Betrayal

      И вот мужчина, уже визуально приведя себя в порядок, решает разобраться со своими мыслями и какого хрена вообще с ним происходит. Однако не дает ему это сделать телефонный звонок, на который он незамедлительно отвечает: — Алло, Джин-и, я слушаю, — голос на удивление хриповат и звучит не так мягко, как ему бы хотелось. Прочистив горло, мужчина более мягко продолжил: — Сколько раз я просил мне не звонить посреди пары?       На другой стороне трубки послышался родной и сейчас ужасно сильно царапающий душу голос: — Ах, Джун-а, прости. Просто я помню, что в это время у тебя нет пары, поэтому решил позвонить и напомнить тебе, чтобы ты сегодня не задерживался. Ты же помнишь, что мы идем подавать документы на удочерение? А после мы сможем забрать нашу Енсу домой совсем скоро. Этот знаменательный день наконец-то настанет, мы на финишной прямой. Так что прошу, не опаздывай, ладно? — Джин-и, как я мог забыть о таком? Месяцы споров с органами опеки мне уж никогда не забудутся, — усмехается мужчина в трубку и понимает, что ведь забылись. Причем все и вся напрочь покинуло его голову, стоило ему встретить того мальчонку. Однако сейчас, после звонка мужа, все воспоминания, чувства, ответственность, совесть и все прилегающее в данной ситуации ударяют обухом по голове Намджуна, возвращая его на свое место.       Намджун женат на своем лучшем друге Сокджине уже на протяжении пяти лет. Кто же знал, что договор, данный десять лет назад, приведет к полной семье, состоящей из него, Сокджина и совсем скоро малышки Енсу лет семи, которой, как только увидели в приюте, пообещали любой ценой забрать к себе, а после любить, как самую драгоценную принцессу.       Все эти воспоминания обрывками всплывают в памяти мужчины, наконец-то отрезвляя и должным образом приведя сознание в норму. Но вот только слишком уж долго Намджун приходил в себя, так как на обратной стороне трубки слышится обеспокоенный голос мужа: — Намджун-а, ты все же занят? Прости, если отвлекаю. Мне перезвонить? — Джин-и, знай, что я люблю тебя. Что бы ни случилось, прости меня, пожалуйста, за все, — осознание резко ударяет в голову. — Намджун! Я тебя тоже очень люблю, но ты меня пугаешь, что происходит?!       А у Намджуна разом из глаз полились слезы рекой, понимание случившегося сиреной звонит в голове, а слова норовят вылететь быстрее, чем он успевает переварить. — Я… я перезвоню, — и мужчина бросает трубку.       Он изменил Сокджину. Самому прекрасному, нежному и доброму мужчине посмел изменить с новеньким преподавателем. Гадкое чувство нутро заполняет, перекрывая дыхание. И, черт возьми, он бы перестал вдыхать кислород, если бы мог, если бы от чувства вины можно было умереть. Он повел себя, как грязное животное, что пошло на зов своей природы — разложить того мальчонку в ближайшем темном закрытом месте. А тот луч света словно мужем его являлся и освещал позор женатого. Кольцо на пальце вмиг начало обжигать, как будто неистовым пламенем оно горит и норовит сжечь символ любви и верности вместе с пальцем, чтобы больше никогда обладатель не мог так предать. Внутри буря, нет — война в две коалиции: во главе первой стоит Сокджин с их будущим ребенком, а во второй Чимин с его недавней связью и… чем? У Намджуна к Чимину — что это? Просто влечение? Как только их глаза встретились на собеседовании, мужчина явно почувствовал связь, сумасшедшую тягу. Намджуна тянуло магнитом к Чимину, и ведь он за секунду подметил его идеальность пропорций, фигуры, манер, этикета. То. как парень держит себя перед продавливающим, оценивающим Намджуновым взглядом, заставляет мужчину внутренне аплодировать. А как его голос был тверд и уверен, когда он отвечал на заданные ему вопросы и ни разу не надломался, не поник и не отпустил голову, когда Намджун уже не по правилам стал продавливать его — проверять на прочность. И непонятно зачем: то ли узнать слабое место хотел, то ли заставить передумать работать у него, ведь в подсознании догадывался, чем для него этот парень обернется. Он бессилен. Бессилен перед молодым преподавателем и слаб в глазах Сокджина. А ведь он единственный, кто был с Джуном