Она давно уже не знала касания работников — просевшая крыша, гнилые ступени, выбитые двери, висевшие на одной петле, и только вёдра с новыми деревянными удочками напоминали о том, что сюда всё же захаживали рыбаки — нашли себе место, где клевала рыба. Эрик любопытно повёл носом, как маленький щенок, едва не разинув рот, он затряс Юлиуса за манжет рукава, всё тыкая пальцами в сторону единственного здания, которое ещё не успело до конца съехать в реку или сгнить на земле. В сумерках оно казалось ещё печальнее, чем при дневном свете — минувшая эпоха застыла в пустых оконных рамах и пожелтевших занавесках. Хезер в это время торопливым шагом исходила всю поляну вокруг да около, всё заглядывала под широкие листья кустарников, отыскала ещё заросли жёлтого барбариса, задумчиво бормоча себе под нос: «Ну и где же феи? Я ведь должна их почувствовать, мне так сказали!» Фей действительно не было ни под одним листом. — Бесполезно, Хезер, фей же не существует, во всяком случае, в обычном нашем понимании, — пытался убедить её Юлиус, пока Эрик плюхнулся прямо на траву, считая звёзды на тёмных небесах. — Да и вряд ли духи ветра так просто покажутся... — Скептик, — буркнула Хезер, — феи существуют, в них просто нужно верить, и я верю. — Зер, — позвал её Эрик, — а зачем тебе понадобились феи? — он зевнул. — Они такие красивые, и ты хочешь одну из них поймать в баночку, как бабочку? — Я слышала, — заговорщически проговорила Хезер, — из пыли феи можно сделать особое зелье, при особых условиях, конечно, но оно помогает справиться, когда магия совсем не проявляется, — она шуршала среди барбариса, — как раз мой случай. Во время лунного затмения они должны быть здесь, они танцуют в воздухе, и тем, кто их дождётся, они могут подарить свою пыль — и тогда... — Хезер сделала фонарик ярче. — Посидим здесь немного? — Юль, Зер, луна! — воскликнул Эрик, указывая на белый диск луны, который стремительно поглощала тьма. — Может быть, феи действительно появятся после такого?.. — Хоть кто-то мне верит, — Хезер чмокнула в щёку Эрика, который заметно смутился, — не то что некоторые зануды. Не буду показывать пальцем, — она запрокинула голову вверх, пристально следя за затмением. — Ю? — Не обижайся, Хезер, но вера в фей равносильна вере... допустим, в домовых, — Юлиус тоже присел в траву, на полянку с мягким клевером, где ещё остались следы от старого костра. — Ты ведь не веришь в домовых? — Но призраки ведь существуют, — Хезер не отрывала взгляда от луны, — почему феи не могут существовать? Может быть, они какие-то особые духи, как саламандра или ундина, просто они прячутся от таких, как ты. Фома неверующий. — Почему сразу «Фома неверующий»? — вздохнул Юлиус. — Я верю в факты. Хезер лишь красноречиво шикнула на него и во все глаза стала наблюдать за поверхностью реки. Ровная гладь почти не вздрагивала от касаний ветра, который угомонился, убаюканный неподвижным звёздным небом, только изредка царапал мелкие листья древних ив, шебуршал травой, точно обёртками от конфет с ореховым пралине, бродил муравьиными тропками, босой, бесплотный, отдыхавший от солнечной каторги и гонения облачных овец по синему пастбищу. Ветер устал. Этой ночью ухали одни филины, метались летучие мыши с тихим, едва различимым писком, да тявкали где-то в далёких зарослях лисицы, прокладывая дорожки среди папоротников, заглядывая в свежие заячьи норки, принюхиваясь. К водяной мельнице не приближался никто. Она стояла, одинокая и покинутая множество поколений назад, никто её не ремонтировал, и вспоминали о ней редко, если вспоминали вовсе. Юлиус краем глаза наблюдал за тем, как исчезала быстро луна — будто лампочку прятали за плотными чёрными кулисами, ещё пара мгновений — и от неё осталось лишь воспоминание, на чёрном небе пылали лишь миллионы белых космических клякс, которые тоже с непривычки удивлённо мигнули. Затем он опустил взгляд на реку — на ней, тронутые светом лампы, вспыхнули жёлтые кувшинки. Ивы, заросли калины, одичавшие за долгое время сливы и кривые яблони, сорняки, ромашки и щавель — если феи и существовали, то только здесь, вдали от остального мира, без суеты и лишнего шума. Затмение не продлилось дольше нескольких минут, и Хезер разочарованно надула маленькие губы. Она подскочила на ноги и стала кружить среди осоки, заглядывала под кусты, под ветки, не забывая разочарованно вздыхать. Эрик тоже решил ей помочь. Вместе они обшарили каждый сантиметр клочка заброшенной земли, притоптали осоку, придавили подошвами туфель крапиву, пока Юлиус жевал травинку, притянув к груди колени. Луна снова показалась на ночной канве, правда, теперь она напоминала медную измятую кастрюлю — рыжая, непривычная, почти кровавая. — Я же говорил, что фей не существует, — Юлиус бросил травинку в сторону, — может, вернёмся? Не думаю, что здесь есть, чем нам заняться... да и к тому же на затмение мы уже посмотрели... — он разглядывал Хезер, которая обидчиво морщила нос, и Эрика, который перенял чужие переживания и с тяжёлыми вздохами дёргал лепестки белой сорванной ромашки, почти играя в «Любит — не любит». — Быть может, у тебя есть другое желание? — Другое желание? — переспросила его Хезер. — Хотела бы я придумать такое... — Зер, ну не расстраивайся, — Эрик погладил её по ровной спине, — у тебя зато есть тот котёнок, он здоровский, хотел бы и я такого завести, но у папы ал-лер-ги-я на кошек... обидно, что на собак её у него нет, — он отстранился. — И вообще, может, мы найдём этих фей, но не сегодня: может, у них выходной или затмение им не понравилось. — Мы что-нибудь придумаем, — отозвался Юлиус с запозданием, — необязательно ведь искать пыль фей, чтобы пробудить твою магию должным образом. Будет сложно, конечно, но не невозможно, — он ободряюще улыбнулся, — я видел где-то одну книгу... — Меня и так заваливает книгами госпожа Роксана, я едва успеваю всё учить, а ты, Ю, в самом деле предлагаешь мне почитать ещё одну книгу? — Хезер нервно хихикнула, крутя между пальцами подаренный ей янтарь со стрекозой. — С пылью фей всё звучит гораздо проще, всё-таки я тебя не первый месяц знаю, Ю, этот магический фолиант наверняка весит тонну, в нём тысячи страниц и совершенно нет картинок! Ты же знаешь, что без картинок я предпочитаю ничего не читать. — Не такой уж он и тяжёлый, — задумчиво зажав между пальцами подбородок, протянул Юлиус, — если хочешь, можем вместе читать, страницу я, страницу ты, так, может, и найдём решение гораздо быстрее... Я бы, вообще говоря, заглянул в столичную библиотеку... но вряд ли нас туда отпустят. — Потому что туда пускают всех подряд, — вклинился Эрик, — я вот читать тоже не люблю. — Теперь я не чувствую себя дурочкой, — снова хохотнула Хезер и потрепала светлые приглаженные волосы Эрика, — спасибо, мой рыцарь, ты всегда являешься вовремя. — Она приблизилась к реке, присела на корточки и опустила под чёрную воду пальцы. — Раз нам нечем заняться, я бы предложила искупаться, но вода ещё холодная... — А мы можем сыграть в прятки? — поинтересовался Эрик, покачнувшись на каблуках своих туфель и бросив лысую, с одной лишь сердцевиной, ромашку в тёмную траву. — Прятки — это весело, ещё и место здесь такое... как в сказке, но пахнет гнилым деревом и болотом, — он затих, прислушиваясь к кваканью молодых лягушек. — А затмение было крутым, никогда его раньше не видел, а может, просто не замечал. — Прятки? — Юлиус и Хезер переглянулись. — Ну... да, — Эрик смущённо улыбнулся, срывая новую ромашку, — эта мельница ведь большая, там можно спрятаться так хорошо, что никто тебя не найдёт и через тысячу лет. Наверняка там будут уголки всякие, шкафы или... или даже подвал! — он начал отрывать следующие белые лепестки, свет от лампы делал его кожу бронзовой. — Будет круто! — Ю, ты тоже хочешь в прятки сыграть, или мы тебя заставим большинством голосов? — Хезер лукаво прищурилась, приглаживая волосы и поправляя зелёные рукава платья. — Я в любом случае «за», Эрик — тоже «за»... — Это всё сплошной заговор, — деланно вздохнул Юлиус, — вы ведь с самого начала сюда шли, чтобы затащить меня в вашу грязную игру, именуемую прятками, не так ли? — он заметил, как Эрик заметно сдержал смешок, надув щёки: он-то сразу понял, кого Юлиус пародировал — дедушку. — В таком случае я могу лишь отдаться на милость судьбы! — Это значит «да»? — усмехнулась Хезер. — Тогда ты будешь водить, оратор. — Это было предсказуемо, — Юлиус тоже рассмеялся, — только прятаться, чур, в одной мельнице — нигде больше, понятно? Я вряд ли смогу найти вас по запаху или по следам на земле — меня этому ещё не учили и вряд ли научат, — он прикрыл глаза. — Считаю до тридцати. Перебегать с места на место запрещается, иначе это может затянуться и у нас будут неприятности. Я считаю. Раз! — Юлиус отвернулся, закрыв лицо руками, прислушиваясь к тому, как под туфлями возмутилась тихим шелестом трава, пару раз скрипнули ступени водяной лестницы — а затем застонала дверь на одной петле. Он досчитал ровно до тридцати, после чего развернулся и обежал взглядом окрестности водяной мельницы и саму её — тишина. — Я иду искать! Подняв оставленную лампу, Юлиус сразу двинулся к двери, которая опасно висела на одной петле, будто в любой момент могла пришибить кого-нибудь насмерть, её даже подточили со всех сторон термиты, а между напольными досками бегали лесные муравьи, которые погибали под подошвами новых туфель. Он ненавидел их почти так же сильно, как и пауков — «мерзкие твари». Заброшенная голосистая мельница встречала его затхлой полутьмой, через окна и через открытый дверной проём внутрь заползали лунные змейки света, а маленькая пламенная звёздочка в его руках не супилась и щедро окропляла скрипевшие половицы и кривые гвоздики на стенах своими лучами. Мазутные тени прятались по углам. Было тихо. Юлиус заглянул за жернова — ничего, затем, вздохнув, заметил старый закрытый шкаф — может, там?.. Тоже пусто. Пол усеивали старые молотки, ржавые пилы, гвозди, шурупы, инструменты... и он ходил среди них — как сквозь могилы на кладбище, вдыхая запах сырости и гнили, на половицах даже местами пробивался склизкий зелёный мох, на стенах когда-то висели то ли гравюры, то ли картины, то ли вешалки с крючками — что-то, от чего остались светлые следы. Водяная мельница могла бы похвастаться званием самой большой мельницы в округе, в ней сочетались маленькие рабочие комнатки, каморки, механизмы с просторными коридорами и залами... Видимо, вторая её половина предназначалась для мельника-трудоголика, который и на улицу-то выходил только по праздникам, чтобы постирать свои старые рубахи да ночные сорочки. В одном из поворотов, в ночной дымке, лежала поверженная древняя кровать — сломанные ножки, дырявые пожелтевшие простыни и одеяла, пух от выпотрошенных подушек. Юлиус старался лишний раз не дышать. Он слонялся тут и там, напрягая слух, проводил пальцами по прозрачным занавескам на съехавших карнизах, пока перед ним не возникла высокая дверь, на которой для видимости висел большой железный замок, рыжий от ржавчины. Стоило ему толкнуть дверь от себя, как, откуда ни возьмись, справа выскочила, точно чёртик из табакерки, Хезер, крикнув короткое «бу!». Сердце его ухнуло в пятки, а лампа едва не выскользнула из рук — разбилась бы, не подхвати он её вовремя в воздухе, обжигая пальцы. Нарушительница правил захохотала в голос. — Ты бы видел своё лицо! — ухахатывалась Хезер, стирая слёзы. — Не думала, что ты можешь подпрыгнуть так высоко! Вот умора!.. — Мы так не договаривались, — возмутился Юлиус, унимая стук своего сердца, — вы же хотели в прятки играть, разве это не так? — он смотрел на припудренное лицо Хезер, на её в спешке приглаженные волосы и широкую улыбочку чуть ли не до самых ушей. — Надеюсь, Эрик будет играть по правилам, а не как некоторые. — Эрик? — Хезер загадочно улыбалась. — Могу поспорить, он затаился где-то на втором этаже, больше прятаться-то негде — я эту мельницу знаю во всех подробностях, частенько сюда прихожу, чтобы побыть одной, когда накатывает. Лестница была узкой, почерневшей от дождей, подгнившей местами. Она, казалось, вела не наверх, а куда-то вниз, в самую преисподнюю, такая же ненадёжная, нагонявшая отчаяние — по ней, наверное, ходили лишь призраки, перешёптывавшиеся тайком друг с другом, оставляя грязные следы после себя; по бокам, точно шипы, торчали кривые канделябры. Набрав в грудь побольше воздуха и придерживая лампу в свободной руке, Юлиус ступал с особой осторожностью, под каждым его шагом взвизгивали ступеньки, и казалось иногда, что дерево вдруг просто не выдержит, треснет, сломается, прогнётся, и он покатится кубарем вниз, сломав себе шею, ноги и позвоночник в придачу. Света не хватало. Мрак водяной мельницы сгущался, становился ещё чернее, гуще, а затхлость в воздухе давила на горло, раздажала ноздри — как в древнем дедушкином погребе, где хранилось вино, бывшее старше нянек, которые приглядывали