ID работы: 10347626

Безотказная мотивация

Слэш
NC-17
Завершён
114
автор
Таскира бета
Размер:
24 страницы, 1 часть
Описание:
Примечания:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Поделиться:
Награды от читателей:
114 Нравится 22 Отзывы 28 В сборник Скачать

Часть 1

Настройки текста

«Любые переговоры следует начинать с беседы на отвлечённые темы, и чем больше они займут времени, тем лучше». Солоинк Логик Улыбайся, потому что это сбивает людей с толку. Это проще, чем объяснить, что убивает тебя изнутри.

— Женька, ты не сердишься? — Взгляд из-под стыдливо подрагивающих, по-девчачьи загнутых, длиннющих, чуть ли не до бровей ресниц. Широко улыбнулся, обнял друга, полчаса назад «обрадовавшего» тем, что мне с вещами следует из снимаемой на паях с ним квартиры удалиться по причине того, что девушка, с которой он весь текущий год вяло женихался, дочь приличных родителей, именно сегодня, всего час назад, в ультимативной форме заявила: «или сейчас, или Мишка пусть отправляется…», мягко говоря — куда подальше пусть отправляется. — Я разделяю твои страхи и не осуждаю тебя, Мишук, ведь если ты за Маринку не схватишься, как за единственный женского пола выживший экземпляр, в твоем возрасте — а тебе девятнадцать, так же, как и мне, — посмотрел со значением на часы, — катастрофа, приравненная по глобальности к гибели мировой цивилизации, — бобылем останешься. Друг поджал губы и отодвинулся от меня под защиту стен с фотографиями свежеявленной невесты. Таращась в темень за окном, он в сентиментальность не впал, да и шутку не разделил. Лишь набычился, готовый отстаивать права своего личного счастья. «Засада…» — мысленно чертыхнулся. На душе скребли кошки; я понимал, что нужно собирать вещи и уходить, но не хотел, хрен пойми за что-то еще цеплялся. За иллюзию, наверное, что он не все мозги проебал, до дня моего рождения оставалось три часа восемнадцать минут сорок шесть секунд. Покосился на упырка, занявшего оборонительную позицию, и разочарованно вздохнул. Надежда на то, что он одумается и вспомнит, что мы команда, более того — друзья (пуд соли, мозги, сломанные над расчётами и формулами, последнюю рубашку, кружку чая и бичпакет, победы, упущенные возможности, важный христианский принцип, в конце концов: «Не делай другому то, что не хочешь, чтобы делали тебе»), лопнула как мыльный пузырь. Врубив в наушниках громкость на полную, я пошел складывать в спортивную сумку и рюкзак для ноута скарб, благо того было немного: медали, мишени, термобелье, тренировочные костюмы — два комплекта, куртка, майка, трусы… — Совет да любовь. — У тебя есть куда? — с опозданием спохватился он, вспомнив, что я, так же, как и он, не местный. — Разберусь, — успокоил я его совесть и вышел за дверь с ощущением, что проиграл чемпионат. Двадцать три ноль-ноль. На вокзал… Или в парк? Можно еще к тренеру на пару дней напроситься или чердак где-нибудь в долгосрочку поискать… ну, а что, модное жилье в стиле лофт. А еще мне хотелось спортивную нулевочку, серебристого цвета, высокоскоростную как пуля. На которую я честно пытался накопить. А еще были родители, которым надо было помогать. Сестренка, которую требовалось обучить. Обязательства. В глуши, из которой я выбрался, надежда была только на меня, Ангела Евгения Сергеевича. «Умение мгновенно ориентироваться, талант извлекать выгоду из любой ситуации, виртуозное владение аудиторией!» — посмотрел бы сейчас на меня репортер, написавший это. Посмешище… Перехватив удобнее баул, поспешил к перекрестку. Постоял перед тремя дорогами. Покрутил головой по сторонам. Может, в аэропорт? Там веселее. И карманников завались. Анализировать и сетовать по поводу Мишкиного предательства времени не останется — буду свое «золото» охранять. На стадион? Думаю, в тир меня и в это время пустят, а чего зря время терять, потренируюсь. Там, кстати, и маты есть, и душевая… и пирожки где-нибудь да продают. Помоюсь и не деградирую, в смысле, переживу и перекушу. Одуряюще пахнуло подгоревшим жареным мясом, слюна моментально заполнила рот. Желудок забурчал, напоминая о своём существовании. Да, это серьезный аргумент для принятия решения. Завернул в попавшуюся на глаза столовую, взял солянку, котлеты с пюрешкой, пирожок с капустой и компот. Занял освободившийся у окна столик. Заглотнул пару ложек густого и наваристого супа. «Да пошел он нах! Много чести». По страничке с криминальной хроникой уныло и скучно ползла муха. Подтянул к себе газету, оставленную кем-то на подоконнике, полистал. Обыденность, рутина. Нелепости. Токсичные отношения. Ну да, для того, чтобы блистать, нужны основания. Нужен умный противник. Мой опыт, мои мысли, мои переживания и чувства. Полет нужен, а не Маринка и грызня за пульт от телевизора и выяснения чья очередь посуду мыть. А потом среди шаблонностей я увидел островок — и, напрягая жилы, рванул к нему. «Центр, французские окна, вид на набережную, в шаговой доступности парк, стадион; тридцать квадратов, меблированная, цена…» Мысли мелькали со скоростью сменяющихся мишеней; подумал, что цифры или перепутали, или не дописали, но риск благородное дело, почему бы не рискнуть. Особенно, когда терять нечего. Палец лихорадочно набирали вводные данные на мобильнике. Гудки пошли. А вместе с ними пришло осознание, что это он — Шанс. Как падающий нож, который рука так и тянется поймать. И ловят же… счастливчики. Один на миллион. Дыхание перехватило от холодного липкого ужаса, что кто-то это объявление читал до меня и комната стопудово уже снята. После девятнадцатого гудка услышал тягуче-вопросительное: — Да-а…  — Добрый вечер! Я… — и заткнулся, увидев дату, — со дня публикации прошло пять дней. Череда неудач, неприятностей и ошибок и ее логичное завершение. Бум! Следовало извиниться и положить трубку. — Вы, наверное, насчет комнаты? — спросил собеседник. — Да… Я почему-то подумал… решил, что… — Вам сколько лет? — перебили меня и я воспрянул. — Девятнадцать. Не судим. — Почему-то последнее мне показалось архиважным. На том конце хохотнули: — И меня Бог миловал. Я не отключался, надеясь то ли на полнолуние и звездопад, то ли на исключительную свою способность в последний момент притягивать везение. — Я спортсмен. Платежеспособный. Чистоплотный. Не курю. Через вечность в миллион мгновений услышал невозможное: — Комната не сдана. Видите ли, — после некоторой задумчивой паузы вздохнули на другом конце, — я…. Пьяная компания за соседним столом именно сейчас решила выяснить отношения. Я прослушал часть фразы, уворачиваясь от пикирующего на меня подноса. — …если для вас это приемлемо, можете посмотреть. — А сейчас можно?! — Сердце колотилось где-то в горле и всё старалось вырваться на волю то ли через темечко, то ли через ухо. — Да без проблем, я все равно не сплю. Пока ехал в метро, я, атеист махровый, молился, чтобы это был дом, который я нарисовал в своем воображении, и зоны комфорта во дворе, и транспортная развязка и… Хрен с ним, пусть даже плюс коммуналка, главное, надо сразу выяснить, как у него обстоят с девушками дела, а то и вещи распаковать не успею… Исторический опыт доказал, что доверять никому нельзя. «Никому нельзя доверять, никому». Я позвонил. Мне открыли сразу. Взгляд в глаза. — А из взрослых есть кто? — Дедушка на кладбище. Мама на