в самые тяжелые и радостные моменты в жизни, они разделили много воспоминаний, половину жизни разделили на двоих. Средняя школа, старшая, университет. Радовались успехам друг друга, поддерживали в тяжелые моменты грусти, расставаний…       В одно из расставаний с очередным бойфрендом Намджуна, лежа на диване его гостиной на коленях Сокджина, под градусом выдержанного коньяка, Джун отчетливо помнит то ощущение пальцев Джина на своей голове, что прочесывали его непослушные локоны, невероятно нежно поглаживая. — Джин-а, мы с тобой столько лет вместе… дружим, ни одна напасть нас не разлучила. Кого мне благодарить за такого тебя? — послышался смешок со стороны старшего, и, подумав, что с его стороны это звучало как признание под градусом, Намджун хотел было забрать свои слова, но слова Сокджина его опередили: — Джун-а, давай, если все же мы не женимся или хотя бы не встретим никого до 30 лет… давай будем вместе? Всегда. Зачем нам другие, когда мы есть друг у друга? Против всего мира.       Тогда Намджун не пожалел о сказанном. В ту ночь Сокджин впервые остался на ночь в квартире младшего.       Вопреки условиям, после той ночи Джун стал больше уделять работе, нежели личной жизни. Нежели Сокджину. Как бы это странно не звучало, но и желание встречаться с кем-то как ветром сдуло, вместо этого появилась мания закрепиться в своей профессии. Джин на удивление это ценил, видел это как укрепление заработка для будущей семьи. У него отлегло, что Намджун более не ищет партнеров, будто подсознательно чувствовал, что Джун наконец-то выбрал его. Его не смущало отсутствие конфетно-букетного периода, как у всех парочек. Они слишком близки для всего этого дерьма. Только вот выходные проводили вместе, по телефону много общались. В их отношениях почти ничего не изменилось, только какое-то теплое чувство в груди, что оба обрели наконец свой дом.       Однако что за испытание подсунула ему судьба — не ясно. В виде Пак Чимина эта напасть пришла, и взять бы уволить или в отместку завалить молодого преподавателя работой. И он завалил. Не видел Пака за ворохом документов, курсовых работ, рефератов. Еще и подготовительные курсы на него возложил, оправдывая перед коллегами, что молодому преподавателю нужно набирать опыт, и те с ним удовлетворенно соглашались. Разумеется все, кроме Чимина, который хоть и любил свою работу, но знал истинный мотив наваленной на него работы. Тем не менее выполнял он ее превосходно, в срок, чем обескураживал коллег и Намджуна. Тем не менее, в отличие от других, он видел замазанные тональным кремом синяки и мешки под глазами, усталая сгорбленность в спине и пустой взгляд, будто весь свет, огонь и смысл из него пропал, вылился на возложенную работу.       Намджун старался держаться, не смотреть лишний раз, не обращаться к нему, минимизировать любой контакт, но это сложно, когда каждый день он мельтешит по корпусам, он словно везде, оккупировал собой весь университет. Намджун думал, что, загоняв мальца, тот сломается, исчезнет где-нибудь в углу университета, но нет, держится. Намджуну кажется, что здание им пропахло, вроде он был только здесь, но нет, он уже в другом крыле корпуса. Он его почти не видит, но чувствует его присутствие в каждом помещении, он уже под коркой, глубоко в сознании, не выдрать. Засел и походу на долго, его только кормить, ласкать, любить, но что он вместо этого делает? Все бесполезно. Он использовал свое единственное оружие и проиграл без встреч, разговоров и боя. Намджун с каждым днем пропадает. Он не в университет на работу приходит, он в логово Пак Чимина заходит, где каждый угол не раз помечен его присутствием. Везде он: на потолках, стенах, полу, освещении, языках людей, документах. Намджун сходит с ума и ему это, черт возьми, нравится. Когда он в ком-то так пропадал? Только вот в глаза мужу с каждым днем труднее смотреть. Домой приходит, как в самое нежеланное место, бывало на работе ночевал, оправдываясь работой. Он не удивится, если Сокджин его уже подозревает. Интим с мужам стал реже, а если и происходит, то «его» видит. Как-то раз чуть чужим именем мужа не назвал, за что себя бесконечно