за Эриком в родном особняке. На потолке серебрились охотничьи угодья пауков. В них трепыхались мухи, мотыльки, случайные комары, даже стрекозы, пойманные в ловушку, под крышей же пищали домовые мыши, шуршали между стен. Муравьи, нашедшие приют под половицами, строили своё королевство, ползая всюду, собирая всякий мусор для своей королевы. Хезер осталась внизу — ковыряться в старых инструментах. Её особенно заинтересовала откуда-то взявшаяся хирургическая пила и докторский саквояж с протухшими настойками. Предпоследняя ступень прогнулась — и Юлиус вовремя переставил ноги на следующую, лампа дрогнула в его руках. Уже наверху он не увидел ничего необычного, пока не расслышал, как кто-то чихнул, потом снова «апчхи», на этот раз отчётливее. На втором этаже водяной мельницы оказалось даже просторнее, чем внизу, и немного светлее: всё-таки лучи проржавевшей луны стали пробиваться сквозь большие дыры в крыше, здесь пахло древностью даже больше. Много ящиков стояло по углам со старой чёрной подписью «Динамит», а пол весь усеивали влажные опилки — намокшие от недавних дождей. Динамита ни в одном ящике не оказалось. Полки на стенах все съехали вниз, на коврике валялись осколки глиняных кувшинов, изуродованный портрет какого-то мужчины с воротником из горностая и изуродованным лепрой лицом. Искать источник «апчхи» долго не пришлось. За старыми мешками с отсыревшей мукой, закрывшись руками, сидел Эрик — местами серый от старой муки, чихавший и щурившийся, вызывавший братскую добрую усмешку. «Ты бы меня не нашёл, если бы не дурацкая мука», — пожаловался он, и Юлиус с тихим «ну-ну» подал ему руку, помогая встать на ноги, затем критично осмотрел весь серый костюм и с ужасом вдруг понял, что мать ему голову оторвёт, если Эрик явится в таком виде обратно на праздник. Когда мама не в духе — это словно гроза с молниями и громом, шторм на море, ураган в степях, лавина в горах... Мыши, копошившиеся по всей водяной мельнице, притихли. Лампа освещала их лица — они будто действительно оказались в загробном мире, вместе, и теперь искали по карманам монеты, чтобы их перевезли через мёртвую реку, и лица их горели, точно золотые юлы, натёртые до блеска. В переменчивой тишине позднего вечера Юлиус тяжело, очень тяжело вздохнул, сжав узкую мягкую ладошку брата, и с ещё одним вздохом и отчаянным восклицанием: «Не сносить мне сегодня головы» — принялся отряхивать штаны и пиджак от серой муки, пока Хезер не ткнула ему в бок и не посмотрела на него вопросительно. — Да? — спросил он, отвлёкшись от своего занятия. — На мне тоже мука, да? — Ну да, — ответила Хезер, — но я не об этом. Почему ты не воспользуешься своей магией, чтобы вернуть костюму первоначальную свежесть? Да и свою одежду подправил бы, а то ты и сам весь не чище Эрика. — Точно, — Юлиус хлопнул себя по лбу, — Эрик, стой смирно и не дёргайся. «Магия времени: перемотка», — он направил ладони в сторону серого костюма, и синее нестабильное свечение охватило частично те пятна на одежде, которые остались от муки. Пара секунд — и вся грязь исчезла, только вот лицо и волосы Эрика были по-прежнему в серой пыли. Юлиус проворчал: — Похоже, тебе придётся идти таким домой, Эрик. Ответь мне, кто сказал тебе, что прятаться среди муки — это идея, достойная внимания? — М-м-м, — многозначительно протянул Эрик, — обстоятельства? — Обстоятельства! — прыснула Хезер. — Эрик, ты просто гениален! — Я вымоюсь в реке, — смутился Эрик. — Если спрыгнуть отсюда... — Нет, даже и не думай, — тут же осёк его Юлиус. — Отсюда ты прыгать не будешь. — Юль, ты же не моя мама, — тяжело вздохнул Эрик, сбрасывая пиджак. — Я твой старший брат, — напомнил ему Юлиус, — и я запрещаю тебе прыгать в реку. — Эрик, лучше послушай своего брата, — подключилась Хезер, — я, может, тебя тихонько в ванную проведу, пока никто не заметил. Рискованно, конечно, но почему бы не попробовать? — она проследила за тем, как Эрик уже стянул ремень и отбросил штаны. — Эрик, — Юлиус придержал его за плечи, — не надо. — Юль, ничего плохого не случится, — Эрик двинул плечами, приближаясь к краю большого провала в стене — он напоминал огромное окно без стекла и выходил как раз в сторону реки, в которой, на дне, что-то горело алым цветом. — Смотри, какая вода там странная! Может, это магия? Я проверю! — он дёрнулся вперёд с тихим смехом, не прислушавшись к окрику Юлиуса: «Стой!» — и, сложив руки, вытянувшись, выскочил прочь из водяной мельницы рыбкой и полетел вниз, прямо в воду, которая сияла то белым, то красным, то гасла совершенно — вся в изумрудах и золоте от кувшинок. Юлиус тут же подскочил к самому краю, услышав гулкий всплеск, а затем какой-то странный звук, похожий на гортанный «р-р-р» и оборванное «кх-х-х». Чёрная вода, теперь загоревшаяся синим, через несколько мгновений стала покрываться красной плёнкой, рыжая луна, похожая на крашеную ведьму, зловеще скалилась с чёрных небес, сверкая драгоценными звёздными бриллиантами. Эрика видно не было. Он пропал, под кувшинками, в тенях, в синем сиянии — и колесо водяной мельницы застонало от поднявшегося ветра. Сумерки окончательно покорили окрестности — и ивы, и камыши, оба берега, и осоку, и крыльцо, и вёдра; если бы не лампа, они бы заволокли собой совершенно всё, но крошечный огонёк, вздрагивавший и трусливый, прятавшийся за тонким стеклом, плевался светом, точно ядом. Его несмелые касания принимали стены и ржавые гвозди. Оставив лампу на полу, растерянный Юлиус, даже не сбросив одежду, следом прыгнул солдатиком в реку, оставив Хезер позади, которая тоже поспешила покинуть мельницу. Он с шумом в ушах попал в воду, тут же попытался отыскать Эрика и нашёл его спустя несколько секунд. Тот вынырнул, бешено вытаращив глаза, и, держась рукой за гортань, из которой чётким фонтанчиком бежала кровь, попытался что-то сказать. Ничего не выходило. Только сильнее билась кровь, окрашивая тёмную зеркальную поверхность в алый. Мгновения казались вечностью. Новая попытка что-то сказать не принесла с собой ни успеха, ни рваного слова, в мутневших голубых глазах был ужас — такой ужас, от которого подкашивались ноги и сбивался сердечный ритм, а в реке этот ужас тащил на дно, вырывался из груди со страшным хрипом, кровь хлестала из уродливой раны бесконтрольно. Юлиус чувствовал каждый удар собственного сердца, оно билось в груди, точно клубок бешеных лис, в ушах стучало, в голове — пустота, лишь тик-так, тик-так, время шло, утекало сквозь пальцы, с насмешкой протягивая «поторопись»; он схватил Эрика, который начал погружаться вниз, тонуть — беззвучно, будто не мог выдавить из себя даже крика, и потянул за собой, к тёмному берегу, где золотым маячком стояла уже Хезер с лампой. Они плыли. Вернее, плыл Юлиус, тащил за собой безвольное тело брата, который прекратил всякое сопротивление, захлёбывался в слове «страшно» и становился всё тише и тише, даже не пытаясь цепляться за синий тяжёлый пиджак, а потом, когда до берега было уже рукой подать, вдруг задёргался, задрожал. Под туфлями вскоре заскользил ил. Оба выбрались на грязный серый песок. Хезер быстро подбежала к ним в несколько прыжков, сделав свет ярче, установив лампу на земле, и тут же прикрыла ладонью рот — будто сдерживала крик. Она испуганно осматривала страшную сквозную рану на тонкой шее Эрика, из которой по-прежнему буйно шла кровь, которую сам Эрик вяло пытался зажимать своей маленькой ручкой. Ничего не выходило. Юлиус не дал себе отдышаться, сразу обратился к своей магии, чувствуя, как его трясло, не от холода, и быстро повторял одно и то же: «Нет-нет, Эрик, ты не можешь умереть, постой, не уходи, я же...» — синее свечение, исходившее от его рук, моргнуло и вскоре погасло, с пальцев больше не срывалось никакое заклинание, ни перемотки, ни замедления времени — ничего. Хезер лишь грызла нервно губы, будто не знала, что делать, а потом она подняла на него глаза, в которых стояли серебряные слёзы — они стекали по её щекам, капали на песок, растворялись в нём. «Хезер! — Юлиус тряхнул её за плечи. — У тебя же магия исцеления, сделай что-нибудь, пожалуйста! Прошу тебя!» Его ладони покрывала кровь, его пиджак был в крови, его колени онемели, пальцы не слушались, магия не поддавалась, всё срывалась с маленького крючка. Эрик лежал на песке, пытался дышать и плакал, всхлипывал, снова хрипел, серый песок становился красным. — Хезер! — заметив промедление со стороны своей подруги, крикнул Юлиус, его голос дрожал, как и всё его тело. — Хезер, воспользуйся своей магией, попробуй, прошу тебя! — Я... — она замерла, зажмурилась, стирая рукавом слёзы, её пальцы засветились слабым фиолетовым. — Если я воспользуюсь своей магией, умру либо я, либо ты, Ю, я... мне страшно, я не хочу... я хочу спасти Эрика, но... я не могу исцелить рану в обычном смысле. — Мне плевать, если умру я, — Юлиус кинулся тоже зажимать рану на шее Эрика, — пожалуйста, Хезер, сделай так, чтобы он выжил, раз твоя магия ожила. — Ю... я... — она снова плакала, разорвала юбку своего платья, сделала из неё зелёные плотные лоскуты, передала их Юлиусу, и тот, в ступоре помедлив, приложил их к шее Эрика; кровь быстро пропитывала ткань. — Я... — Я готов, — Юлиус ловил на себе взгляды Эрика, — Эрик, не засыпай, смотри на меня, сейчас тебе станет лучше, обещаю. Только смотри на меня, пожалуйста. Хезер поможет. Хезер, стерев слёзы, обратилась к своей магии — холодный фиолетовый свет стал расползаться по серому пиджаку, подбирался, точно стайка пауков, к ране... Несколько секунд ничего не происходило, а потом Юлиус почувствовал, как боль прострелила его горло. Было больно, но он не отстранялся, продолжал удерживать зелёные тряпки на месте, терпел, стиснув зубы. Лицо Эрика будто бы испачкали мелом, губы посинели, в глазах же застыло солёное море, и слёзы сползали из уголков его глаз, которые неотрывно следили то ли за старшим братом, то ли за небом, где так красиво блестели звёзды, где луна наблюдала за ними, колдовала и, возможно, тоже плакала, только совсем тихо, ведь в космосе очень одиноко и грустно... На щёки в веснушках вдруг упала пара капель крови. Юлиус зажмурился, притронувшись к своей шее — на ней с каждой секундой всё росла и росла рана, точно такая же, как и у Эрика, сначала совсем маленькая, после — больше и больше, дышать становилось тяжело, воздух попросту не добирался до лёгких. Он смиренно ждал своей смерти, глядя в светлевшие голубые глаза, пока Хезер рядом всхлипывала и повторяла: «Простите, простите, простите...» Они не нуждались в словах, никто, им хватало лишь влажного багрового песка, ила на подошвах туфель и крови. Смерть сидела возле них, с усмешкой следила и пересчитывала между пальцами осоку, её шёпот скользил по чёрной траве, её коса лежала рядом, заточенная и надёжная: всего один взмах — и мучения кончены. Юлиус начал хватать ртом воздух, когда в груди его больше не осталось, сдерживал кашель, оторвался от заживающей раны на шее Эрика и притронулся к своей — горячие алые струи бежали вниз, по трахее, скатывались на воротник, на пиджак, на белую ткань, и в этот момент всё оборвалось — фиолетовое свечение пропало, и Хезер, отвернувшись, прошептала: «Прости, Ю, я не могу пожертвовать тобой, я не могу тебя убить, чтобы выжил Эрик... прости, я... я бесполезная, я знаю... я... я правда...» Эрик часто заморгал, исчезнувшая на миг рваная рана вновь открылась, и Юлиус, сделав глубокий вдох, как изголодавшийся по воздуху ныряльщик, вновь держал зелёные тряпки на месте. В голове всё гудело это «прости», но он не злился, не бил себя по коленям со злостью, не выпускал наружу разочарования и отчаяния, только судорожно соображал, как поступить, что делать. «Отец! Отец может помочь!» — Юлиус сжал кольцо-передатчик, которое ему отдали перед праздником, закрыл глаза, сосредотачиваясь на потоке магии. Вскоре перед их носами появился отец, расслабившийся в кресле с книгой в руках. Он выглядел удивлённым первое время, спросил только коротко: «Что стряслось?» — а Юлиус и слов найти никак не мог: его губы дрожали, всё его лицо было в кровавых разводах, как и руки. Его трясло. В ушах до сих пор шумела вода, кровь, хрип, «страшно», всё перемешивалось, превращалось в траурный карнавал образов, сердце сжималось так сильно, что казалось, оно могло остановиться в любой момент, расколоться, распасться на части так, что потом их не сшил бы даже самый талантливый портной или швея. Эрик не шевелился, под покровом ночи он бессильно закрыл глаза, всё слабее и слабее дыша, его пульс едва пробивался на запястье. Хезер же сидела на коленях возле него, всё ругая себя, какая она была бесполезная и беспомощная, какая ненужная и слабая. Отец разглядел лампу, разглядел тени, разглядел кровь и слёзы, стоявшие в фиалковых глазах Юлиуса, и сразу воспользовался своей пространственной магией — и спустя секунду уже стоял на берегу, у тела Эрика, который уже сдался, лежал неподвижно, даже не