выставке в Милане. Вы уверены, что меня вам будет недостаточно? — жизнерадостно посвятил меня в семейные подробности шкет с загипсованной рукой, подтягивая сползающую маечку с медвежонком Банни на торчащее острым углом плечо. — Я насчет комнаты, — загарцевал я в дверях. — Догадался. — Меня разглядывали словно витрину, прицениваясь к вещам, мысленно их примеряя и прикидывая, насколько эта покупка была бы удачна. — Документы купли-продажи показать? Интересуетесь датой рождения или чем заработал на недвижимость? — недокормыш звучно извлек из-за щеки чупа-чупс. — Уверены, что данные формальности повлияют на ваше решение заселиться? Я гляжу, вы неосмотрительно сразу с вещами ко мне. А вдруг характерами не сойдемся? — Шкет, как гадюка на яйцо, натянул губы на леденец. — Я терпеливый. — А вот я порой несдержан в своих желаниях. Не говорите потом, что я вас не предупредил. Я Леша. Можно на ты. — Евгений. Женька, можно по фамилии — Ангел, — я протянул ему паспорт. И пока арендодатель его изучал, досказал для ясности новость: — Форс-мажор у меня: друг — дерьмо. — Бывает. Паспорт он мне вернул и аккуратно пожал протянутую ладонь: — Искренность — дорогой товар. Иди, зацени апартаменты, сентиментальный мачо. Я фыркнул от несколько неожиданной смены роли: у недокормыша обнаружилась способность поднимать настроение и заряжать жизнерадостностью. Разулся. Порядок и образцовая чистота. Положительный эмоциональный фон. — Вау! — Восторженно оценил с порога сдаваемой комнаты вид из окна: Большой Москворецкий мост и оживленная водная магистраль в иллюминации. Своеобразно разложенный диван. Понятия не имел, что такие существуют. Присел. — Дорогая мебель, чувствуется задницей, так уютно, что не хочется вставать. — Для себя выбирал. Преимущество в модулях — легко менять интерьер. Люблю я разнообразие. Ох как люблю… — Леша смотрел на меня, облизывая блестящие после леденца губы. Кабинетный массивный стол, вместительный зеркальный шкаф-купе, картина — на сером фоне пионы, то ли после дождя, то ли в каплях росы. — Они походу еще и пахнут, — не заметил, как прокомментировал вслух. — Польщен. Это плод моей депрессии, творец был активно не в себе. Потом, сколько раз ни пытался себя же скопировать, не могу, да и с цветом чего-то там намудрил; не вспомню, короче, полная мистика. — Цена сокровища? — спросил я, разглядывая картину и прекрасно понимая, что останусь, какую бы он сейчас цену за эту комнату не назвал. Не потому что это несравнимо с чердаком и вокзалом, на котором я планировал заночевать, да и с местом, где я жил раньше, разумеется, а потому что это уже мое, я уже вписался, привык, я уже представил, что сюда возвращаюсь и… Повернулся к нему. — Вопрос, конечно, некорректный, но пока мы на берегу… — Провел ребром ладони ниже подбородка. — Во как надо знать. — Не получится так, что я заселюсь, а назавтра шустрая пронырливая фифа в срочном порядке решит скрасить твою жизнь переездом «на навсегда», и я опять окажусь с вещами под фонарем? Ладно летом, а если в холодную зимнюю пору интрига сия приключится, будет не смешно. — Господи, — Леша закатил глаза, — коли не даёшь мне верных людей, то дай хотя бы сил не заржать. Умереть не встать, — опершись на косяк, он, явно развеселившись, принялся разглядывать то меня, то растопыренные пальцы здоровой руки. — Экзотические танцовщицы мне без надобности, так что если тебя только это смущает, не переживай, женщин в этой квартире не было и не будет, за исключением маман. Но она однозначно не рискнет переезжать. Наведывается нечасто, примерно раз в месяц или в полтора, минут на сорок, родительский поцелуй меж бровей запечатлеть, да шмотье мне обновить, она дизайнер, и, в общем-то, и все… Не докучает. Матушку мою переживешь или мне ей сказать, чтобы в твоем присутствии не заходила? — Чего это? Я и кушать готовлю, и беседу могу поддержать. Правда, знакомых дизайнеров у меня еще не было. Давай будем думать о хорошем — она меня вместо плюшки не сожрет? Леша смеялся долго и заразительно. Наконец, вытерев мокрое лицо тыльной стороной ладони, он заявил: — Если и в дальнейшем так продолжишь развлекать, я, пожалуй, с малевания цветочков перейду на что-то более осмысленное. Как ты насчет попозировать ню? — Легко! — я скинул ветровку и рубашку, демонстрируя бицепсы, трицепсы и дельтовидные мышцы спины. — Ты бы хоть предупредил, что стриптизер. — Я?! Вот еще! Воркаут в качестве полезного хобби. Бесплатно, в любое удобное время, практически в любом дворе. А вообще, — я сделал фирменный прищур, — у меня биатлон, сочетание лыжной гонки со стрельбой из винтовки. И МГУ, когда не на соревнованиях и тренировках на международника учусь. — А я вот крестиком вышиваю и маслом пишу. А хобби… — Он задумался, — нет у меня хобби, я просто ищу человека… или себя ищу… Футболка опять сползла с его плеча и я увидел россыпью с пятикопеечную монету синяки, а может, и не синяки… вспомнил ожерелье Маринкиных засосов на шее Мишки. В любом случае, меня это не касалось, раз пообещал, что баб не будет. — Не самое плохое из мирных занятий. Главное, не музицируешь. Леша, словно сомневаясь, что я в своём уме, посмотрел на меня как на больного или на сумасшедшего. — Я правильно понял — тебя все устраивает? — Абсолютно. Если у тебя возражений нет. — Согласен. Словно легкий ветерок пронесся по комнате: взметнул невесомые тюли, взъерошил волосы, коснулся обнаженной спины, да так, что сердце нахально покинуло грудную клетку и судорожно заколотилось в горле, мешая сделать вдох, поднял вверх и закружил в воздухе пеструю стаю невидимых бабочек. Я с трудом отвел глаза от Лешкиных расширившихся зрачков и сглотнул. Наваждение исчезло, и я поспешил надеть рубашку. Мне провели экскурсию. — Зал, кухня, совмещенный санузел, лоджия и ещё одна, поменьше. — Не осмотренной осталась только хозяйская сторона, в которую меня, естественно, не пригласили. — За собой я провожу полную дезинфекцию, — непонятно к чему поставил меня в известность Леша, — по посуде покажу чем пользуюсь сам, общую зону будем убирать по очереди, морозильник мне практически без надобности, мясо я не ем, но, бывает, закупаюсь мороженым; если вдруг что-то понадобится из моего — спрашивать, а не менять втихую свой лук на мои бананы и морковку. Я серьезно кивнул: — Я тоже порядок люблю; когда не на сборах, тренировках или в универе, встаю рано, не шумлю, часто моюсь.  — Я тоже часто… — Мечтательный взгляд задержался на моей груди. — Можно сказать, что начало нежной дружбе положено. Мы, не сговариваясь, посмотрели на пионы. — Не вдаваясь в детализацию: я тип со странностями, — красный диплом МГАХИ, выставки, меценаты, криминал, мистификации с дезинформацией, любовь к искусству; сперва увлекся копированием, позже поймал себя на попытках доказать самому себе собственное существование, и то, что я — это я, а не реплика Босчарта, Нольде или великого импрессиониста Клода Моне. — Богатая фантазия гениев двигает прогресс и толкает своих обладателей на совершенно сумасбродные поступки, — парировал я. — Матисс креативно преодолевал свою фобию, Караваджо был вынужден угрожать натурщикам, Леонардо занимался шифрографией, вписывая ребусы в свои творения. Дали эпатировал публику: разгуливал по улице с муравьедом, давал интервью на дереве, читал лекции в водолазном костюме, утверждая, что так ему легче плавать в океане своего подсознания и занимался стрельбой по мухам. — На его удивленный взгляд объяснил: — Аргентина, рейс задержали на три дня, пытался занять себя хоть чем-то. Навсегда отложилось в памяти дикое желание, чтобы всё это закончилось как можно скорее. Взяв в горсть из сумки для ноутбука, положил завоеванные плоды выматывающих тренировок на стол. Золото, смешанное с редким серебром, блеснуло горделиво и успокаивающе. Упорство, сила, ловкость, страсть, терпение, меткость, скорость, мастерство… продолжать можно до бесконечности. Леша, подперев собой стену, смотрел на меня. — Одним людям достается меньше проблем, чем другим. Как ты вообще мое объявление нашел? — Бессознательно. И я рассказал. Посмеялись, конечно. Сели пить чай с лимоном и пирожными, за которыми я сгонял, — когда искал дом, видел круглосуточную «Шоколадницу», разговорились; обнаружилось много общего — например, отцы, у меня «подводник», у него «депутат». Он потрогал кончиком языка закровившую корочку на верхней губе, поморщился: — Эстетическое несовершенство приведет меня к возникновению стойкого психологического расстройства. Знакомая проблема — обветривание и дискомфорт. Перепробовал уйму гигиеничек и опытным путем набрел на одну. Достойный бренд. И, кажется, у меня еще пара штук осталась. — Никуда не уходи. Я сейчас. — Да куда уж мне, с собственной-то кухни. Поиски длились недолго, и я вернулся, донельзя довольный собой  — Помада «Нитроджина», — возвестил громко, — направлена на восстановление и защиту кожи губ, а также на борьбу с сухостью и трещинками, подойдет для холодов, сильного ветра и прямых солнечных лучей, тестировалась в Гималаях под контролем дерматологов, была одобрена альпинистами. Производитель — Франция.  — Искушаешь или просвещаешь? — он потянулся глазами к тюбику на раскрытой ладони. — У меня такой точно не было. Франция, говоришь? — Дарю. Лешка, помедлив с полсекунды, подарок взял, свинтил колпачок, понюхал. Осторожно провел по потрескавшимся губам, оценивающе цокнул: — Класс! Чем бы мне тебя отдарить… из путного, как назло, ничего, из непутевого — боюсь, напугаешься. Завтрашний день уже часа как два стал сегодняшним. Гипнотизирующий вид белого диска, медленно поднимающегося из-за куполов церкви. Хотелось дышать чаще, еще и еще глотая свежий воздух. И верить в свое перерождение. В то, что теперь в новой квартире с новым другом все закономерно будет непременно хорошо. В жизнь, начинающуюся заново, с чистого листа — опьяняющее чувство, всегда рождающееся в минуты комфорта. — А давай желание? — В смысле желание?! Я не рыбка золотая и не джинн, мои возможности сильно ограничены. И… мне двадцать один. — Мне девятнадцать. Тему не меняй. Он почему-то покраснел. Посмотрел на помаду, на меня, зачем-то заглянул в свою кружку.  — Я тебя почти не знаю. И вообще, не надо верить слухам, соседским старухам и ярмарочным шутам. — Я не бродяга, не завсегдатай питейных заведений, не бандит, не имею несносный характер, привычку сорить деньгами, портить свое и чужое имущество, у меня нет шокирующих причуд. В быту предсказуем. — Ну тогда — рискну, в качестве исключения. Желай… Нас постоянно искушают. Мы поддаемся соблазнам. Проваливаемся в ад. Бесконечно страдаем и мучаемся. И мы, все мы по-прежнему надеемся… — Сохрани мой номер. И звони. В любое время дня и ночи. И если случится, что я не отвечу, когда тебе понадобится моя помощь, я за тебя отомщу. — Патетика из меня так и перла, но это было лучше, чем заниженная самоирония. У Лешки вытянулось лицо. — Вон оно, оказывается, как всё сложно… Выходя за рамки правил игры, следует осмысливать ситуацию, исходя из целей этой игры? Ты предлагаешь то, от чего трудно отказаться и все же… это эмоции. А ошибки будут совершаться, так или иначе. Так или иначе, опустошенность перейдет в зависимость, а та, в свою очередь, в миражи… — В его глазах, оседая где-то глубоко внутри, замирала тоска, — совсем как у меня несколько часов назад, подумал я. А еще подумал, что Лешка, конечно, и на полногтя не Мишка, но раз Случай, заключенный в сложнейшую комбинацию событий, решил, что выбор должен упасть на него, значит это единственно разумный вариант. Общие правила в конкретном случае могут иметь индивидуальные нюансы. Я старался не дать раздражению прорваться, не вовремя вспомнив рыбалку с кормлением собой комаров, клубы, редкие — и поэтому очень креативно яркие, шалости у девчонок в общежитии, костры, гаражи… Да ну его, Мишку этого, к пенькам. У меня теперь новый Лучший друг — Леха. Будут и рыбалки, и гаражи, в лепешку расшибусь — круче, а этот пускай смотрит и завидует с обочины своей собственной никчемности. Голое плечо сидящего передо мной казалось таким хрупким. — Природа не терпит пустоты. Мое желание — быть нужным. Раньше я был нужен Мишке, сейчас, надеюсь, пригожусь тебе. — Вот же ты упертый. Еще раз говорю — у твоего желания отсутствует здравый смысл. У меня проблем как блох у дворового щенка. Может, что другое, более приземлённое? Например, завтрак в постель. — С поломанной рукой много ты не принесешь, а подсознание не обманешь, оно всё равно возьмёт своё. Я вчера остался без квартиры и без друга, с паранойей на почве никомуненужности. А потом включилась система навигации, обозначились цели и вот… Появился ты. Лешка закашлялся, подавившись сладким. Я похлопал его по спине. — Понимаешь, я так привык, мне надо с кем-то делиться — настроением, новостями, полезностями. Я, наверное, не очень внятно изъясняюсь… Я человек команды, я не смогу долго один, у меня потребность… в стадной жизни. — Я тебя правильно понимаю: тебе друг-стимул нужен, и друзей — в твоем понимании — не ебут? Я обрадовался так, будто опоздал к отплытию «Титаника».  — А у тебя разве по-другому?! — Все зависит от психики партнёра. — Слово «все» он выделил интонацией, отхлебнул чай. — Остыл. Ты не мог бы… — Без проблем. Сахара два? Он кивнул. Я подлил кипятку, бросил два кубика, помешал, еще и попробовал. — Не обожгись. Мы допивали второй чайник, Леша, словно боясь вспугнуть немыслимо красивую тропическую бабочку, говорил тихо, мало, в основном слушал, как я философствую про жизнь, изредка комментируя события. Совпадали взгляды на жизнь, и мироощущение, что вообще редкость. У него то и дело звонил телефон, и, в конце концов, чертыхнувшись, он его выключил. ** Он был хорошим человеком. Горсть земли. Он был надежным. Он был… Я не собирался приходить на похороны — зол был, да и вообще дерьмово себя чувствовал, а точнее сказать, чувствовал себя раз пять вдоль и поперек перееханым огнеметной системой ТОС-1А «Солнцепек». Последние его звонки были мне, но я их стоически проигнорировал. А за пять часов до этого его SOS у нас состоялся разговор, после которого мысль у меня была только одна: сбежать или, как минимум, дрянь эту отредактировать до состояния, приемлемого восприятию, но я сдержался, потому что…. Да потому что была ночь, на улице как из пробитой кружки текло, трава была мокрая, кусты были мокрые, и крыши соседних домов тоже были мокрыми; промокшие и дрожащие люди жались друг к другу, а в квартире было сухо и тепло. И еще я умудрился за последние полтора месяца так некстати поголубевшему