ненавидит. Он любит мужа, вина это чувство подкрепляет, годы дружбы не уходят. С ужасом замечает, как привычный быт с треском рушится. Как Намджун может быть таким моральным уродом? Сам своим мыслям удивляется, изменению чувств обескураживается и ему очень страшно, что подавшись все же мимолетному чувству (он хочет так считать), он потеряет самое дорогое, что у него есть: его стабильность и будущую семью. Он не может бросить годы дружбы и отношений с Джином и тем более их будущую дочурку, которая все не дождется, когда ее заберут в семью. Он уже по ней соскучился, по ее маленьким пальчикам, задорной улыбке ее беленьких зубок и пухленьких губ, румяным щечкам и сияющим глазкам от улыбки. Он как вчера помнит, когда он пришел на смотрины детей, эта маленькая мисс неожиданность, раньше всех заприметив его в двери, побежала к нему на встречу и прыгнула ему на руки, закричав перед всеми «мой папа пришел!». И, черт возьми, он тогда пропал, в груди что-то откликнулось на этот звонкий голосок и восклик «папа». Подошедший чуть позже Джин был обескуражен, увидев в руках Джуна еще на пороге ребенка. — Джини, смотри какая у нас красивая дочурка, на тебя похожа. — А ты мой второй папа? У меня теперь два папы, видали? А где мама?       Джин на это не растерялся, он взял маленькую ручку девочки и, смотря прямо ей в глазки, ответил: — Мы твои мама и папа. А ты отныне наша принцесса. Ты же согласна быть самой лучшей девочкой двух самых лучших в мире родителей?       Быстро закивав, девочка выбралась из рук Намджуна и убежала к другим ребятам, крича, что у нее самые лучшие родители. — Джини, ты случайно не занимался донорством спермы? У нее твой нос. — О том же самом хотел спросить, у нее твои глаза. Меня пленили в самое сердце. Обычно только ты этим занимаешься. Каждый день в тебя влюбляюсь. — Джун-а! Не смущай меня, я тебя слишком долго ждал, так что не льсти мне, — хоть и звучало упрекающим тоном, Сокджин все равно не мог скрыть своей искренней улыбки. Он любил Джуна больше жизни и считал, что это взаимно.       На шум запоздало пришла воспитательница. Представившись друг другу, парни сказали, что уже выбрали для себя малютку и готовы оформить документы. Женщина настаивала, чтобы парни посмотрели и других детей, потому что эта непоседа вешается на всех новоприбывших родителей. Те, беря ее с горяча и не посмотрев других, возвращали и потом выбирали других. Не все были способны справится с ее непоседливым характером. Парней это только раззадоривало, им как раз не хватало в доме какой-то остринки, лучика солнца и заядлого голоска. Однако посмотреть других детей они не отказались чисто из интереса.       Енсу, так звали девочку, все то время к ним не подходила, не мешала, только исподтишка подглядывала, когда играла с другими детьми и о чем-то шепталась. Как бы парни не старались слушать других детей и воспитателя, все мысли их были только о ней, во всех смыслах, и более не видели ни одного ребенка кроме нее. Ни один ребенок своим присутствием не будил в них эмоции и чувства, какие смогла поднять эта шумная принцесса. Смотрели на других, но слышали ее, только ее. Разговаривая с воспитателем, Джун услышал вдруг ее плачь и, среагировав быстрее, чем он мог сообразить, прервал разговор и тут же оказался рядом с ней, обнимая. Женщину обескуражила его реакция, для нее было все ясно и уже не мучила парней вопросами и разговорами. К сожалению, она единственная, кто поддержал однополую пару в удочерении. Люди, что заведовали детским домом и отвечали за распределение детей в семьи, были против. Они не знали истории девочки, не видели их связи с ней и отцами. Им важно, чтобы у ребенка были мама и папа, на этом все. Намджун не сдавался, взяв на себя этот вопрос, он все же смог разобраться с этим, пока Джин и Енсу налаживали отношения втихаря. Воспитатель каждые несколько дней отпускала ее в тайне с ними, ведь была единственным свидетелем того, что происходило с Енсу при каждом возврате родителей. Она выросла на глазах, всегда успокаивала, давала конфеты, когда было той плохо, и поэтому искренне желала ей счастье и наконец помочь найти свою семью.