хрипел, весь цвет, весь румянец сошёл с его щёк. Водяная мельница следила за ними своими пустыми окнами, ветер игрался с малахитовыми косами ив, и спокойная чёрная вода, больше без блеска, вновь превратилась в ровное зеркало, из которого едва-едва — теперь это мог заметить любой, — высовывался иногда наконечник острого копья. Статуя. Это была проклятая статуя. Её скрывали мрачные тени. Замешательство продлилось недолго. Отец растерянно моргнул, опустившись на колени, он спрашивал между делом, что случилось и как так вышло, прижал окровавленную тряпку к его горлу сильнее, после чего поднял Эрика на руки и сказал коротко: «За мной», — открывая портал, так и не разобрав ни одного ответа. Юлиус всё заикался, голос его дрожал, выдержка треснула, надломилась, и теперь за улыбкой было не спрятать того, как разрывалось всё внутри него — с треском, с шипением, водяным бульканьем и уханьем филинов. Портал перенёс их в госпиталь, где шушукалась удивлённая вереница учеников-лекарей, что-то чертивших на доске, а вместе с ними, расширив от удивления глаза за толстыми линзами, был профессор — профессор Бинде. Тот быстро оценил обстановку и, сбросив с рабочего стола все письменные принадлежности, приказал быстро положить Эрика на него, в ту же секунду принявшись цедить слова заклинания: «Магия огня: живительное пламя». Оранжевое свечение стало расползаться по всему телу, по серому окровавленному пиджаку, пока студенты вокруг него только рты разевали. Проходила секунда, другая. Эрик больше не приходил в сознание — его щёки стали белыми, его ресницы слиплись от крови, синие губы больше не дрожали. Отец параллельно пытался нащупать пульс на тонком запястье, но лишь застыл в ступоре. Какое-то время молчание раскинулось по всему светлому залу госпиталя, оплело своими путами всё вокруг. — Увы, — профессор покачал головой неутешительно, отступая от Эрика, — мы опоздали. — Опо... — Юлиус осёкся, когда его приобняла за плечи Хезер, — опоздали?.. — Рана была слишком серьёзной, к сожалению, к тому же мы потеряли время. Если бы у нас в запасе была хотя бы лишняя минутка, возможно, мы могли бы предотвратить всё это, но... увы, — повторил он, стирая с рук следы крови. — Мои соболезнования. — Как?.. — отец повернулся к Юлиусу, на нём не было лица. — Как это произошло? — Отец, — выдохнул Юлиус, опустив глаза, цепляясь пальцами за влажные коленки, потом — обнял себя руками, лишь бы не вздрагивать так откровенно, только сейчас он начал замерзать и от сквозняка, гулявшего в воздухе, пропитанного нашатырём, и от мороза, который сковал его сердце, стиснул своими колючими пальцами. — Я... — Как? — повторил монолитно отец. — Как вы оказались возле той реки? Вы же должны были быть на празднике! Зачем ты повёл его туда, Юлиус? — он смотрел строго, он сдерживался, чтобы не закричать, глаза его были влажными, будто с них вот-вот могли сорваться скупые слёзы, а взгляд его тяжелел с каждой пройденной секундой. — Юлиус, зачем?.. — Господин Флорентин, — заговорила Хезер, а у самой — тоже слёзы в глазах. — Это всё я. — Нет, — прохрипел Юлиус, с трудом, с большим усилием, горло его будто сдавливали тисками, оно болело, он хотел только одного — умереть самому, чтобы не стоять здесь, перед отцом, умереть, чтобы вместо Эрика лежать неподвижно на столе, умереть — чтобы больше не быть сплошным разочарованием. Эрик обязан был выжить. Он ведь не мог... не мог умереть. — Я повёл его туда, мы играли в прятки... и... и... он прыгнул... я не знаю, что произошло, он просто в какой-то момент... — Он прыгнул в реку? — отец смотрел на Юлиуса холодно, давно у него не было похожего выражения лица. В последний раз такое случилось, когда умерла бабушка от гангрены. Он был бледным, растерянным, подавленным и злым — злым на весь свет и на врачей включительно. — В реке что-то было, я так понимаю? — Ходили слухи, что... что... — Хезер не выдержала и всхлипнула, она стояла за спиной, но Юлиус был уверен, она тоже едва сдерживалась, чтобы не сорваться. Обняла его за плечи только сильнее — тёплая и сомневающаяся, безобидная и такая же беспомощная, как и он сам. Они старались не смотреть на стол, по которому на пол стекала тёмная кровь. — Там была статуя, наверное, господин Флорентин, статуя с копьём. Я думала, это всё байки, но... но... — Довольно, — отец заставил их разом замолчать. — Как ты это допустил, Юлиус? Ты ведь был за старшего, ты мог бы его остановить. Неужели ты ничего не смог сделать? — он явно хотел схватить Юлиуса за шиворот и хорошенько встряхнуть, он не обращал внимания ни на профессора Бинде, ни на его учеников — всё отошло на второй план. Его улыбки, его тёплые шутки, его чтение по вечерам и игра в шахматы в саду — это осталось в прошлом. Теперь перед Юлиусом стоял будто бы чужой человек, стискивавший зубы, чей голос срывался иногда на полукрик-полушёпот. — Почему? — Я... не успел... — выдавил из себя Юлиус, стараясь не смотреть на тело Эрика, который теперь лежал на столе так спокойно и мирно, будто спал, и только стекавшая со стола кровь напоминала ему о том, что у него теперь не было младшего брата. По его же вине. — Надеюсь, ты осознаёшь, что это только твоя вина, сынок, — сделав акцент на последнем слове, отец выдворил их в коридор, захлопнув дверь за собой. Они ещё долго слышали отдельные слова соболезнования, фразы, ещё шёпот, ещё бессильное «боже, за что же нам это?» Спустя пару минут из большого кабинета выскользнули студенты, как серебряные рыбки в своих врачебных халатах, они одаривали Юлиуса разными взглядами: одни смотрели на него с сожалением, другие — с вопросом, а третьи — старались на него не обращать внимания вовсе. — Ю, прости... — Хезер ткнулась носом в его влажный взъерошенный затылок. — Если бы я только... если бы моя магия работала, как обычная магия исцеления, мы могли бы... всё было бы по-другому... пожалуйста, не злись на меня, Ю... я... Юлиус отстранился и обернулся к Хезер лицом: она, стоявшая в изорванном платье, не отрывала взгляда от пола, белки её глаз до сих пор были красными от слёз, рукава подскочили вверх — и теперь на её руках стали заметны глазу старые царапины, раны и синяки. Он сделал шаг к ней и просто обнял — крепко и надёжно, они держались вместе, вместе стояли на краю пропасти, вместе слышали надменный хохот смерти, звеневший в их ушах — и хрипение, и видели последние взгляды Эрика, «страшно» в его мутневших от большой потери крови глазах. Больничная стерильность разъедала, светильники горели ровно и спокойно, будто мир просто шагал дальше, в новый день, позабыв о том, что кто-то лишился жизни этой чёрной вербной ночью. Миру, наверное, было глубоко всё равно — может, в начале времён и солнце останавливалось, как останавливается сердце при смерти, может, небо чернело среди бела дня, всё как дань памяти завершившейся жизни, но теперь каждые сутки умирали, как мухи, люди — столько людей, что, наверное, отмечать каждую гибель затмением солнца было бы невероятно затратно. Хезер не хотела отпускать Юлиуса, опустив на его плечо подбородок, лишь продолжала извиняться и всхлипывать, её слёзы пропитывали жёсткую ткань пиджака, ещё влажного. — Жаль, не существует заклятия, способного исправлять наши ошибки, — вздохнул Юлиус, проводя по ровной спине Хезер ладонью, — или хотя бы заклинания воскрешения... я бы... я бы всё исправил, если бы только знал его... — Ю, ты такой дурак, — шмыгнула носом Хезер, — мы ничего не можем сделать, и магия наша не всесильна, да и разве можно воскресить человека по-настоящему? — она отстранилась, заглядывая ему в глаза. — Давай... давай посидим немного, Ю? Весь оставшийся вечер Юлиус сидел в светло-сером холле больницы, на жёстком стуле, пытаясь оттереть ладони от застывшей крови Эрика. Всё никак не мог. Хезер примостилась подле него, придерживая за плечо, она шептала что-то на ухо, но её слова перекрывал сдавленный хрип, вырывавшийся изо рта Эрика. Он до сих пор чувствовал, как кровь брата обжигала его пальцы, помнил, как они зажимали рану, и в итоге зарылся пальцами в волосах, сжал крепко голову, опираясь локтями о колени — и смотрел перед собой долго, долго... Белый кафель размывался перед глазами, и только спустя несколько минут стало ясно, что это была пелена слёз, падавших капля за каплей вниз, на пол. Юлиус не всхлипывал, не причитал, он просто продолжал сдавливать виски с силой, затем вцепился в них ногтями до боли, лишь бы иссякли слёзы, которые, как майский дождь, сыпались и сыпались: «нельзя плакать», «это твоя вина, только твоя», «не надо было туда идти», «почему?». Он судорожно втянул воздух носом, подавив тихий всхлип, родившийся в его груди — и окончательно спрятал лицо в кровавые ладони, чтобы скрыться от мира, спрятаться от него, обмануть самого себя, что, если открыть глаза сейчас, Эрик будет живым и здоровым, будет тараторить про платья и капризничать, восклицать и искать чужого внимания — но глаза он по-прежнему держал закрытыми. Сидел на месте, совершенной пурпурной мгле, с чёрными звёздами от давления на глазницы. Не двигался. Даже не попытался встать и выбежать прочь из больницы, обласканной скорбящим лунным светом, словно тоже горевавшим о потере, только молча. Так же, как и Юлиус, у которого от чувств сдавило горло удавкой. Если бы его спросили тогда хоть что-то, он бы не смог выдавить из себя даже коротких «да» или «нет», он даже не покачал бы головой — так глубоко провалился во тьму, которая тепло шептала ему на ухо голосом Хезер: «Всё будет хорошо, Ю, всё правда будет хорошо, ты справишься». Справится? Юлиус сделал ещё один вдох, не открывая глаз — и позорнее всего было то, что он не знал, как бы показался на глаза матери, дедушки, тёти Айрис, отец и так всё знал, всё видел. Его потряхивало от страха. От этого страха у него тряслись колени и руки, а живот скручивало и кололо, в сердце же зияла огромная чёрная дыра — а может, оно было сплошь порезано, изуродовано... В холле воздух был горьким и холодным, как в морге или на кладбище зимой, возле заброшенной церкви; по белой плитке шаркали подошвами ещё врачи, студенты-медики, больные, несколько раз мимо них катились коляски с ранеными или тоже изуродованными жизнью иными способами. Даже магия времени, как пойманная канарейка, затихла, стучал по разуму обратный отсчёт секунд — шёл уже третий час, третий час жизни, в которой больше не будет улыбок и детских возмущений, смеха и фырканья. Мыслями Юлиус пытался накладывать на сердце швы — на страшные раны, от которых ему хотелось сгореть заживо или желать одного — утонуть или быть пронзённым копьём идиотской статуи на дне реки. Копьё. Кто бы мог подумать. Хезер гладила его по спине, но от её касаний не становилось теплее или спокойнее, наоборот, он, сжавшийся и не открывавший лица, чувствовал только отвращение к себе, страх и снова отвращение. В его голове звенело «Юль!» снова и снова, словно Эрик сидел совсем рядом... Когда же его схватили за ворот и резко потянули вверх, он даже не стал сопротивляться. Он поднял голову. — Эрик мёртв? — это был единственный вопрос, который задала ему мать, и он, смотря прямо в её штормовые голубые глаза, сжался ещё сильнее, когда вместо крика, вместо пощёчин, ударов, любого срыва — он просто услышал: — Ясно. — Ясно? — Юлиус потерял все слова разом. — Мама, я... — Когда вернёшься домой, собери все свои вещи и уходи, я больше не хочу видеть тебя у себя в доме, — она смотрела прямо ему в лицо, поджимая в отвращении губы, на её руках были свежие окровавленные повязки. — Ты мне больше не сын, Юлиус. — Мама!.. — его голос сорвался. — Я всё сказала, — она отчеканила каждое слово, отпуская воротник его пиджака. — Убирайся и не показывайся мне на глаза. Юлиус оказался на полу, отчуждённо слушая стук острых материнских каблуков. Несколько секунд он пытался собраться, словно сломанная башня из детского конструктора, и взять себя в руки, но тело отказывалось ему подчиняться, пока Хезер не помогла. «Ты мне больше не сын» — заиграло шарманкой в его голове, тоскливой и злой шарманкой, что напоминала ему о крови и смерти, случившейся по его вине, по его халатности и глупости. Серые стены, казалось, слушали его скорбную тишину, которая застыла в его невыплаканных слезах, она поселилась у него под ногтями вместе с кровяными разводами на ладонях и предплечьях, на пиджаке и даже на туфлях — те до сих пор были влажными, иловыми, грязными. Следы от реки остались на начищенной белой плитке. От них с Хезер пахло гнилой водяной мельницей и горькой ржавчиной гнутых гвоздей. Больница слушала их и разглядывала, точно иностранцев, чужеземцев, затесавшихся среди чистокровных студентов из королевства Клевер, мелькавших с толстыми папками тут и там, спешивших по своим делам — некогда опаздывать, «зачёты завтра», «надеюсь, профессор Бинде сжалится над нами!» Юлиус долго стоял на месте, пытаясь уложить в голове всё, что навалилось на