арендодателю задолжать. Теперь опять комнату ищи, а то мне без этого проблем мало. Мама вот бычка надумала прикупить, сестренка телефон разбила и, эксплуатируя братские чувства, клянчит последнюю модель Самсунга, и хоть бы поинтересовалась — а у меня у самого такая есть? Бабушка приболела. Мне хоть почку продавай! А тут еще этот со своими откровенностями, потерпеть не мог! Лешка говорил, говорил, говорил, а мне хотелось заткнуть себе уши, если уж не могу ему рот. Я позже узнал, что по научному данное очищение души называется каминг -аут. На тот момент это была жопа, точнее, полный пиздец. Мелкий недоносок говорил, а я смотрел сквозь него и мечтал проснуться. Сознание не желало воспринимать искаженную информацию. Сознание желало забиться в нору, абстрагироваться от дерьма, называемого стоящим напротив чувствами. Мое альтернативное мнение по поводу тех самых чувств он обозвал «извинительным недостатком», и единственное, что он просил — не уходить. Хотя бы не сейчас. Хотя бы до утра. И я остался. Потому что ушел он. Словом можно убить тело. Навсегда испортить репутацию и карьеру. Понимание медленно просачивалось в сознание. Если хоть кто-то, хоть один… У людей есть невероятный и щедрый дар — способность видеть свою жизнь, маленькие провинности и случайные ошибки, осмысливать процесс восприятия и понимать: ничего нельзя отменить, ни то, что было, ни то, что случилось. Когда подошла моя очередь, я тупо произнес: — Зачем? Ком земли сполз с моей ладони, больно ударившись о крышу его нового жилья. «Зачем». «Зачем?» «Зачем?!» Зачем… я не могу проснуться. Ласка солнечных лучей на моей щеке. Пауки, летящие на паутинах. Их много, и поэтому не заметить нельзя. Я тупо смотрю в яму у себя под ногами — таинство превращения из одного состояния в другое. Кто он мне? Да почти никто. Почти. Но это никого не касается. Ко мне придвинулся — бесит! — высокий чел, подошла его очередь. По брутальной роже, модельной стрижке и джинсам в обтяжку определить ориентацию сложно, но вряд ли метросексуал. Блеснуло трехцветное кольцо на протянутой мне с зажженной сигаретой руке. Я не курю, но автоматически взял. Чем я лучше них… Да ничем, такой же пидорас. Хотя нет, хуже. Эти-то хоть не врут сами себе. — Евгений… Пронзительно синее небо, желто-красные листья кленов, последние теплые дни бабьего лета, пустота. Был человек и нет его, ни сегодня не будет, ни завтра, никогда; не позовет пить чай, не будет встречать вечером и спрашивать «как дела»; не будет, наверное в моей жизни больше ванны с горчицей когда я, замерший как цуцик, бежал домой, не будет … В горле першило.  — …Я думаю, Лешка сейчас счастлив. Я удивленно посмотрел на того, кто всучил мне косячок. — …Он таки сумел вызвать у тебя интерес. Выходит, правда это, что, когда любишь, ни одна цена невысока. — О чем ты? — Мой голос звучал откуда-то из тридеземелья. — А ты не знал, что он был в тебя влюблен? А если бы сказал, что-то бы изменилось? Я хотел сказать, что да, изменилось бы, я бы не спал с ним в одной палатке, не поворачивался бы к нему спиной. И, возможно, через какое-то время съехал бы, помирился с Мишкой и, возможно, был бы сейчас счастлив. Не потому что я так уж активно геев не люблю, а потому что нельзя смешивать божий дар с яичницей. Если ты пацан, то и веди себя как пацан или носи юбку, чтобы дурацких вопросов не возникало. Или молчи. Как бы тебе паршиво ни было — молчи. Даже если не спится по ночам и в голову лезут дурацкие мысли. Молчи. Все в прошлом — и Лешка, и Лешкины чувства ко мне, и мое… В настоящем ощущение проворачиваемого в груди напильника: нет пацана, у которого я снимал комнату. И который ждал меня. И который поддерживал перед очередным соревнованием и бегал в аптеку, когда я свалился с простудой, и который… — …Я ему всегда говорил: натурал не гей. В них не влюбляются. Бежать надо. Бежать от этого дерьма куда подальше и забыть. Никогда это ни к чему хорошему не приводило. Нет таких историй: «он был натуралом, но попробовал со мной, и теперь мы счастливо живём до гроба». — Я вздрогнул. — Сходи в гейклуб в тёмную комнату и отвлекись с кем-нибудь. Аспекты внутреннего осознания, казалось бы, неразрешимой проблемы. Если он натурал и это тебе доподлинно известно — забыть. Никаких отношений не будет, не питай иллюзий. Любые попытки что-то изменить усложнят жизнь и тебе, и ему. Это не тот случай, когда мужчина добивается женщины в надежде рано или поздно очаровать её. Нет. Тут не будет ни рано, ни поздно. Никогда. «Остановиться на краю пропасти» всегда лучше, чем «прыгнуть и свернуть себе шею». Ответы на некоторые вопросы отсутствуют, а точнее сказать, слабо поддаются здравому смыслу и обсуждению. Я смотрел на свежую могилу. Холмик земли. Пустота. Нет ничего более устрашающего собственных мыслей и осознания того, в какие дебри эти мысли могут завести. «Почему?» плавно перекочевало в «а что дальше?». — …Да пофиг мне на чужую ориентацию, если человек интересен. И умен. И, что важно, тактичен настолько, чтобы не навязывать мне свое виденье мира. Впрочем, то же самое относится к веганам, филателистам и вообще ко всем, кто имеет какие-то интересы, которых я не разделяю. Грани компромиссов. Попойки с глупыми конкурсами, на которые я его таскал. Турпоходы, и ночи у костра, и кружка одна на двоих. Футбол, хоккей, само собой биатлон, в партер с биноклем, что я ему презентовал. Театр, выставки, тусовки закрытые в модных клубах, куда был вхож он, а вместе с ним приглашали и меня. Сейчас-то я понимаю почему, а тогда считал, что в этом нет ничего особенного. Сумасшедшие закаты, теплое ласковое море, и все это на втором плане, потому что невозможно оторваться от долгих бесстыжих поцелуях прямо на пляже. Пенные барашки на воде. До потери сознания в чужой взгляд. Попили кофе. Разошлись спать. И легкое прикосновение руки перед этим. Попытки найти границу между ошибкой и предательством заставляют бросаться в крайности, пока не наступает момент, когда устаешь бороться — и тогда хочется окончательно разбить свою жизнь и, желательно, вдребезги. Желание вперемешку с отвращением. Закон притяжения. И осознание: так как было «до» уже не будет никогда. ** На следующий день была суббота. Гейское отродье загуляло, и в воскресенье тоже продолжило где-то с кем-то удовлетворять свой сосательный и хоботковый рефлексы, а может, рассчитывал, что я забеспокоюсь и позвоню — стратегия поведения стара как мир. Мои вещи стояли у порога, свой долг ему перекинул с депозита, да и угол на ближайший месяц был найден, не то чтобы айс, но за цену вполне приемлемую, пусть неудобно добираться и далеко, но зато у понятного человека — бабульки преклонных лет, бывшей школьной учительницы. В понедельник раздался долгожданный звонок в дверь. Я и открыл, не поинтересовавшись, его ли это принесло. И был уложен фейсом на ламинат. Хорошо, что я как чувствовал — пол помыл. …Алиби? Зачем мне алиби? Я из дому не выходил. Чем докажу? А что, нынче и это доказывать надо?! Был один! Да! Совсем один. Из дома не выходил, придурка ждал. …Убить? Вы издеваетесь?! Как на духу? Хотел. Иногда. Не очень часто, раза два или три за последний месяц. И до этого еще раз пять или шесть. И позавчера особенно. Я не паясничаю. Вы хоть объясните, что от меня хотите? …Что я хотел? Хотел, чтобы его в моей жизни никогда не было. Не шучу. Давайте, я распишусь и побегу, Лешка придет, а меня нет, кто же ему дверь откроет. Вдруг, он ключи потерял. Убит?! Не убивал… Да, хотел… Иногда… Не часто… Вопросы. Вопросы. Вопросы. Протокол. Ночь. СИЗО. Глупейшее обвинение. Не убивал… Зачем мне его убивать… Он же мне ничего не сделал… Мне предложили адвоката, я отказался. Потом выпустили под подписку о невыезде, нашелся свидетель, который видел меня в окне и уверенно опознал. Вечная слава вуайеристам. Какая нахрен подписка, когда у меня чемпионат?! — думал я, наконец-то получив свой в хлам разряженный телефон, подпитав его на чужом шнуре в метро и в спешном порядке набирая номер тренера. На кону золото, которое я не имею право не взять, потому что я… Тренер поднял трубку и первые пять минут, что он говорил, я думал, что он меня с кем-то спутал, настолько все услышанное звучало из ряда вон.  — Вадим Анатольевич, это же я, Ангел!  — Я понял. Евгений, это не моя личная прихоть, это чем-пи-о-нат. Ты был под следствием, твой сожитель убит. Мало ли что еще там отроют борзописцы, я не имею права рисковать… Я разве что не превратился в соляной столб с полыхающими ушами. Мой кто…?! — …не мое это, конечно, дело, но это твое вась-вась с сексуальными меньшинствами… Он продолжал говорить, а я пытался вдохнуть воздух и устоять на встающей под ногами дыбом земле. Перед глазами плыло мутно-красное пятно. Время растянулось в жевательную резинку. — Тренер, вот вы сейчас о чем? Это… это же заведомая брехня! Да, я снимал у Романцева комнату, у меня и контракт есть, но… От кого, от кого, но от вас я такого не ожидал. — Евгений, разговор окончен. Дискредитировать то, во что вложены годы адской работы и мое честное имя ни тебе, ни кому другому не позволю никогда. Найди себе другого тренера, другую команду, если нужна хорошая характеристика, я тебе ее дам, и закончим полемику. Я все сказал. Вещи свои на охране возьмешь. И он отключился. Я больше не часть команды. Нам не о чем было говорить. Бум! Можно поливать помоями по делу там, не по делу, но… Нельзя же не разобравшись, вот прямо так… Дома открыл ноут. Дизлайки во всех сетях. Бум! Из универа пришло уведомление, что меня, как злостного прогульщика, исключили. Бум! А если узнают те, кто мне действительно дорог? А если поверят? Бум! Бум! Бум! Пометался по комнатам. Открыл холодильник. Кинул в кастрюлю пельмени. Съел один. Второй зачем-то растерзал вилкой — показалось, что сыроват. Светленький… сморщенный по краям, с оттопыренной темнотой внутри… «ткань анального отверстия очень чувствительна». Успел добежать до санузла, где ранее пережеванным и стошнило. Аппетит пропал. Где-то слышал, что сложно сохранить свой статус и положение в обществе, где волчьи законы — если не ты, так тебя съедят. Друзья познаются в беде, так, кажется? Если ты остался один… значит, или ты полное говно, или друзей у тебя не было. Подумал, что Лешка когда умирал, тоже был один — и стиснул зубы. В любой ситуации человек должен оставаться человеком. Осененный бледным светом зари, постоял перед дверью Лешкиного будуара. Представил содом и гоморру, что там найду, подумал, что пусть хотя бы его мать этого не увидит, спустился вниз, купил в круглосуточном у дома содовую и плотные мусорные мешки, решив, что наверняка понадобится не один. Глотнул найденной в холодильнике водки для храбрости, надел перчатки, в которых санузел моем, и открыл дверь. Комната Лешки была больше моей. Холсты в рамах, повернутые к стене, кисти в банках, краски на дощечках. Старая продавленная софа — я такую давно утилизировал бы. Никаких членов, даже нарисованных. Ровесник софы, древний, заставший, наверное, Великую Отечественную шифоньер, внутри аккуратными стопочками сложенное белье. Дорогие и о-очень дорогие шмотки, от лейблов разбежались глаза. Одноразовые салфетки, восемь коробок. Посреди комнаты на мольберте закрытый белым полотном холст, к которому я приблизился с опаской, почти наверняка уверенный, что там я в в богатых гомосексуальных фантазиях. Преодолев зрительную фобию потянул простынь. Глаза. Отрешенные от суеты, мечтательные Лешкины глаза смотрели на меня, загораясь разноцветными огоньками. Ты, блядь, и правда идиот, — сказал я портрету и потащил его в столовую. — Сука. Ты нахрена мне жизнь испортил? Мало, что изгадил свою, мою-то какого хуя?! — Водрузил портрет на стул, пристраивая поудобнее. Вытащил второй стакан, разлил. — Пей, зараза. Обида жгла сердце, ища выхода. Воздух вдруг стал густым и душным. Я все ему в ту ночь высказал. Все, что я о нем думаю и какое он по факту дерьмо. Потом, когда в бутылке осталось на донышке, сказал и то, что никогда бы в жизни трезвым не сказал, ни ему, будь он жив, ни одному живому человеку. Лучше язык себе откусить. Кажется, он что-то мне отвечал. А может, говорил я. За нас обоих. Разглядывая автопортрет, понял, что Лешка и тут душой не покривил: у него действительно были пепельные ресницы и серо-синие, как грозовое небо, глаза. Но когда он был жив, я считал, что глаза у него, как свинец, и в них постоянно пялился. Точнее, зависал. Колокольный звон с ближайшей церкви заставил сердце биться быстрее и тревожнее. Избавиться от воспоминаний не получалось. Воспоминания превратились в историю. Точнее, в истории, и посещали по ночам, когда я бродил по квартире, зажигая свечи и окропляя углы святой водой с мыслями, что я тут не один. Было много времени на раздумья. К учительнице русского языка я не переехал. Добивал себя тем, что продолжал жить в той же квартире, выпивать и общаться с Лешкиным портретом. Из команды даже ради любопытства — не сдох ли я — никто не позвонил, из универа — только позлорадствовать-обозвать «черным карликом» и «скатившейся звездой»; чемпионат продули, что неудивительно, основные резервы были вложены в меня, но назад не звали. Я же в ногах валяться и сопли в кулак собирать, даже если бы туалетной бумаги не осталось, уже бы не стал — много чести. Финансовая подушка безопасности, как таковая, отсутствовала. Все, что имелось на счете, было распределено. Водку ту вонючую я видеть больше не мог. И в одно безрадостное утро, приняв контрастный душ и привычно позавтракав в обществе портрета, отправился на поиски себя, точнее, места, где я, спортивный, молодой, амбициозный с великолепным потенциалом и работоспособностью, буду востребован. Меня пытались убить словом. Кому-то я по возрасту не подходил. Кому-то из-за образования незаконченного, кто-то просил напомнить о себе лет через пять, кто-то обещал, что позвонит, если не завтра, то на днях. Вакантным было место раздатчицы, продавца и костюмированного зазывалы — самая низкооплачиваемая и унылая работа. Устроился, после долгих расхваливании себя, охранником в морг, но больше двух дней не выдержал. Сбежал. И проторенной дорожкой в ларек, где мне привычно выдали стимулирующее булькнувшее. Осенняя дождливая ночь. Фонари. Стая ворон в чёрных фраках. Мысли. В «Битве экстрасенсов», помнится, один мужик общался с мертвыми, и все утверждали, что это дар, а не сумасшествие. Эхо шагов отражалось от стен гостиной, думать не мешало, присутствуя аккомпанементом на периферии. Ненависть — эта та же любовь, а Ад не место, а состояние души. А еще очень сильный источник