погадать на короля.

Эдик знает, что происходит что-то странное. И, возможно, дело в том, что он давно перестал что-то чувствовать. Ушел в работу, загорелся другим, вкладывал себя в то, что любил больше всего, от чего горело внутри и руки тряслись от предвкушения. Эдик знает, что он сложный, порой слишком прямой и недостаточно эмпатичный, слишком погруженный в кулинарию и свои проекты. У Канаряна просто была большая идея, и в четкие рамки не вписывались новые отношения. Ему казалось, что любая попытка даже пофлиртовать с кем-либо неминуемо обернется крахом: скажется и отсутствие практики, и неумение легко и быстро сходиться с людьми. Последние несколько лет он знакомился с кем-то в барах или через общих друзей, но больше пары-тройки свиданий и секса дело так и не заходило. Эдик никогда не делал вещи, которые ему не интересны. С людьми было также. На «Мастер Шефе» было легче сходиться со всеми – общая страсть способствовала. Всегда получалось забивать неловкие паузы (не то, чтобы ему когда-то в молчании было неловко) и находить точки соприкосновения. С Женей и Никитой было интересно спорить, с Сашей – брейнштормить и доводить до ума концепции, с Владом – говорить о походах. А Ефим был другим. Ну, не кардинально, конечно, но с ним было комфортно почти всегда. Стоять рядом, пока он курил и готовил десерты для командного конкурса, готовить ему кофе и заваривать пуэр, смеяться на бекстейдже, даже рассказывать о чем-то чуть более личном, чем обычно позволено. С ним было хо-ро-шо. И чувство спокойствия расползалось по всему телу. (Эдик засыпает, пока Ефим сидит на его кухне и что-то рассказывает – чувство комфорта заполняет всю комнату. Уром он укрыт, а на тумбочке записка с рецептом, во время обсуждения которого он отключился. Они об этом не говорят) Не говорить (и не думать) Эдик предпочитает и о том, как Ефим поправляет волосы, открыто улыбается, болтает ногами, когда сидит на барном стуле. Как он облизывает ложки и пальцы, когда готовит для себя, как в его футболках всегда видно ключицы. И, самое важное, как Ефим смотрит. Смотрит, пока думает, что Эдик не видит. Смотрит в полумраке отельного номера, зрачки расширены и сам он – мягкий, будто начинка из нуги в подтаявших в карманах конфетах. Смотрит в морозные утра, когда они приезжают к павильонам, вокруг так много людей, а по ощущениям – никого. Смотри так, что Эдику – вдруг – не хочется отводить глаза. И это чувство – чувства – наполняет его до краев, только поверхностное натяжение, каким-то чудом, удерживает все внутри. (А Ефим, если бы он только знал, смог бы, смочив пальцы, сыграть на венцах целую симфонию) Он сравнивает это с тем, как получал первую зарплату, когда собственное-придуманное получалось хорошо, когда встречал рассветы на Шри-Ланке и в Карелии, когда лежал под звездами во время «Топота». Эдик не хочет ставить его на одну ступень с основополагающими вещами в своей жизни, для которых в сердце и памяти отдельное место зарезервировано, но… Их поцелуй сложно назвать поцелуем; касание губ, неловкое и быстро, вместо так и не прозвучавшего вопроса. «Ты тоже?». «Ещё как, дядь, ещё как». …Ефим влетает туда с размаху, с ноги, как привык всегда и везде, влезает Эдику внутрь, будто и был там всегда. Он такой – нахальный настолько, насколько Канарян вряд ли смог бы себе позволить, яркий и сметающий все на своем пути. Есть в нем и в Эдика к нему отношении что-то настолько человечное (Эдик думает об этом – чувствует, черт возьми – и усмехается сам себе: слишком рано поставил крест) среди этих высоких материй, что оно быстро принимается как правильное. Но по сути – ничего не меняется. Они и дальше – в одном номере, читают статьи вслух, варят кофе на двоих. Ефим просто привыкает в автобусе для участников занимать сразу два места, не добавлять в выпечку много ванили, одеваться теплее, когда съемки должны закончится раньше, они же могут поехать гулять в лес. Они не называют это любовью и отношениями, просто среди всех возможных опций Ефим выбирает Эдика, а Эдик (вдруг вспоминает, что выбора нет)