него, словно каменистый грязевой оползень: смерть, слова матери... Он закусил до крови губу и сделал попытку улыбнуться, когда краем глаза увидел, что Хезер до сих пор утирала слёзы — ей ведь тоже пришлось нелегко, наверняка вина давила на неё не меньше. Сидевшая рядом, она снова прильнула к нему, ища поддержки и утешения, ей явно было наплевать, что грязный влажный пиджак мог замарать её платье, и без того испорченное в край, положила голову ему на плечо и тяжело выдохнула. Юлиус всё ещё смотрел на свои ладони, почти не моргая, они болели, саднили, горели, все в крови, пока Хезер не тронула их, нашёптывая ему: «Ю, ты не виноват». Он нахмурился, хотел возразить, прекрасно помня ужас в голубых глазах — Эрик ведь не готов был умереть, ему исполнилось всего лишь шесть, боги... сжал кулаки, выдохнул. «Его больше нет, — он решился сказать это вслух, едва не подавившись от собственных слов, — Хезер, как же я теперь...» Выдержка окончательно покинула его, и слёзы бесконтрольно покатились из глаз, бежали вниз, вдоль носа, к воротнику, по шее, где могла бы тоже быть рваная рана от копья, оставались маленькими солёными озёрами на полу, ему хватало сил только извиняться: «Прости, Хезер, я просто... прости». Они больше не говорили, просто сидели на жёстких стульях, прижимаясь друг к другу, стирали слёзы, кусали губы, смотрели на высокую белую дверь, наводившую на них тихий страх — а когда дверь открылась, из неё выехала медицинская тележка с белым покрывалом, под которым лежал Эрик. Юлиуса замутило, его едва не стошнило, и он отвернулся, зажмурив сильнее глаза, стараясь прогнать из головы скрип маленьких колёс. Мать и отец двигались за ней, практически не переглядываясь, оба бледные, с каменными лицами, поджатыми губами и пустыми взглядами, у отца дрожали руки, а мать играла желваками и лишь единожды смахнула резко слезу, будто то была вовсе не слеза, а так — мошка, надоедливая мошка. На своего старшего сына они даже не бросили взгляда, только переговаривались на новозвёздном наречии — о трагедии, о гробах, надгробных камнях и похоронах. Остался только больничный свет, шелест страниц, скрип перьев по бумаге, запах травяных настоек и едких мазей. Хезер тоже не стала смотреть в их сторону, лишь продолжала утешать своим мягким голосом: «Они тебя простят, просто дай им время, Ю, они тебя всё равно любят». Юлиус знал, что это не так — не простят, никогда не простят, а если впустят в дом — то лишь из-за кровных уз и чтобы избавиться от ненужных слухов по всей столице. Любовь есть любовь, но от вины ему не оттереться. Никогда. Он двинулся немного в сторону, отстранившись всё-таки от тепла и сочувствия, потом же услышал тяжёлые шаги дальше по коридору, вверх по лестнице, после чего заметил до боли знакомую фигуру в костюме для верховой езды. Это был дедушка Эрнан, пригладивший свои волосы, идеальные даже после долгой поездки на лошади. Он шёл строго в их сторону, и Юлиус опустил взгляд на его сапоги и шпоры — только бы не встретиться с осуждением и в его глазах. Хезер поправила обезображенное платье, пригладила остатки юбки, тронула жёсткие локоны, рассматривая уже носки своих туфель на каблучке. От дедушки пахло железом и дымом. Он остановился напротив стула и окинул быстрым взглядом испорченный синий пиджак с полнейшим безразличием, поморщился — должно быть, тоже почувствовал зловоние застоявшегося рукава реки, где умирала водяная мельница, — и не говорил ни слова до тех пор, пока Юлиус сам не осмелился поднять на него глаза. Затем, коротко кивнув, протянул ему свою жилистую руку вверх ладонью; на большом его пальце появился большой грубый шрам. — Идём, — сказал дедушка Эрнан, нахмурив кустистые седые брови, — здесь нам больше нечего делать, — он смотрел на Юлиуса без презрения и почти без разочарования, это был его самый обычный взгляд, колючий и тяжёлый, но не осуждающий. — Ты меня услышал, внук? — Эрик... — Юлиус едва сдержал всхлип, не решаясь взять дедушку Эрнана за руку. — Я уже всё знаю, — дедушка коротко кивнул и коротко кивнул: — Идём. — А Хезер?.. — Юлиус взглянул на неё, притихшую и задумчивую, которая рассматривала горшок с увядающей геранью, счастливый цветок. — Её родители знают, что она здесь? — Уже давно, — кивнул дедушка, и после этого в коридоре появился Альберт, не менее хмурый, чем надвигавшаяся песчаная буря, готовая засыпать всё жгучим песком, создать дюны и похоронить под собой путников. — Её отец уже обо всём знает. Юлиус обменялся с Хезер последним взглядом — её глаза напоминали два озера, переполненных водой после половодья, когда снег растаял и льды тронулись с места. «Прости», — она опять шевельнула губами едва-едва, и Юлиус ответил ей тоже одними губами: «Ты не виновата», — но где-то глубоко-глубоко внутри жили злые искорки: «Если бы не её прихоть, — нашёптывали они, — ничего бы не произошло, виновата она!» Он уже шёл по коридору, сжимая и разжимая кулаки, а потом резко ударил себя по щеке: нет, вся вина на нём, только на нём — не Хезер не смогла удержать Эрика от того прыжка, поэтому злобу, грязную и позорную, он сам в себе раздавил, вырвал с корнем, боролся с ней, как с лесным пожаром в сухостое, владея лишь ведром с речной водой. Зато отважно. У него больше не находилось сил ни на улыбки, ни на долгие разговоры. Они утомляли и угнетали его. Ноша давила на его спину, как каменная колонна весом в несколько тонн, а под ногами податливо расступались зыбучие пески лишь для того, чтобы проглотить уже целиком. Плыли коридоры, плыли двери, таблички, резкий нашатырь и белые халаты — в больнице не было места трауру, а если и было — всего на секунду. Медицинская тележка с... та медицинская тележка уже давно проехала дальше, а в ушах до сих пор скрипели её колёсики, перешёптывались родители, качал головой профессор Бинде, слегка потрёпанный после разговора с Хельгой Новахроно: он начал даже нервно дёргать указательным пальцем — тем самым, который ему чуть не откусили во время военного столкновения. У него был крякающий смех и взгляды-колючки. На очередном повороте Юлиус почувствовал слабость в коленях, но устоял на месте, зажмурился, снова захватил ртом воздух, точно больной астмой, в его глазах двоилось, всё вокруг было мутным из-за пелены, застилавшей глаза до сих пор. Дедушка Эрнан перехватил его под локоть и потянул за собой, не позволяя развалиться прямо там, на виду у прохожих — а вокруг были все: больные, студенты, лекари, — и все они знали семью Новахроно. Коридоры. Столько коридоров. Кабинеты. Операционные. Молчаливые уборщики, мывшие пол, бросали недобрые взгляды на следы, остававшиеся после испорченных праздничных туфель; тряпки, запах чистящих средств, мыла. «Боже правый, я ведь только недавно всё здесь убрала! — в сердцах воскликнула одна из черновых рабочих. — Господин, следили бы вы за своим отроком!» — «Не тебе указывать, за кем я должен следить, — ровно сказал дедушка, даже не задумываясь, — чернь». От последнего слова та быстро потупила тёмные глазки в пол, буркнула нечёткое «извиняюсь, страшно, милсдарь, извиняюсь» и скрылась с каталкой и мётлами за другим поворотом. Юлиус шёл молча, лишний раз не поднимая взгляда вверх, едва поспевал за дедушкой, который двигался в своём особом темпе, когда не хотел задерживаться где-то надолго. Они покинули больницу, когда ночь ещё правила миром, точно чёрная всевидящая паучиха; Тритон, привязанный к коновязи, переминался нетерпеливо с ноги на ногу, обнюхивая тёплую воду в уличной поилке и дёргая иногда ноздрями, фыркая. Дедушка бросил короткое: «Садись» — и Юлиус, не сразу сообразив, вопросительно взглянул на него, ожидая, что на него накричат до звона в ушах, но вместо крика услышал тяжёлый вздох и пояснение: «На Тритона садись, внук, а не смотри на меня, у нас не так много времени». Было ещё три часа ночи, шла первая минута, столицу ещё разглядывали звёзды и луна — небо плыло, вспыхивали белые чёрточки падавших космических осколков, заревом горели главные улицы. Где-то на главной площади уже стояли палатки с будущими городскими развлечениями, коробки с салютами осторожно расставляли то тут, то там... а ещё, помимо фестиваля, в то же время праздновали день рождения короля магов и самого короля: так вышло, что оба родились в один день с разницей всего в пару часов. Вальтер Чёрная Буря любил большие торжества. Знамёна королевства Клевер гордо висели на столбах, газовые фонари работали без перебоев, пылали светлячками среди столичной сонной тьмы, которая переползала от района к району, бродила там с бездомными собаками и кошками, пряталась в переулках, вздымалась дымком вверх, из труб домов, и вздыхала тысячами вздохов просадивших всё своё состояние игроков. Столица пахла хмелем и шалфеем, мятой и чуть-чуть — лавандой, она опьяняла, она смеялась, вооружённая джентльменскими клубами, ночлежками и гостиницами более высоких стандартов, пивнушками и ресторанами, навешивала на людей долги и проигрыши, а следом за ними — удачные сделки и удобные договорённости. Столица королевства Клевер всегда была двуликим щёголем — вечно в костюме, с красочным галстуком и разными носками; иногда в его руках была трость, а иногда — бутылка пряного вина. Юлиус медленно сел в седло, на переднюю его часть, за ним устроился уже сам дедушка, отвязавший Тритона, и покрепче взялся за повод, мягко посылая жеребца вперёд. Под цоканье копыт они двинулись по улицам, едва-едва тронутым светом. Людей в канун празднований ещё было достаточно, они высыпались хлопьями наружу, под открытое небо: одни, покачиваясь, направлялись по домам, другие — выходили, чтобы глотнуть свежего воздуха, третьи — чтобы прицепиться к тем или другим, лишь бы ещё выпить «по-дружески». Многие из них недоверчиво косились на Тритона, пока по другой стороне улицы не проехал чёрный с узорами экипаж, а в небе изредка парили чародеи на мётлах; ближе к району трущоб появлялись грузчики, маленькие палатки с шарлатанами-предсказателями, таверны становились менее солидными, запахи дорогих духов сменились на рыбно-потное зловоние — Юлиус даже невольно наморщил нос от резкого контраста. Камень сменялся на древесину. Дома начинали расти один на одном, паразитировать друг на друге, точно плесень; собаки и серые крысы рылись в мусоре, шуршали в объедках, грызли кости, мухи жужжали над мусорными кучами и переполненными баками, из пары вскрытых люков вылетал канализационный дух. По этим местам редко ездили знатные господа, но и у них была своя достопримечательность — таверна «Смеющаяся крыса». Лучшее место в трущобах, куда приходили работяги, от кожевников до прачек, чтобы выкурить косяк дешёвых сигарет, выпить забродившего пива и, возможно, заночевать на втором этаже, где клопов было поменьше, чем в родных плесневых подгнивавших домах, в которых они снимали комнаты. Юлиус тайком однажды забегал туда, пока его и его друзей не вытянули чуть ли не за уши на улицу с грозным: «Такой шпане здесь не место, брысь, проглоты!» Квартал сменялся кварталом, вывески мельчали, бездомных становилось больше, они тяжело кашляли, сидели на земле с плошками для грошей, а дедушка Эрнан всё молчал, будто ожидал, что не он заговорит первым. Тритон уже промчался дальше, вниз по столичному холму, и двинулся вдоль реки, которая вела к Травяному Валу, а дальше — к особняку. Подобными извилистыми путями в столицу ходили воры и контрабандисты, сбывали украденное, клепали поддельные документы, обживали теневые районы — и вертелись деньги: деньги — на собачьи бои, деньги — на бои без правил, деньги — на вечера и встречи. Огни столицы уже были за спиной. — Я виноват, — прошелестел Юлиус, держась за седло, — если бы я только смог воспользоваться заклинанием тогда, я бы смог выиграть ему немного времени, вместо этого магия сработала, только когда я очистил его костюм от муки. Какая глупость... — Она бы в любом случае у тебя не сработала, внук, — заговорил дедушка, позволяя Тритону пуститься в лёгкий галоп. — Без гримуара ты бы не смог ничего сделать, даже если бы магия поддалась. Тебе ещё далеко до пятнадцати — только в пятнадцать ты начнёшь раскрываться как маг времени, а пока ты можешь пользоваться лишь простейшими трюками. Я не буду тебя утешать, это не имеет смысла, однако вот что я тебе скажу, — он молчал несколько мгновений, ветер свистел в ушах. — Жизнь и смерть — это одна большая лотерея, внук, которую ты изменить не в силах, у неё есть свои правила, и спорить с ними бывает бесполезно: всё зависит лишь от того, какой тебе достался билет. — Ты не будешь меня винить? — Юлиус хотел обернуться. — Я ведь... — Ты слышал, что тебе сказала мать: надо собрать все необходимые вещи, а дальше будем думать, — у дедушки Эрнана тон напоминал мартовский ветерок, не холодный и не тёплый, в него он не вкладывал ни злости, ни огорчения, только привычную строгость. — Может, невестке и просто отказаться от собственного сына из-за несчастного