удовольствия — боль. Все время нужно больше и больше, и ты уже готов отдать многое, потом все, что есть, лишь бы получить еще чуть-чуть. Ужас в том, что даже уже с тем, что есть, все равно мало. И ничего нельзя изменить. Разве что… повеситься? Понял, что сказал это вслух, когда мне ответили: — Можно снивелировать. Обернулся на голос. Смутные очертания обвисших крыльев и перья, рассыпавшиеся по мокрому полу. Стена в мельчайших каплях воды. Погребальный звон. — Ты за мной? — Поинтересовался я у стоящего в коридорном полумраке. — Вообще-то за картинами. Не думал, что застану кого-то здесь. Почему ты до сих пор не ушел? Я воспринял это его любопытство как потребность узнать, почему я до сих пор живой, ведь мысли о суициде последние три дня меня посещали чуть ли не ежечасно. — Я как раз размышлял, выдержит ли крюк. — Поспешил успокоить вопрошавшего. — Во мне почти семьдесят шесть кило тренированной массы. — Очумел?! Тут собрался?! Ты знаешь, что с такой репутацией имущество чуть ли не на одну треть обесценится! Давай, я тебе денег дам и ты перенесешь это мероприятие, например, в трехзвездочный отель, или ладно, давай не будем жопиться, пять звезд. С приличным видом из окна и звукоизоляцией. Я, вытянув ладонь вверх, поднял сотовый телефон над головой. Слабое мерцание практически разряженной батарейки голубовато-мертвенным огоньком. Иллюзия настоящего или Судный день. С упрямством обреченного кивнул на бутылку: — Помянем, присаживайся, раз пришел. Он молча подошел, отодвинул стул. Я посмотрел на постаревшего Лешку.  — Хреново выглядишь. Мешки под глазами, седина. По-моему, в гробу и то был краше. Сидящий передо мной поперхнулся и я поколотил его по костлявой спине. К тому моменту эфемерные крылья развеялись. А, впрочем, до сорокового дня было далеко, возможно, их и не было. Лешка поднял на меня глаза, в которых читалось: «ну ты и борзый, щенок». — На том и держимся, — отсалютовал я «злу с ограниченными возможностями» стаканом. — Знаешь, а ведь с тобой было весело, честно. Я сейчас это не потому, что о мертвых или никак, или хорошо. Просто… по-дурацки все получилось. Я выпил. «Лешка» покатал в ладонях стакан. — Я вообще-то за рулем, ну да ладно, водителя вызову, чувствую, застрял я тут с тобой часа на полтора. Я заглянул в колыхнувшееся дно — креативно, — и понял, что отпускает. А потом я говорил. Говорил, говорил, говорил. Он не перебивал, слушал, подперев голову рукой. Иногда кивал. Подливал. Мы пили не чокаясь. — Знаешь, а ты мне нравишься. Я хотел сказать, что он повторяется и именно с этой дурацкой фразы все и началось, но лишь пьяно фыркнул: — Ты, по большому счету, тоже ничего. Если не вдаваться в подробности. — Я готов дать тебе шанс, не жалкий «шанс авторизации», который вообще ни о чём, а настоящий. Шансище. Если тебе повезет, не только с тем, что мы встретились. Мы оба посмотрели на люстру. А потом он плеснул мне в стакан и направился в свою комнату, откуда раздалось его ворчливое: — Сейчас. Я знаю, что найду, я уверен… не выкинул. — По звукам, доносившимся оттуда я понял, что повзрослевший Лешка роется в своем столе. — Сейчас. Куда он мог это сунуть? Я хохотнул; смешно было, что он говорит о себе в третьем лице. — Есть! Он вышел, что-то покрутил в руках и, сияя как медный чайник, обратился ко мне: — Выбирай. Я с интересом посмотрел на два вытянутых передо мной кулака. Мы так с Лешкой играли, кому посуду мыть. — Левый. Он разжал ладонь и я оценил тонкое чувство юмора — видно, водится в Аду у тех, кто не от мира сего, — разглядывая черную с серебром визитку. — Покажешь на охране, вопросов не зададут. — «Лешка» вытащил из кармана паркер, приписал под фамилией: «Проводить ко мне!» и поставил подпись. Не свою, но такую, что хрен подделаешь. По ходу, самомнение у него зашкаливало. Я решил убедиться, что он не мухлевал. — А в другой? — он разжал ладонь, — э-э-э… — А это мыло, косметическое, правда, и жгут «конский волос». На себе не пробовал, но тот, кто удавку эту плел, утверждал, что сто кг выдержит. — Он посмотрел на часы, — почти четыре, засиделся я с тобой, пора мне. — Свидимся, — попрощался я, провожая его до дверей. Человек сам волен выбирать свою судьбу… Но не всегда это возможно из-за кармы всей цивилизации. Я думал о пионах в росе — о плачущих по нему в моей комнате пионах. Ответственность мне подавай… Сперва я подрался с его хахалем, увидев, что незнакомый мне чел ногами и кулаками трамбует в угол прикрывающего голову незадачливого художника, понятия не имея, во что вмешиваюсь и кто из них кому кто; в отместку кикбоксер, не говоря лишних слов, разбил мне сопатку и ретировался без объяснений. У Лешки кровь сочилась из рассечённой брови и из распухших губ. У меня горячая струйка, которую я постоянно вытирал рукой, залила рубашку. Вид у обоих был еще тот — воплощение вампирской саги. Волосы всклокочены, глаза горят. Морды распухшие и донельзя довольные. И мы не нашли ничего умнее, как негигиенично потереться лицами, смешивая нашу кровь, тогда это показалось прикольно. Потом была круглосуточная травма, где ему наложили швы, а мне вправили нос. Перекись водорода, лед, цветущие буйным цветом гематомы. И ржач до полуночи, и клуб «Центральная станция», единственный, где на фейсконтроле не затормозили проникнувшись ситуацией, точнее, нашим желанием снять напряжение, расслабиться и добрать своё. Психология в вопросах отношений между мужчинами и… в общем, я был слеп как крот. Потом он подарил мне эти самые пионы; а я случайно краем уха услышал, что «этот лох» отказался их продавать за четыре тысячи зеленых. Потом я просрал первое место и пережил второе, потому что именно Лешка мне объяснил, что второе не четвертое и жизнь заканчивается не сейчас. Потом… Он не выносил мне мозг, когда я забывал вынести ведро, и из-за то, что еще и чашку помыл за мной, я, устыдившись, тащил в дом пирожные, шоколад и его любимые чаи в красивых баночках. Он одалживал мне денег, я честно делился с ним всем, чем стимулировали нас спонсоры, от йогуртов, экологически чистых продуктов и хавчика для спортсменов с логотипами до оздоровительных мероприятий — абонементы в бассейн, на массаж, в сауны, солярии и прочие косметические процедуры посещать которые я сам под страхом смерти бы не решился. Я в постель в этой квартире перетаскал кучу баб, а Лешка лишь прокомментировал единожды: дескать, догадывается, что меня так плющит не от хорошей жизни, но даже несчастная любовь ничуть не оправдывает безудержное блядство. Я и подумать тогда не мог, что он про себя. А девочки… в какой-то момент я почувствовал себя переходящим Красным знаменем и с девочками завязал. Ни одна не зацепила так, чтобы до самоотречения. Зато окрепла дружба с «пацаном», да и время проводить с ним было интереснее. Мы с Лешкой обсуждали повышения зарплат, бонусы на Новый год и классный автомобиль, который я обязательно приобрету. После очередного розыгрыша в команде всякого добра мне достались два билета на Димаша Кудайбергена, которые я Лешке презентовал, но у того не нашлось с кем пойти, и мы, подкалывая друг дружку, потащились вместе. Это, конечно, не футбол, но не пропадать же халявному добру, к тому же был не вечер пятницы, а среда. Кажется. Сломанный мир, отраженный в кривом зеркале, альтернативное