случая, но я от своего внука отказываться не собираюсь, — он цокнул языком, когда Тритон перескочил внезапно неожиданную кочку, седельная сумка загремела. — В доме тебе лучше не появляться, чтобы не дёргать тигра за усы лишний раз. — Дедушка, — он запнулся, — куда же я... — Поживёшь у Скайхартов, — дедушка за спиной прокашлялся, — они согласились тебя приютить на время. — Пожить у Хезер?.. — Юлиус сморгнул слёзы. — А мама?.. — Она остынет, — ответил дедушка, — со временем, отец твой тоже отойдёт рано или поздно, пусть общение ваше и не будет прежним, — он снова помолчал. — Сейчас куда более важно то, что проход к Птичьему холму открыт впервые за последние несколько месяцев, и нам нельзя упустить этот шанс, внук, — дедушка приостановил Тритона, чтобы тот перешёл на рысь, когда они переходили ручей, где пару месяцев назад смыло мост; брызги летели во все стороны, точно комары. Квакали в зелени лягушки. — Почему Птичий холм так важен? — спросил Юлиус, хотя до сих пор не мог отделаться от образа брата, лежавшего в луже собственной крови, с померкшим взглядом и рваной раной на горле. — Он может... чем он может помочь? — Поможет тебе поработать над стабильностью твоей магии, чтобы не было ни сильных хаотичных всплесков, ни слабых волн, когда ты можешь двигать разве что стрелки на часах, — дедушка до сих пор пах железом, битвой. — В магической зоне у тебя не будет выбора, кроме как сосредоточиться на своей магии. — Я буду там один? — Юлиус сильнее вцепился в рожок на седле, когда Тритон особенно резко перескочил длинную старую лужу. — Один ты там скорее погибнешь, чем станешь сильнее, — дедушка сильнее сжал тонкий повод. — Нет, с тобой будет Айрис, и ваши тренировки будут длиться около недели, пока Птичий холм опять не замкнётся. — Дедушка, а почему не ты будешь меня тренировать? — Юлиус смотрел на чёрную песчаную дорогу, на осколки разбитых бутылок в стороне, которые отражали лунный свет. — Айрис лучше меня чувствует колебания магии в чародеях, а потому она с большей вероятностью выявит причину нестабильности твоей магии, иными словами, отыщет аномалию, — он дал Тритону немного свободы, и тот, довольный, ускорился, не сходя с тёмной дороги, его галоп был мягким, лёгким, копыта лишь едва-едва касались земли. Таким темпом они прибыли бы быстрее любого экипажа. — Когда мы будем в особняке, возьми с собой всё необходимое: помни, ты не появишься там ближайшее время, это совершенно точно: твоя мать — дама с причудами, может натворить глупостей в пылу. — Хорошо, — обронил Юлиус, когда они съехали на знакомую тропу, а по ней, разъезженной колёсами повозок, ехать было около двух часов, полтора часа — если загонять лошадь. — Значит, мне нужно взять с собой... тёплую одежду... мой... да... ​ Особняк с грушевым садом встретил их мирным треском кузнечиков и сверчков; весь в белом, он хранил торжественное молчание, закутанный в звёздную ночь, садовники давно разошлись по своим комнатам в домике для слуг на самом отшибе, слуги не бегали с выстиранными вещами, не вешали их, не выбивали ковры — но всё целиком выглядело по-прежнему, будто за эти несколько часов ничего не поменялось. Они подъехали к конюшне, где из денника выглядывала породистая морда кобылы-паломино, золотистой, молодой, которой исполнилось всего пять лет: её любила Гвен, заплетала её чёлку в короткую косичку, расчёсывала, холила и лелеяла, тому же учила и молодого господина, пусть и не открыто. Искра — такую кличку она носила. Тёмные, почти чёрные, глаза её смотрели на Тритона и дедушку с любопытством; кобыла ожидала, когда оседлают и её. Юлиус, соскочивший с седла, двинулся прямо в особняк торопливым шагом — таким торопливым, что он даже не обращал внимания на вычищенные до блеска коридоры, комнаты за комнатами, картины, тюль, золотые кисточки, кресла, антикварную шахматную доску... а дальше лестница, винтовая, она вела на второй этаж, который целиком был занят спальнями — хозяйскими и гостевыми, там же находилась ванная комната с керамической ванной, туалетным столиком и шкафами с мылом и маслами, морской солью... Дом. Дом, каждый заворот, каждый угол которого напоминал о резком «убирайся», об узах, обрубленных так грубо и так глупо, что сердце разрывалось на части: черти тянули его в разные стороны, кололи вилами, а ангелы сшивали разломы швами — бесконечная игра боли и принятия. Перед глазами до сих пор горел ледяным синим огнём материнский взгляд, он ошпаривал, а слова плетями рассекали грудь и спину. Больно. Юлиус, погружённый с головой в свои мысли, быстро открыл дверь в спальню и застыл на пороге. Перед ним было две кровати — заправленных и чистых, возле одной стоял большой шкаф и рабочий стол с гигантской книгой мод — новое издание. От Эрика на стене остались совершенно детские эскизы, на прикроватной тумбочке лежали акварельные краски, почти пустые, большой альбом, кисти, карандаши разной твёрдости, на открытой вешалке, как в гримерной, висели костюмы, подтяжки, галстуки, штаны — вещи, носимые с особой осторожностью. Юлиус едва сдержался, чтобы вновь не раскиснуть и не опуститься бессильно на пол, как размазня. Кровь на его руках до сих пор стягивала кожу бордовой плёнкой; он весь дрожал, будто замёрз, стоило ему взглянуть в угол комнаты, принадлежавший Эрику: этого хватало, чтобы у него дрожали коленки и пальцы не слушались. Зажившая рана на шее отзывалась странной тянувшей болью и виной — если бы у Хезер хватило духа, не Эрик бы лежал на той медицинской тележке, не нос Эрика бы утыкался в белую больничную ткань, не его бы судьба оборвалась, не его бы творческие пальцы охладели и не его пульс пропал бы с запястья, как затихшая в человеческих руках пташка. Даже стены, казалось, наблюдали за ним с осуждением, а окна и вовсе скалились, ощерились, словно гончие псы, почуявшие запах крови. Их комната впервые так неестественно молчала. Обычно воздух звенел от вечного заливистого смеха, шуршали карандаши по бумаге, шелестели страницы, иногда тянулись странные песни, мычание, «м-м-м», которые начинались с утра пораньше, потом же возобновлялись ближе к вечеру, после сытного ужина. Няньки заходили на их территорию, но редко переставляли вещи — только таскали с полок чертежи для вязания время от времени. Юлиус залез в свой шкаф, вытряхивая из него одежду, куртку, перчатки — всё, что могло пригодится на Птичьем холме, запихал всё вместе со своим новым дневником в наплечный мешок, сменил туфли на тёплые сапоги, накинул куртку на плечи и в последний раз бросил взгляд на пустую кровать. Он выскочил из дома как ошпаренный, пока дедушка седлал его лошадь, проверял каждый ремень, подпругу, уздечку — всё доводил до идеала, как в больших руководствах по выездке. Искра часто прикрывала глаза, встряхивала головой, щёлкала зубами о трензель. — Мы не полетим? — удивился Юлиус, погладив морду Искры, тяжело вздохнувшей. — Нет, на лошадях будет проще, а метла может и подвести, когда мы будем у Птичьего холма, — дедушка Эрнан проверил ремни со стременами, затянул и их. — Ты всё забрал, что тебе необходимо будет первое время? — Да, дедушка, — Юлиус поправил лямки наплечного мешка. — Я правда буду жить у Хезер? — уточнил он, когда они, уже верхом, поехали к выходу из грушевого белого сада. — Истинно так, — дедушка подогнал Тритона, чтобы тот перешёл с шага на лёгкую рысь. — Долго? — Юлиус тоже немного отпустил повод, давая Искре больше свободы. — Я бы не хотел... я ведь не доставлю им проблем своим присутствием? — Мы обо всём договорились с Альбертом, внук, — дедушка никогда не был многословным. — Спасибо, — Юлиус опустил глаза, он смотрел на дорогу, под копытами Искры. Их поглотил ближайший лес. Дорога шевелилась, трещали камни и ухали пролетавшие мимо редкие совы, тогда как небо начинало медленно светлеть, ведь там, наверху, выгорала ещё розовая луна, а на её место, с востока, космические руки, все в невидимых синих звёздах, поднимали золотую лампадку — солнце. Чёрно-пурпурное лицо вселенной наливалось румянцем, мягкими тонами, оранжевым, бронзовым, латунным, оно же улыбалось сизыми облачками, прикусывало до рассветной крови ещё бледные губы. Летучие мыши, смелые ночью, перестали носиться в воздухе вокруг особняка (они поселились где-то под крышей, целый выводок). Юлиус до сих пор чувствовал дрожь во всём теле, и пальцы его дёргались как в припадке, красные от крови, красные от крови... Он до сих пор был там, у реки, пытался сотворить заклинание, которое могло бы заживить страшную рану — и снова свет иссякал, синяя «перемотка», совсем детское заклятие, не поддалось, каждую секунду меркли голубые глаза — жизнь из них уходила, ускользала, так быстро, как бежала алая горячая кровь из порванной шеи. Искра тряхнула гривой и громко фыркнула, выводя его из того момента, вытягивая оттуда кое-как, с животным бессилием и недоумением. Повод в руках уже стал тёплым, наплечный мешок до сих пор тянул назад, а слёзы иссякли, им на замену пришли тихие всхлипы, беспомощные. Ветер обжигал щёки. Дедушка впереди двигался дальше, углублялся сначала в древний ельник с влажным моховым ковром и муравейниками, затем снова выбился в смешанный лес, пока не выехал и вовсе на поля, где тихо пищали полёвки. Высокая трава доходила до конских боков, щекотала щиколотки, и Юлиус продолжал ехать, освещённый первыми брызгами света. Он чувствовал нужду поговорить. Теперь ему это было нужно, лишь бы не молчать, лишь бы услышать хоть слово, потому что иначе он будет снова возвращаться к тому берегу, к лужам крови и к хрипению, последним попыткам цепляться за жизнь. — Дедушка, — прошептал Юлиус, и дедушка слегка повернул голову, давая ему понять, что был весь во внимании. — Что мне делать? Я во всём виноват. Мне хочется лечь и умереть на месте. Может быть, если бы умер я, было бы лучше. — На твоём месте я бы не звал смерть, внук, — дедушка сильнее сжал повод, — она может и вернуться, у неё крайне чуткий слух. — Но это ведь правда, — севшим голосом продолжил Юлиус, — мама любит Эрика больше меня. — Твоя мать — женщина суровая, внук, и многое, что она делает, непонятно ни мне, ни твоему отцу, — он помолчал. — Тебе придётся просто привыкнуть к тому, что у тебя больше нет брата. Ты ничего уже не изменишь, но Хельга до конца своих дней будет тебе об этом напоминать, — они переехали широкий ручей, уходивший в сторону от реки. — Я не могу, — Юлиус сгорбился в седле, — я во всём виноват, дедушка. — Брать на себя вину за всё — это твоя плохая черта, внук, — дедушка покачал головой, — так и сойти с ума недолго, особенно если последствия так же ужасны, как и... нынешнее несчастье. Ты не в силах изменить многое, такова жизнь. Тебе следует оставлять прошлое в прошлом, иначе это тебя сломает. — Если бы я был сильнее... — Юлиус подал голос после короткой паузы. — В свои восемь? — вздохнул дедушка. — Ты вряд ли мог что-то изменить, — он дождался абсолютной тишины и сменил резко тему: — Ты станешь рыцарем-чародеем через семь лет, внук, и за это время ты должен будешь справиться с твоей главной проблемой. Ты обязан попасть в отряд Стеклянных облаков, у меня там до сих пор остались связи. — Почему? — Юлиус подогнал Искру, чтобы поравняться с дедушкой. — Потому что этот отряд — лучший. С нашей репутацией ты не должен показать себя хуже. В конце концов, я был капитаном Стеклянных облаков долгое время, твоя мать — капитан Стальных грифов, твой отец — тоже рыцарь-чародей из Стеклянных облаков; моя сестра была учителем многих рыцарей-чародеев, хотя сама числилась в отряде Серых оленей лишь формально. Тебе нельзя опозориться на глазах у всей столицы, — дедушка цокнул языком, когда Тритон прижал уши, заметив прошмыгнувшего по тропинке зайца. — Мы слишком долго были в числе лучших, чтобы теперь снова опуститься на дно. Это недопустимо. — Я... — Юлиус сморгнул слёзы, — да, ты прав, дедушка, это недопустимо. — Когда ты станешь рыцарем-чародеем, многое для тебя изменится, — повторил дедушка с ровной интонацией. — Многие принципы придётся пересматривать и переоценивать, например, ценность человеческой жизни, иначе невозможно взобраться высоко. — Все жизни равны? — предположил Юлиус. — Нет, — дедушка ответил резко, — жизни знати и королевской семьи — превыше всего. — А как же обычные люди? — спросил Юлиус, когда они проехали каменные руины старой церкви, на крыше которой росли молодые берёзки, колокольня съехала вбок, а часы остановились на семи тридцати. — Разве они не важны? — Ты считаешь, что обычный крестьянин равен лорду? — едва ли не c насмешкой поинтересовался дедушка. — В самом деле? — Я не... — Юлиус снова не поднимал глаз, — нет, наверное. Когда они переезжали через второй широкий ручей с каменистым дном, брызги летели вверх из-под серых копыт, журчала вода, а потревоженные стрекозы взмывали вверх с треском своих прозрачных крыльев. Искра всё качала головой и недовольно фыркала, её светлая грива напоминала серебряный шёлк, расчёсанная и ухоженная. Тихо поскрипывало седло на её изящной спине. Тритон же мчался без остановки: дедушка будто знал этот путь как свои пять пальцев, знал каждый поворот, каждую лужу, каждый куст и дерево, несмотря на то, что дикие тропинки из раза в раз завязывались в узлы, разбегались заячьими дорожками, уходили вглубь леса, затем вновь объединялись. Крапива, львиный зев, россыпи фиолетовой медуницы — травы буйствовали впереди и по бокам, они давно не чувствовали человеческих ладоней, не видели плетёных корзинок и не слышали деревенских песен. Во всей округе жилых посёлков не было, как не было и обработанных полей, пшеницы или ржи, картофеля или капусты. Столица давно перестала маячить позади, мили скрывали её за голубовато-зелёной ширмой, но Юлиус до сих пор не мог отделаться от вязкого чувства в груди: где-то там готовили маленький гроб для его младшего брата, а он пытался смириться с собственной виной, которая разъедала его не хуже серной кислоты, выжигала глаза... но всё никак не мог. В голове до сих пор звучало призывное «Юль!», заставлявшее его опускать плечи и уходить в себя ещё глубже. Путь действительно длился около двух часов. К тому моменту горизонт уже успел просветлеть, будто утренний костёл, в котором звучал единый голос церковного хора, в особых светлых одеждах; деревья, в основном древние липы и дубки со сморщенной корой, обменивались сплетнями и посланиями на языке шелеста, все наряженные в малахитовую зелень и обласканные майскими тёплыми ветрами, которые вели по насыщенной синеве массивные караваны облаков. Иногда, прямо из земли, тут и там, торчали древние, обросшие рыжим нездоровым мхом колонны, точно штыри, ещё стены, фундаменты, столбы и булыжники с подписями на древнем наречии, на предшественнике современного языка королевства Клевер. Эти места редко посещали. Дороги раздробило жестокое время, их забрала обратно природа, протискивая между камнями лопухи и подорожники, изредка — одуванчики, ландыши же росли в тени. Сменялись однотипные пейзажи: всё зелень, зелень, бурелом, запутанные кудри шелковиц, одиноких верб, склонившихся к другому изгибу ручья. Тритон, ранее летевший обсидиановой стрелой вперёд, сбавил темп. Искра тоже перешла со своего грациозного галопа на рысцу, подозрительно ворочая головой время от времени. Даже здесь воздух напитывался магией. Только не было искр или красочных всполохов, лишь пахло молниями, ударявшими по земле серебряными плетями, и озоном. Пряталась среди ветвей горихвостка. Сонный Юлиус сквозь щёлочки прикрытых глаз наблюдал за малиновым солнцем, выплывавшим из-за лиловой полосы холма, на который вела перерытая кротами дорожка с сочной травой и большими валунами, покрытыми зелёным налётом. Здесь совсем недавно прошёл дождь. Он ещё остался на цветочных лепестках, на дорожных камнях и земле, его дух висел туманными знамёнами между стволами сосен и поднимался всё выше, выше, тёк белёсыми сливками над клевером прямо в небеса, чтобы слиться с сизыми тучками и раствориться в них ослепительным сахаром. Рыжие белки высовывали свои любопытные носики из квартир внутри крепких стволов деревьев и трещали что-то друг другу, наверное, они передавали одно-единственное слово — «люди», и снова прятались. Добравшись до самой верхушки, Юлиус вдруг поёжился. Перед ним появился очевидный барьер, отделявший май от бесконечной зимы, так много снега... Дедушка, надевший свёрнутую на седле куртку, кивнул ему и, пришпорив Тритона, скрылся за прозрачной стеной, которая сдерживала холод и белизну. Искра тревожно переступила с ноги на ногу, завертелась на месте, почти подала голос, потревожив трясогузок, бегавших позади, пока не услышала успокаивающий шёпот своего наездника: «Тише, девочка, тише, я тоже ничего не понимаю, но с нами всё... всё будет хорошо, поехали». Она фыркнула что-то в ответ, остановилась, повела ушами, замерла на несколько секунд. Юлиус похлопал её по шее и послал немного вперёд, едва притронувшись ногами к гладким начищенным бокам. Когда они миновали черту, ослепительный декабрь поцеловал его в щёки морозными губами до красноты. Искра вновь взволнованно дёрнулась из-за шума со всех сторон и давления, от которого загудела голова. Она едва не начала брыкаться, но потом быстро угомонилась, лишь раздула ноздри и стала ворочать ушами, щурить тёмные глаза, осматриваться по сторонам. Тритон даже не шелохнулся, слушая твёрдую руку дедушки, который выждал момент и продолжил свой намеченный путь, будто бывал здесь чаще, чем дома. Они ехали ровненько, не дрожали, не сходили с дороги, несмотря на порывы слепящей метели. Искра щипнула крепкий ремень, который опоясывал её грудь, но позже перестала и успокоилась, когда Юлиус опять похлопал её по шее: «Всё хорошо, девочка, хорошо». Она прислушалась к его тихому голосу и почти облегчённо выдохнула, продолжая подъём. Холм становился круче, сугробы хрустели под копытами: по сторонам стали вырастать деревянные тёмные постройки, либо заброшенные фермы, либо амбары, либо простые хижины. Они проехали старый знак «Верховье». Даже небеса здесь казались белыми, словно бы покрывало, которым укрывали покойников, и метель била, била в лицо; снегом занесло многие первые этажи — по самые двери и окна. Под ветхими навесами стояли собранные тележки с сундуками и кипами одежды. Сквозь белый мрак прорезалась маленькая часовня с рабочими большими часами и витражами — ровно восемь утра. Юлиус хотел крикнуть: «Дедушка, это и есть Птичий холм? Куда мы едем?» — но остановил себя, когда заметил маленькую деревянную избушку, в которой горел свет. Возле неё стояла знакомая чубарая лошадь — лошадь тёти Айрис. Дедушка спешился рядом, привязывая Тритона к коновязи, и обернулся назад со строгим взглядом из-под нависавших бровей. Подъехав к укрытию, Юлиус последовал его примеру, привязал Искру и опустил взгляд вниз, на носки своих тёмных сапожек. Ни слова. Только громкий стук. Трижды. За дверью завозились, послышался щелчок замка, после чего на пороге возникла тётя Айрис, уже в своей рабочей одежде: в тёмных брюках, в жилете и в чёрной рубахе с выбитым на ней изображением маленького павлина и дутыми рукавами (возможно, это была всё же блуза, Эрик сказал бы точно...), на ногах — грубые рабочие сапоги, без шпор, на руках — перчатки без пальцев, тёмно-красные волосы она убрала в пышную косу, а гримуар висел на её простом кожаном поясе с цепочками. За её спиной дымился котелок над огнём, в котором что-то варилось. Пахло белыми грибами с курицей. На тёплых деревянных стенах, подбитых старой серой ватой и тряпками, висели вместо картин страницы из какого-то большого магического справочника, влажные, они топорщились, чёрный текст слегка размылся; под ногами раскинулся ковёр — с мягким зелёным ворсом, на большом же камине пестрели безграмотные подписи и чёртики, рядом была древняя карта с десятками направлений, отметин, долиной рек и единственным красным словом «Опасно». Утренний свет затерялся где-то в снежной пурге, остался только ручной огонёк, с которым тени играли в прятки — растягивались и съёживались, прыгали со стен на пол, с пола на потолок... Самая бесполезная игра в хижине, где из мебели остались скамейки, стол, пара стульев и маленький домик с механической кукушкой, которая так ни разу и не выглянула из своего деревянного укрытия. Эрик был бы разочарован. «Ну вот, а я рассчитывал, что мы будем жить где-то... где-то, где есть хотя бы бельевой шкаф, — сказал бы он, тяжело вздыхая, — даже не порисуешь здесь толком, как жаль...» Юлиус опять вспомнил про него, опустив глаза вниз и стараясь не встречаться ни с кем взглядом — даже прикусил губу до крови, которая и без того саднила от мороза; он рассчитывал, что боль помогла бы ему отвлечься, но это было не так. Совесть грызла сердце: Хезер могла бы ценой его жизни спасти Эрика, но ничего не вышло. Не вышло, потому что они испугались, Юлиус испугался, когда из раны на шее начинала сочиться кровь... Тётя Айрис оглядела его с ног до головы, после чего приподняла за подбородок и проговорила строго: — Не раскисай, мямля, — она отстранилась, стряхивая с его волос снежинки, — в жизни бывает и не такое, нужно двигаться дальше. Думаешь, Эрик бы хотел, чтобы ты убивался по нему? — она поставила руки в боки, смотрела своими фиолетовыми фамильными глазами, пока дедушка вешал на гвоздик свою куртку. — Эрик... — Юлиус шмыгнул носом, он пытался справиться с пуговицами, — нет, наверное. — Вот и всё. Что случилось, то случилось, и даже не думай о том, мог ты сделать что-то или не мог — это только пустой звук, лишняя нервотрёпка. Если бы мы с твоим дедом убивались по каждому погибшему рыцарю-чародею, королевство давно бы уже лежало в руинах, ты понимаешь? — тётя Айрис помогла ему с верхними пуговицами. — Я отыщу такое заклинание, которое повернуло бы время вспять, — Юлиус помолчал, поднимая неуверенно глаза вверх, встречаясь взглядом с тётей Айрис, и та усмехнулась, потрепав его по волосам. — Наверняка такое существует, мы просто с ним не встречались. — Солнце моё, это всё глупости, — протянула она и вернулась к котелку. — Вы голодные? — Сестра, — вздохнул дедушка, — ты же знаешь, что твою стряпню есть невозможно. — К твоему счастью, брат, готовила это не я, — передразнила его тётя Айрис, пока Юлиус уселся на скамейке, в самом углу, где висел синий шёлковый платок с белым лотосом. От него пахло терпким ароматом магнолии. — Георг всё приготовил заранее, а мне осталось только его шедевр разогреть. Тебя же всегда устраивала стряпня моего мужа, м? — В таком случае, — дедушка прокашлялся, — ты определилась с типом тренировок? Мне ты об этом всегда сообщаешь в последнюю очередь, — он тоже приблизился к котелку, в котором бурлил их завтрак, и оценил его, поманив аромат к себе движением руки. — Знаю я лишь то, что мы с пользой проведём эту неделю на Птичьем Холме. — Не поверишь, братец, но у меня есть целый план, — тётя Айрис помешала похлёбку длинной деревянной ложкой, одной из десятков, которые торчали из её походной сумки. — Вообще я планировала всё на месяц, но кое-что пришлось урезать, что-то убрать, и в итоге получилось то, что получилось, — она добавила в котелок щепотку соли, — я уже встречалась с подобным. Нестабильность магии — весьма распространённая проблема, особенно среди знати. Тела попросту пытаются справиться с магией. Но у нас в роду есть и другая проблема — это ограничения, которые из поколения в поколение сдерживают потенциал магии времени. Тебе они известны не хуже меня, братец, но у Юлиуса, — она кивнула на Юлиуса, который тёр ладонь о ладонь, сидя на скамейке, — эти ограничения проявились агрессивнее. Думаю, в этом и проблема. — Ты хочешь ослабить ограничения Юлиуса сейчас? — дедушка не выглядел взволнованным, но брови всё равно приподнял — словно бы в удивлении. — Это физически невозможно пока, мой глупый брат, — ответила Айрис, как по носу щёлкнула. — Без гримуара ничего не выйдет, но у меня есть альтернатива. Благо Птичий Холм напитан магией от земли до небес. Стянув с себя куртку, Юлиус не подавал голоса, сжался в углу, пустым взглядом вновь рассматривая хижину: рисунки, шепчущие страницы о магических проклятиях, стол, стулья, квадратные окна со ставнями, без занавесок, на столе цвела керосиновая лампа, а возле каменного камина находилась высокая арка, которая вела в другую комнату или на лестницу. Пол был весь в дырах, под ногами скрипели старые половицы, прогибались иногда, сбоку, за столом, скрывался тёмный люк с ручкой из корабельной верёвки — он вёл в подвал. Тепло и холод воевали в воздухе: сквозняк проникал внутрь сквозь щёлочки, а жар исходил от огня, они сцепились друг с другом, точно бойцовские псы, только молча, без крови и визга. Юлиус спиной упёрся в стену, сжав скамейку пальцами, и несколько мгновений просто дышал — просто пытался забыть реку, кровь, всё. Не получалось. Он снова и снова мысленно возвращался туда. «Я не спас его», — билась в голове мысль, как в припадке, и ему хотелось от злости на самого себя выместить её на чём-то, на стене, на скамейке, на подушке — на чём угодно, но вместо этого он лишь сильнее сдавливал скамейку, занозив ладони, и в бессилии грыз нижнюю губу, которая уже оставляла кровавый привкус во рту, щипала и ныла. В сердце тоже разразилась пурга, белая-белая. От неё коченели руки, пальцы на ногах, и в груди было так неспокойно, так больно и неприятно, мысли же с гудением тысячи труб повторяли одно, как судьи: «Виновен, виновен, виновен». Холод побеждал слова тёти Айрис: да, магия не помогла бы, но если бы только можно было вернуть тот момент, ухватить Эрика за руку, за плечо, оттянуть его от края, пусть бы дулся и обижался, пусть, зато вернулся бы в особняк целым и невредимым. Если бы всё сложилось иначе... если бы... если бы... Юлиус рвано выдохнул, в ушах у него звенело, голова болела, но больше ни единой слезы не скатилось у него по щекам, море за глазной сетчаткой волновалось, но больше не пыталось вырваться наружу. Он смотрел, будто бы во сне, как тётя Айрис стала разливать похлёбку по мискам — всего их было три, три глиняных миски, — затем отвернулся, рассматривая грязное в потёках окно, в пятнах, с узором от мороза, смотрел на него долго, с таким же вниманием рассматривали в картинной галереи пейзажи и портреты, а не обычные старые стёкла. «Если бы умер я, всё было бы иначе, — повторяло эхо в голове из раза в раз, — у меня были бы тихие похороны, тесный гроб и камень с красивой эпитафией, написанной по совету госпожи Камиллы». А может, это был всего лишь сон?.. Кошмар?.. Мрачные мысли отступили, лишь когда тётя Айрис уже потрясла его за плечи. Она хмурила свои чёрные брови, опять поставив руки в боки — её тайная любимая поза. — Завтрак, — она указывала на стол, за которым уже сидел дедушка, вертя в руке серебряную ложку. — Я не голоден, — прошептал Юлиус, он в самом деле не хотел есть, — я хочу спать. — Спать будешь после еды, ничего не знаю, — она заставила его встать. — Садись за стол. — Тётя, я правда не хочу есть, — он попытался улыбнуться, — я устал немного. — Если ты не поешь сейчас, днём есть будет уже нечего, — Айрис продолжала хмуриться, в такие моменты она была похожа на дедушку: те же поджатые гордо губы, те же глаза, фиолетовые, вздёрнутый нос... — Чтобы свою порцию съел. Пока дедушка и тётя говорили о своём, Юлиус сидел за столом, помешивая ложкой наваристую похлёбку, в которой плавали кусочки курицы и белых грибов. На вкус она была чересчур перченой, с жёстким мясом и разваренными грибами, и проживала уже свою вторую жизнь, притащенная в эту хижину и только-только разогретая на огне; он ел без аппетита, ел только потому, что его заставили, а сам мечтал забиться в самый тёмный угол и не высовываться из него всю оставшуюся жизнь. Внутри что-то умерло, когда Эрика, с потускневшими голубыми глазами, накрыли белым покрывалом и увезли; для него уже колотили гроб — маленький, дорогой, а мама, не проронившая перед столицей ни единой слезы, вместе с угрюмым отцом организовывали пышные проводы, приглашали родственников из побочной ветви семьи, близких знакомых и носили в трауре одежду тёмных тонов, не трогая ни одной вещи в комнате своих сыновей: для них младший умер, а старший — лучше бы умер с ним. Юлиус поморщился, когда горький ком подкатил к его горлу, и отодвинул от себя тарелку, смотря на дальнюю стену, между брёвнами которой свисали клоки серой старой ваты и сена. Он сполз со стула, бросив короткое «спасибо», и, забрав свой наплечный мешок, прошёл через пустую арку с гнутой подковой над ней, едва не споткнулся о высокий порог, после чего, в рябой темноте, остановился в центре неизвестной комнаты. Белый свет пробегался только по изголовью старой кровати, на которой валялся тёмно-зелёный вещевой мешок, мешок дедушки. Вторая кровать напоминала первую, а по бокам находились ещё две: видимо, эта хижина принадлежала когда-то семье, состоявшей из четырёх человек. Юлиус невольно поёжился, пытаясь представить, почему они ушли, как ушли и другие жители «Верховья», оставив свои дома на милость мороза. Он опустился на бревенчатую маленькую кровать, стянув с себя сапожки, бросив наплечный мешок на пол, и перевернулся носом к тёмной шершавой стене, попытался заснуть прямо в одежде, на кровати с одним старым помятым матрасом, пружины которого упирались ему в бок. Он слышал голоса дедушки и тёти и, вместо того, чтобы попытаться заснуть, не смог сдержаться, весь сжался и закрыл лицо руками, тёр сухое лицо ладонями, щипал себя за руки, чтобы убедиться, что это был не кошмар. Не кошмар. В его груди закололо и руки похолодели от того, как отчётливо и ясно ему слышалось: «Юль!», — как чётко перед ним представал серый полосатый костюм, весь в муке, улыбка с щербинкой между зубами, как звенел смех в его ушах — как тогда, в замке семьи Скайхарт, когда Эрик был солнцем компании, вытворял трюки с золотом, или когда он восторженно разглядывал новый каталог платьев в цирке. Эрик, Эрик, Эрик... Он был постоянно рядом, не отходил ни на шаг, младший брат, которого он был обязан защищать и оберегать. Облажался даже в этом. Юлиус снова тёр нос рукавом своего пиджака, всхлипнул, зажал себе рот, стиснул зубы. Когда в комнату вошли дедушка и тётя, он бесцельно ковырял стену и свои ладони, в которые забились мелкие занозы от скамейки. Его никто не трогал. Вскоре выровнялось дыхание тёти и дедушки на соседних кроватях, они заснули, когда выла за стенами метель, ковыряла оконные рамы, это длилось, казалось, бесконечно, и белизна слепила. На тумбочках были тоже царапины и кривые подписи: «Джейк — дурак», «Кошка съела ласточек, ай-яя-яй», «А сегодня шёл снег, в июле! Боже правый, неужели и град пойдёт?», «Старая кляча померла, папа поедет в Травяной Вал за новой». Юлиус поднялся со своего матраса практически бесшумно, подцепил наплечный мешок за ручку и, поёживаясь, вернулся в первую комнату, где тлели в камине угольки. Сменив пиджак на синий свитер, он вытянул из неё свой личный дневник и новый карандаш, однако смог написать всего лишь одно слово: «Сегодня». Занёс карандаш для следующего слова, но не сумел его написать — просто смотрел на пустую страницу: в голове было тоже пусто и сердце затихло под рёбрами. Просидев так пару минут, он убрал дневник обратно, застегнул наплечный мешок, а сам уселся на корточки перед камином, разжёг его опять кое-как, подложив новые сухие дрова — огонёк ожил, заплясал, и дым потянулся в дымоход. В огне словно плясали демоны — алые, как кровь. До двух часов дня Юлиус провозился со сломанными часами, пока кукушка не ожила от прикосновений его магии, а непогода за окном — не отступила. Пурга ненадолго угомонилась, пропуская сквозь свою белую ширму лучи робкого солнца. Они белёсыми кляксами расплылись на полу. Сон заволок собой общую комнату, шурша тканью покрывал и вздыхая иногда, дедушка и тётя мирно дремали: один — после долгой дороги, от которой у него, наверное, ломило кости, а вторая — от всего остального, от уборки и практики с ледяными заклятиями. В этой хижине, ещё относительно крепкой, не водилось ни мух, ни пауков, даже мыши не перебегали из угла в угол на старом чердаке, один ветер свистел, шевелил страницы за спиной да разгонял запахи, оставшиеся после завтрака. Юлиус снова потянул ладони к пламени — но тепло отогревало лишь кожу, покрытую мурашками, но никак не душу. Он начал выковыривать из них занозы: с шипением вытащил парочку, а затем поёжился от сквозняка, лизнувшего спину даже сквозь колючий свитер. Его веки сами собой опустились, как опускаются тяжёлые цирковые занавесы перед следующим номером, а когда мир прояснился после короткой мягкой тьмы, было уже четыре часа десять минут и сорок восемь секунд. Дедушка и тётя о чём-то разговаривали в старой спальне, и Юлиус прислушался, чтобы отвлечься. Они говорили о войне. «Алмазное королевство подтягивает своих генералов к нашим землям, — говорил дедушка, в его голосе играла сталь, — ты сама всё видела: мы дали им бой вчера, потеряли пятерых, они — на одного больше. Необязательно быть гениальным аналитиком, чтобы осознать, что в их планах было занять город, видимо, шло в расчёт расстояние от столицы... но подкрепление пришло вовремя благодаря тому мальчишке, как же его звали...» — «Калеб? — предположила тётя. — Удивительно, что его вообще сунули на границы, но да, нам повезло, особенно после того, как какая-то крыса передала Алмазному Королевству о перегруппировке на границах». — «Да, Калеб, коммуникатор, который сообщил о подозрительной активности рядом с городом, — явно кивнул дедушка, — как бы ты сказала, сестра, мы показали им зубы, но надолго ли этого хватит?» — «Думаешь, будет всё-таки новая война? — тётя Айрис, должно быть, нахмурилась. — Мне казалось, прошлого раза им хватило, но, увы, как показывает опыт...» — «Сорок лет назад у них были, по крайней мере, причины — мы сами отобрали у них пару приграничных поселений, а теперь... — дедушка помолчал, — теперь, спустя столько лет, они захотели просто нас ослабить? Возможно, они действуют заодно со Звёздным королевством, но я бы не стал этого утверждать — пока».— «Заодно, братец, заодно: стали бы они тогда давить на нашего короля магов, чтобы тот начал распускать лишние отряды рыцарей-чародеев? — тётя Айрис фыркнула. — Конечно, Вальтер Чёрная Буря тоже не дурак: для вида говорит одно, но на деле может и сам цапнуть Алмазное Королевство как следует, и плевать он хотел на самом деле на наших островных аристократов...» — «Тебе всё равно не нравится его политика, — дедушка, наверное, потирал подбородок. — Ты бы поступила по-иному, наверняка, но на то мы и не аналитики, в нашей компетенции только обсуждать политику». — «Мне не нравится эта его манера стелиться перед Звёздными Лисами, — тётя Айрис складывала покрывало на кровати. — Я понимаю, что это всего-навсего игра, но...» — «Потише, сестра, иначе Юлиус может услышать». — «Пускай, — отмахнулась от него тётя Айрис, — у него всё равно голова забита не тем сейчас, да и о войне думать никогда не рано». Юлиус вцепился в колени и опустил взгляд на тлевшие угольки, оставшиеся в гнездовье камина. Он сидел так ещё какое-то время, пока его не окликнула тётя Айрис: — Ну и что ты сидишь тут, как капуста квашеная? — спросила она мягче обычного. — Собирайся, мы идём тренироваться в одно место, тебе оно может понравиться. — Почему? — Юлиус нерешительно поднял на неё глаза. — Магия, — протянула тётя Айрис, растрепав его жёсткие светлые волосы, — там её столько, солнце моё, что тебе оно запомнится по крайней мере на несколько лет вперёд. Птичий Холм или «Там, где жили эльфы», так его тоже называли в Верховье, пока магическая зона не дотянулась и до сюда. Знаешь, здесь ведь была цветущая деревня. — Я догадался, тётя, — кивнул Юлиус, опустив взгляд на свои ладони, и добавил совсем тихо: — Спасибо. — Что-что? — тётя Айрис повернулась к нему, натягивая военную куртку. — Говори громче. — Спасибо, — повторил Юлиус, утерев нос. — Вы ведь не обязаны со мной возиться. — Нельзя же, чтобы наследник семьи Новахроно сел в лужу, не правда ли? — тётя Айрис улыбнулась, почти оскалившись. — Иначе твой дедушка с меня не слезет. Будем работать всю неделю, пока у тебя не стабилизируется магия, иначе это принесёт проблемы не только тебе, но и всей семье, понимаешь? — Понимаю, — Юлиус кивнул, скользнув взглядом в сторону дедушки, который рассматривал страницы из справочника, по-прежнему висевшие на стенах хижины, дороже любых картин. — Мы правда начнём сегодня? — А ты хотел завтра? — продолжала скалиться тётя Айрис. — Будем учить тебя фокусам. Юлиус опять кивнул, накидывая куртку и застёгивая её наглухо, поправил фиолетовый шарфик Эрика на шее, после чего тётя Айрис, критично его оглядев, прищурилась, сунув руки в карманы, и вытянула оттуда карамельку, которую протянула вперёд на ладони с отчётливым выражением лица: «Не хочешь?» Он отрицательно качнул головой. Вместе они вышли на улицу, где гуляла вдалеке вьюга. Некоторые дома занесло по самую крышу белой зимней чешуёй в середине мая, из сугроба торчал высокий обледеневший указатель: «На север — Птичий Холм, на юго-восток — Травяной Вал, на юго-запад — столица». Раньше Верховье действительно было процветавшей деревней: большая коровья ферма, глинобитные мастерские, пекарни — почти маленький городок, с костёлом, напоминавшим теперь надгробный выбеленный камень. Большие часы шли, но не издавали ни звука. Магия кружилась в воздухе, давила на череп и заставляла ёжиться от кусачего мороза, от которого краснели уши. Тётя Айрис лёгким движением взлетела в седло Мисти, своей чубарой кобылки, и дождалась, пока то же самое не сделает Юлиус. Дедушка остался в хижине с вещами, подогревая себе походный кофе в стальной кружке. Мисти поднялась на дыбы, а её наездница задорно засмеялась: «Можешь же, старушка!» Искра подозрительно повела бархатными ушами и тронулась с места, оставляя после себя отчётливую дорожку среди сугробов. Вот даже показалась коровья ферма — разинутые чёрные окна, — за ней — мастерские и пекарня, даже заваленный колодец вырос среди снега с покосившейся крышей и вёдрами на ржавых цепях. Заброшенные хижины провожали их грустными взглядами, а Юлиуса распирало от вопросов: даже здесь, на окраине, он чувствовал столько магии, её потоки проходили сквозь всё его тело, отдаваясь судорогами в спине. Тётя Айрис ехала быстрой рысью вперёди, в сторону ужасной чёрной тучи, которая даже издалека выглядела зловещей, будто она несла с собой целую армию из молний, ураганов, буранов... Они не следовали указателям, и Юлиус хотел спросить, почему, но каждый раз проглатывал слова, пока перед ними не распростёрся глубокий провал в земле: это был обрыв, из которого торчали верхушки древних елей, облысевших и высушенных на солнце, внизу пробивалась река, скованная льдами, а тропинка бежала всё дальше, по самому краю. Указатели пропали, остался лишь снег, снег. Юлиус ехал осторожно, следя за каждым шагом Искры, пока Айрис не заставила Мисти ехать быстрее — проскакивать провал за провалом. Его взгляд нет-нет да и опускался вниз — в аномально глубокий провал, будто Птичий Холм когда-то давно раскололи, и теперь вторая его сторона съехала вниз, а с высоты его спины водопадом скатывалась река, с порогами, валунами, скачками. Они спустились вниз по истёртой тропе, закованной в снег и лёд, пока не добрались до огромной каменной арки с причудливыми надписями. Среди чужеродных символов Юлиус видел и знакомые, высеченные на камне имена, фразы, всякого рода закорючки: теперь под конскими копытами стелились старые гранитные ступени, когда позади осталась арка, всё тот же гранит вёл дальше, в хвойный лес, к выбеленной ровной стене-рассечению холма на две ровных половины. Снег падал с широких ветвей елей, стучал в еловых зарослях дятел, несколько дятлов, и Мисти с Искрой ехали в объезд, приближаясь к ледяной реке и к водопаду, плевки которого летели во все стороны, напоминая жидкую ртуть. Тётя Айрис остановилась только тогда, когда перед ними возникли ещё водопады — а в центре выросли каменные развалины, похожие на ту арку, которую они проехали ранее, только некоторые из них покосились и провалились глубоко в землю, и тёплый пар поднимался вверх, с небольшого озерца, наполненного водой водопадов, между этими колоннами и арками. Юлиус в удивлении едва не раскрыл рот. Магии вокруг было столько, что она едва ли не искрилась в воздухе. Ни следа на снегу. — Спешивайся, и мы начнём, — сказала тётя Айрис, спрыгивая на землю. — Что это за место?.. — только и смог выдавить из себя Юлиус. — Я никогда... я такого нигде раньше не видел. — Птичий Холм, — пожала плечами Айрис, — раньше, говорят, в этом месте жили эльфы. — Эльфы? — Юлиус припоминал рассказы Хезер. — Это они всё это построили? — Возможно, — кивнула Айрис, — видишь эти надписи, солнце моё? Это их язык, старше, чем твой дед, и сложнее его в несколько десятков раз. Сейчас в главной библиотеке нашего королевства есть книга, которой мало кто пользуется. Переводчик с эльфийского языка. Это, например... — она тронула надписи: — «Место, где мы находим покой, всегда находится ближе, чем мы думаем», или «Отправляясь в последний путь, мы всегда оглядываемся назад». Здесь множество подписей на самом деле, некоторые из них трудно даже прочесть. Всё-таки это место старше, чем наше королевство, я думаю. — Почему этим местом никто больше не пользуется? — спросил Юлиус, подставляя руки пару горячего источника. — О нём знает много людей? — Это место большую часть года смертельно опасно, — ответила тётя Айрис, — там, где стоим мы, умерло очень много человек, которым всё-таки удалось сюда добраться не в сезон. Видишь, сколько костей вон там? — она указала пальцем в сторону алтаря, где лежали пожелтевшие от времени черепа. — Не у всех посетителей этого места есть голова на плечах, — она вдохнула полной грудью. — Только в мае, где-то на неделю-две, сюда можно свободно проехать через Птичий Холм, в остальное время это — ловушка. — Тётя, — Юлиус приложил ладонь к колонне, она казалась тёплой и будто бы гудела изнутри, — я не совсем понимаю, что мы будем здесь делать. Да, место это просто потрясающее, но как оно может помочь с моей магией?.. — Мы снимем один барьер, который я давно заметила, — она хитро прищурилась, — он и у дедушки твоего есть, и у нашего отца был, и даже у нашей прабабки, тоже владевшей магии времени, — она прищурилась, провожая взглядом чёрную тучу, которая плыла мимо, в сторону столицы. — Это старинная печать, которая начала только недавно слабеть, видимо, время её уже на исходе. В общем, природная магия этого места... она поможет избавиться от неё частично, пусть и не полностью. — Печать? — Юлиус невольно насторожился. — Она была на нашей семье всё это время? — Разве не это я сказала? — улыбнулась Айрис. — Именно, печать на магии времени всех потомков Новахроно. Думаю, ей точно уже триста лет, если не больше. Правда, для меня до сих пор остаётся загадкой её происхождение. Наша семья всегда служила королевскому роду без лишних нареканий, с демонами тоже никто не водился — тогда за что же? — она подозвала Юлиуса к пятачку сухой тёплой земли, где рос жёлтый вереск, в окружении снега и горячих источников, колонн. — Садись, мы начнём. Юлиус потоптался на месте, рассматривая колонны и арки — и вздохнул, усаживаясь на землю возле тёти Айрис, которая удовлетворённо кивнула пару раз и раскрыла свой гримуар. Он сидел перед ней, комкая сухую траву под собой, прислушиваясь после молчания к её хриплому, прокуренному голосу, который прошелестел вместе с ветром. Слова было не разобрать, но те напоминали снегопад или сход лавины, листопад осенью или наводнение где-то в конце июня, на диких окраинах королевства Клевер. За тяжестью следовала лёгкость, за лёгкостью — новая тяжесть с ароматом жёлтого странного вереска, золотые цветы которого покачивались, шумел хвойный лес, будто приветствовал своих первых посетителей, то ли доброжелательно, то ли с плохо скрываемой ненавистью. И снова лёгкость — она заполнила собой грудь и словно превращала тело в пух, в белое облако. С каждым новым словом, слетавшим с губ тёти Айрис, в голове растворялся туман, который был там почти с самого рождения, тянул вниз, не позволял взмыть вверх; оковы спадали, и вместе с этим священное место с колоннами и водопадами напитывало его силой — в любом другом месте, он понимал, ничего бы не вышло. «Ты бы умер», — шепнул ему кто-то вместе с ветром, и он встрепенулся, раскрывая глаза, но тот, кому принадлежал этот шёпот, куда-то пропал. «Здесь живут призраки? — спросил он сам себя. — Нет, призраки — это всего лишь игра воображения... наверное». Только после этого он заметил большую серую птицу с символом в форме солнца на груди, она наблюдала за ними с самой высокой ветки, склонив слегка голову, словно из любопытства. Она не пряталась и не улетала, она просто сидела на месте, иногда чистила перья и щёлкала клювом. Шипели водопады, белый пар валил из-под земли, тяжело вздыхавшей. Только колонны оставались неизменными, неподвижными, вечными — от них веяло болью и страхом. Юлиус перевёл взгляд на тётю Айрис, которая продолжала отчётливо зачитывать слова с отдельной страницы в своём гримуаре, пока он не ощутил, как природная магия и магия его собственная стали куда-то пропадать. Он ногтями вцепился в траву, когда почувствовал терпимую, но неприятную боль во всём теле и особенно — в голове и в сердце: сердце будто обжигала серная кислота, а по голове били кувалдами. Что-то заскрипело. Что-то запело. Что-то захныкало над самым ухом, будто кто-то склонился к нему и нашёптывал теперь неясные сказки, которые напоминали симфонию в королевском театре: с трубами, фанфарами, фортепиано, арфами и барабанами... Юлиус сжал сильнее траву, выдернув её из земли, когда боль стала практически невыносимой, а из тела продолжали выкачивать магию — и всё уходило куда-то сильным потоком, когда из гримуара взмыла вырванная страница и засветилась, начиная тлеть на глазах. Он кое-как сдержал болезненный стон, закусив щёку изнутри и заметив, что тётя Айрис тоже сидела как на иголках, пот градом катился с её лба. Серая птица всё это время следила за ними, не подавая голоса, только вертела головой иной раз, без особой надобности. Лес неодобрительно зароптал, но ветер был спокоен, перегонял синих бабочек от одного тёплого холмика с георгинами к другому. Юлиус сжал кулаки, когда в голове вдруг что-то щёлкнуло — и тлевшая, точно угли, страница вдруг рассыпалась окончательно; в глазах резко потемнело. Несколько секунд он пытался прийти в себя, и вдруг ему стало ещё легче, будто до этого на него давила скала, гранит, мрамор — по несколько тонн груза, привязанного к его ногам. Небеса над ними были белыми, запорхали снежинки в воздухе, как светлые, почти прозрачные мотыльки. Юлиус с удивлением попытался сказать что-то, но вместо этого только захватил побольше воздуха. Тётя Айрис возникла перед ним ярче прежнего, будто весь мир, казавшийся раньше бледным, даже серым, теперь насыщался красками: будто художник наконец решил разукрасить свой чёрно-белый черновик... Золотой вереск запах сильнее, дятлы застучали громче, и серая птица с символом солнца исчезла. Тётя Айрис без тревоги и волнения осмотрела его и заговорила, потирая обожжённые страницей ладони. Ожоги были пустяковые, но заметные. — Ну что, стало легче? — она огляделась по сторонам, прислушиваясь то ли к водопадам, то ли к шипению горячего источника, вокруг которого клочками рос пожелтевший от сухости папоротник. — Это... очень странно, — Юлиус рассматривал свои руки, — я чувствую себя так, будто у меня за спиной выросли крылья. — А это только четверть наложенной печати, — заметила тётя Айрис, выдыхая немного свободнее и стирая платочком пот, скатившийся по её скулам, — представляешь, что будет, если снять все сразу? Ты взорвёшься от магии, которая будет переполнять тебя. — Но сначала я почувствовал... — Юлиус мысленно пытался проанализировать своё самочувствие, объяснить лёгкость, что-то зафиксировать... — Эта печать... почему её нужно снимать именно здесь, тётя? — Потому что иначе у тебя не хватило бы маны, чтобы пережить все последствия снятия печати, — пояснила Айрис, массируя пятку. — Вместо этого печать забрала и часть твоей магии, и часть природной магии, которая проходила через тебя. Это своего рода уловка. — Раньше такое делали? — спросил осторожно Юлиус. — То есть... были ли случаи, когда чародеям нужно было снять похожую печать? — Я слышала только о паре случаев, — тётя Айрис поморщилась, будто вспомнила кошмарный сон, — и все они были связаны с проклятой семьёй, силу которой запечатали абсолютно, так что даже через пять поколений их магию сдерживала печать, но это было в Алмазном королевстве, а не у нас. — Тётя, — Юлиус вдохнул воздух свободнее, всей грудью, — а кто наложил его? — Если б я знала, — Айрис зачерпнула немного воды в ладонь. — Могу только сказать, что, скорее всего, мы когда-то очень давно перешли дорожку кому-то довольно могущественному, но не всесильному. Вон, твой дед даже с этой печатью смог стать рыцарем-чародеем, ещё и до капитана Стеклянных облаков дослужиться. Правда, в твоём случае она до сих пор ведёт себя странно — она омыла тёплой водой лицо, — всё-таки раньше с подобной магической нестабильностью из нашей семьи, на моей памяти, никто не сталкивался. Ты у нас особенный, мальчик-солнце, — тётя Айрис улыбнулась, следя за тем, как быстро испарилась влага с её ладони. — Ну, теперь у тебя дела должны пойти в гору. Быть может, это сыграет ещё нам на руку. Ты же хочешь стать рыцарем-чародеем? — На самом деле... — Юлиус взвесил в голове всё, — все туда идут. — Но не все попадают, — тётя Айрис сорвала цветок вереска и заложила его за ухо Юлиусу, — или у тебя есть иная мечта, кроме как с гордым видом ходить по окрестностям? Я твоему деду ничего не скажу, хоть у него на тебя большие планы. — Большие планы? — Юлиус ухватился за фразу, беря цветок в руки, повертев его и так и сяк. — Я уже знаю про Каррин. — Экий ты пройдоха, оказывается, солнце моё, — рассмеялась тётя Айрис, — ну да, это первая часть его плана, уж очень ему захотелось связать наши семьи. Может, потому, что ему приглянулась Мелоди — хотя что он в ней нашёл, ума не приложу, — она поднялась с места, приблизилась к колоннам, осторожно ступая по сухой тёплой земле. — Ну да, сохранилась она для своего возраста ничего, ножки у неё стройные, да и не дурочка, кажется. Но это всё равно не повод... — она подняла глаза вверх, — он всегда был таким, Юлиус, сколько я себя помню. — Упрямым? — Юлиус снова заложил цветок за ухо. — Или избирательным? — Ты очень догадливый для восьми лет, — заметила тётя Айрис с улыбкой. — Тётя, — Юлиус попытался наколдовать самое простое заклятие, и это у него вышло без малейших усилий, не так, как раньше, пальцы его жгло от магии времени, такой непокорной ранее, а теперь — почти покладистой, точно котёнок. — Вы уверены, что не существует заклинания, которое было бы способно повернуть время вспять? — Ты снова об этом, — вздохнула тётя Айрис, хмуря чёрные брови. — Могу сказать одно: даже если такое существует, за него придётся расплачиваться целому королевству однажды, — она провела пальцами по граниту, — ведь всегда с великой силой приходит великая ответственность, как бы сказал твой дед... И в этот раз я бы с ним спорить не стала. Юлиус лишь медленно кивнул, уже выстраивая планы на тысячи экспедиций вперёд. Он обязательно нашёл бы подобное заклятие, рано или поздно, и тогда всё бы исправил. Даже если бы ценой этому шагу стала его собственная жизнь.