бытие. Менты убивают людей, хотя должны их защищать, чиновники всех уровней, даже пожарные, трясут из карманов населения бабло, а кампания по борьбе с пьянством заканчивается тем, что все спиваются. Похуизм — местный стиль со времен Киевской Руси. Здесь не жить привыкли, а выживать, как на войне. Я понял, что стою перед Министерством обороны и нескромно пялюсь на двуглавого орла. Ко мне вышли. Поинтересовались видом на жительство, и я решил, что это судьба. Протянул паспорт с красивой фотографией — я и «Аншутц» на плече, и сказал, что ищу военкомат. Интерес ко мне резко усилился. Меня пригласили. На входе проверили сканером, зачем-то забрали портмоне и телефон. Зато оставили паспорт и фотокарточку. ** — Биатлоном, значит, занимаешься восемь лет. Стреляешь, значит, метко и бегаешь быстро… это хорошо. Я посмотрел на коротко стриженного мужика с гарнитурой в ухе, в полглаза глянувшего на фотографию, паспорт, меня, и сосредоточившегося на скачущих графиках на мониторе. Мне это было видно, гаджет стоял ко мне наискосок. Он, увидев мою заинтересованность, пояснил: «акции вот решил продать и прикупить более волотильное — «голубые фишки», чтобы лет пять минимум не переживать, что рынок обвалился, а я не успел, так как на работе штаны просиживал». Я оторвал взгляд от мельтешащих строчек. Всем похуй на меня, и этому тоже дела нет, зачем я вообще здесь? — Ну так за что из команды выгнали? — Да… — Прелюдию опусти. Залечивать мне не надо, что тут по зову сердца, что тебе глас Божий был, или что Родина позвала. Нашкодил где, так и говори, все мы хоть раз в жизни да ошибаемся — Убили хозяина квартиры, в которой я жил. Мне повесили подписку о невыезде, а у меня чемпионат, а тренер… — я посмотрел в окно. Именно здесь, именно сейчас до меня дошло, что все, дальше пола падать некуда. Через неделю мои заслуги даже те, кто гордился знакомством со мной, не вспомнят. Через две я не буду нужен никому. Через три я отработанный материал; вернусь в деревню, куплю корову, заведу жену — Послушайте. Пристройте меня хоть к кому-нибудь. Я трудностей не боюсь. И ем мало, и многое могу… — Я ли это сказал или мой внутренний голос? Ошеломляющая пустота и, как понимание, — мне некуда идти. Гарнитура пищала, стриженый ежик задумчиво разглядывал графики и, кажется, не слышал меня. Вчера и сегодня. Нелепость ситуации. Запрокинуть голову и кричать. И наконец-то заплакать. Совсем не по-взрослому. — Что-то глаза мне твои не нравятся. У меня тут пирожки, жена утром собрала. Ты наверняка голоден, а мне одному дофига. Пожуй домашнего, и вот еще чаек с бузиной для поднятия иммунитете попей, — он вытащил из шкафа пакет, разложил на столе хавчик, поставил термос и стакан. — Не отказывай себе ни в чем, а мне на минутку выйти надо. — И за ним закрылась дверь. Я автоматически потянулся к пакету, от которого пахло едой. Дом — место, в котором тебя ждут… Ждут, потому что в тебе уверены? Потому что ты нужен? Закусил губу вместе с вкусно хрустнувшей капустой. ** — Покажи из своих рук. — Под нос аналитику сунули серебристо-черный прямоугольник. — Проводить в любое время… Молодец, сержант, генералом станешь. А визитку на место положи, мы ее не видели, — буркнул себе под нос раздосадованно, — то-то я смотрю, парнишка какой-то шальной, то глазами зыркает, то делает вид, что ему нехорошо. Мне тут только нюхача из конкурирующего ведомства не хватало. Решили, видать, что я постарел или идиот. Обломится. —Аналитик сделал неприличный жест в сторону своего кабинета, где сидел ничего не подозревающий визитер. «Посмотрим, как ты сейчас вертеться будешь: или тебе платят столько, что ты доиграешь свою партию до конца, когда я, в соответствии с твоим пожеланием, пристрою тебя туда, куда ты активно напрашиваешься, заодно и должок ликвидирую свой; или я ошибся в твоих способностях, и ты клоун, а не артист, шуганешься и сдашь с потрохами своего хозяина». — Все, иди. Походатайствую перед вышестоящим о твоем повышении, боец. Счастливый дежурный, приложив руку к виску, сквозанул по коридору. Стриженый зашел, когда я доедал третий пирожок. — Говорят, ты стоишь столько, сколько за тебя заплатят, но это ложь. Сколько за тебя заплатят, это вопрос рекламы, переговоров и т.д. Важна не твоя цена, но твоя ценность. Ты согласен? Я, глотая кусок кивнул: — Да. Со мной говорили аргументированно, красочно и не шаблонно. Твёрдость и строгость, холодность и тепло, нежность, ласка и утешение. Попивая душистый чаек, я качался на волнах дружеского понимания. Почему говорят, что военком — это зло? Мне вот повезло, хороший дядька достался. — Сколько тебе надо времени, чтобы собраться? — А есть куда? Он показал большой палец. — Во-от такое место! Средиземноморский воздух, климат субтропический. Море. Западные склоны, ветра теплые, как правило. Горы делят страну на влажную западную часть и засушливую восточную. Мало дождей. Нефть, газ. Оазис Гута, одна из достопримечательностей. Вдоль побережья тянутся многочисленные пляжи. Купальный сезон в здешних неглубоких, а потому хорошо прогревающихся водах, длится с мая по ноябрь. Пляжи песчаные, комфортные, практически не бывает больших волн. Большие магазины работают с субботы по четверг с 9:30 до 21:00 с перерывом на обед. Частные — по собственному расписанию. Покупки хорошо делать на рынках, самые лучшие — в Дамаске и Алеппо, торговаться рекомендуется. Рядовые солдаты получают до трехсот тысяч рублей ежемесячно. При этом полностью обеспечиваются необходимым медицинским обслуживанием, питанием, проживанием и всем необходимым для проведения военных действий. Вполне так страна. Хочешь в Сирию? — Спрашиваете! Конечно хочу! А можно? — Ты же ко мне пришел. Так что тебе, да, можно. — А когда? — Как контракт подпишешь. — Сейчас подпишу! — я панически боялся, что он передумает или скажет, что нашелся более достойный кандидат, — а вещи какие с собой брать? Я до сих пор не мог поверить, что так ни за что повезло. Все ждал, что он взятку потребует. Это же практически курорт! Море, магазины, песок, шикарная зарплата и полное обеспечение! — Да чего там брать, зубную щетку и трусы? В дьюти фри купишь. А обмундирование на месте выдадут, — он кинул на стол бумаги. Я, не читая, подписал. Мне протянули проштампованный листок. — А это что? — покосился на него. — Бронь на билет. Ты же теперь не простой человек, ты человек под опекой государства. Мы, сам понимаешь, в срок тебя к месту службы доставить должны.  — А вылет когда? — А я тебе не сказал? — ежик хлопнул себя по лбу, — голова садовая, так через полтора часа борт. Не подходит? — Я же домой не успею! Он развел руками, дескать, не виноват. В голове пулями проносились варианты решений. — А вы могли бы мои вещи собрать и пусть они у вас тут где-нибудь похранятся, а я вернусь, — глянул на контракт, — через год и отблагодарю. Честно. За мной не заржавеет! Ежик неспортивно пристроил седалище на стол. — Не-е-е. В квартиру без хозяина не пойду и уж тем более твои вещи трогать не буду, а то потом скажешь, что пропало бриллиантовое колье, плавали — знаем. Я сделаю лучше: на адрес твоего места жительства официальное письмо напишу, что так-то и так-то, отправляешься в долгосрочную командировку, отдавать долг Родине; если по возвращению чего недосчитаешься, военная прокуратура взыщет в троекратном объеме. Я не сдержался и кинулся его обнимать.  — Спасибо! Спасибо! Я отблагодарю! Он вывернулся из моих объятий. Вызвал дежурного. Тот — трансфер цвета милитари, в аэропорт. Я смотрел на шумный город сквозь тонированные стекла и думал, что мое везение снова со мной. И я не подведу. Не подкачаю. Слово даю! Деньги, что у меня были на счету, перевел на мамину карточку. Машина мне пока ни к чему. А там поглядим, если хороший коллектив подберется, еще на пару лет продлю. Вернусь — куплю квартиру. В Сирию я летел с радужными надеждами и не понимал, почему остальные-то с такими кислыми лицами. Видать, зажрались. Нас встретили жара, грязь и непрерывный гул самолетов. И все те же неулыбчивые парни, только в камуфляже. Не очень словоохотливые. Городок, точнее, База, похожая на ряды складских контейнеров или вагончиков, которые по факту и являлись жильем — по терминологии местных «жилым модулем», жили там по четверо или трое; кровати в два яруса, два стула, стол, шкафчик с обмундированием. Столовка как теплица, огромная, прозрачная. Песок — да, много. Моря не видно. Я огляделся по сторонам в поисках магазина, надо купить воды, сланцы и плавательные шорты. Ко мне подошел красавец и классический разбиватель девичьих сердец: киношно-неотразимая внешность и сногсшибательное обаяние — бронзовый загар, голубые глаза, само собой рост и фигура. Форма идеально подогнанная, но без опознавательных знаков. Поди разберись, кто он по званию, но улыбаться хочется. Он протянул руку, я радостно ее пожал.  — А до моря далеко? Он прищурился: — Не близко. Но слетать можно. Я Фальке, твой командир. А ты, значит, Ангелом будешь? — Я протянул ему паспорт и вложенный в него контракт. Он открыл первый лист. — А я думал, штабные прикалываются. Представляешь, сбросили твои результаты, а где служил — догадайся сам. — Я не служил. Я спортсмен. Биатлонист. — Не снайпер? — Вообще-то нет. — Я не понимал, чем он недоволен. — Еб-бать-колотить! Я крысу, что мне тебя подсунул, в говно уделаю, как только доберусь до него. Я запрос подавал на стрелка с опытом от трех до пяти лет! — Так он спросил, сколько я в этом спорте! — Я с ужасом подумал, что меня сейчас отправят домой, а я так ничего и не посмотрел. — Я умею! Хотите, покажу? Мужчина — приглядевшись я понял, что он не так молод, как мне показалось вначале, протянул пистолет — Ангел… Ну да, где кресты, там и ангелы.— ну попади во что-нибудь. Я прицелился в стоящую на камне банку из-под колы. — А этот мудак тебя просветил про особенности социального устройства, что за каждого русского солдата объявлена награда в двенадцать тысяч зеленых? И что тут не ходят по одному, из соображений безопасности. Пуля чиркнула по алюминиевому боку, банка упала и покатилась по песку. Я ошарашено огляделся — не курорт? Стоящий рядом со мной сплюнул, процедил сквозь губу: — Мне снайпер нужен со стальными нервами, а не дите, у которого молоко на губах. Тут не детский сад. Тут страна, где, к сожалению, война с терроризмом продолжается. У борта техобслуживание, заправка, ребята передохнут, соберут раненых и через три часа на Москву. Уезжай. Твой контракт — профанация чистой воды, если у кого вопросы возникнут, сошлись на меня, подполковника Черных, я подтвержу. Разлом бровей, безжалостный взгляд. Рев турбин. На обшарпанной стене надпись, похожая на девиз: «Dum spiro sperо». «Пока дышу — надеюсь». Об ноги трется трехцветный котенок. Мимо проносят раненого или убитого, я не разобрал. Вспомнилось, что давал подписку о неразглашении информации. — Знаешь, что такое военное счастье? Это когда ты военный, а все вокруг счастливы. У альфа-самца с рекламного постера: «Жизнь — это постоянное движение, динамика и драйв» с выбивающимся из темы заляпанным кровью рукавом, мечтательные, в цвет неба над нами глаза. Пистолет, который так и остался в моей ладони, взметнулся по привычной траектории. Все, что осталось в магазине, я уложил в ровный ряд.  — Я остаюсь. — Уверен? «Пока дышу…» Меня познакомили с ребятами. Нормальные мужики. Правда, классный парень с искренней улыбкой, у которого было больше всех друзей, оказался геем. И хоть к нему все ходили по очереди, как опять же выяснилось потом, секс-игрушкой он не был ни для кого. Клименко был морпехом. И выглядел как морпех и вел себя как морпех. И мыслил он тоже как морпех. Разве что шоколад любил, гели с запахом лесных ягод и члены у себя внутри. Говорил, что так со стрессами борется, которые сильно его достают, а страх одиночества в нем сильнее, чем инстинкт самосохранения и подорванное на почве неуемной ебли здоровье. И никто в этой его, такой полезной для общества слабости ничего зазорного не находил. Мало ли какая у человека изюминка. Были и другие веселые истории. Фантазии, ассоциации. В конце концов, человеческий секс отличается от животного тем, что в нем мы лишь несколько раз в жизни продолжаем род, а в остальное время — получаем удовольствие: разное, новое, необычное, вновь и вновь расширяя границы дозволенного. Вылазки. Непрекращающееся кровопролитие. Политические противоречия… и экстремальный спорт: мне, например, нравилось угонять военную технику — куда там ралли Париж — Дакар, совершенству нет предела, точно так же, как и в человеке нет ограничения на изобретательность. Адреналин и беспредел. А еще уважение — без трофеев я редко приходил. А еще одиночные задания по выявлению координат боевиков. Жизнь, ничего не имеющая общего с киношными выдумками. Страна, где не только море, пляжи и магазины, где поставки оружия, производство и транзит наркотиков, контрабанда ценных пород древесины, золота, алмазов, отмывание денег, незаконная эмиграция… Егор Клименко, позывной «Хищник», не курит, не пьет, десять лет в спецназе, страстный. Но на своей волне. Так же, как и я, так же, как и большинство тут находящихся, контрактник. Только контракт у него другой. За операции ликвидации платят больше. Но если исполнитель погибает, информация о нем нигде не высвечивается. Пропал без вести, на Родину с почестями хоронить не повезут. Однажды он ушел и не вернулся. А через три дня нам подбросили узнаваемую руку с зажатым телефоном в кулаке. А с нами так нельзя. У нас тут у всех мозги отбиты в прямом и переносном смысле. Причем без контузии, просто участием в боевых действиях. Цинизм, иногда запредельный. Черное и белое, свои — и те, что за линией фронта. Психика не справляется с тем, что видит: ходьба по трупам, кишки по холмам после подрыва, из-за каждого куста на тебя может смотреть ствол, — и памятью о том, что приходилось делать, не ты — так тебя. Сложно с чувствами… Без подробностей. Не сговариваясь, собрались у колодца в два часа утра. Те, кто «любил» его, и те, кто предпочитал дрочить в кулак, хотели одного — отомстить. Хищник был другом. И одним из нас. Предсказуемость реакции. А еще память. Слишком цепкая, и злая, снимающая моральные блоки и запрет на убийство«мирного населения». Пауза длиной в вечность, кровь, которой нет, пульсирует в ушах. Паук ползёт по отутюженной ветром стене, одинокий свидетель замогильной похоти. Чьи-то пальцы на твоих руках. Ломаются кости, рвутся сосуды. Вены натягиваются, как тетива. Наполненные ненавистью глаза. Паук замер на полпути и внимательно следит за тем, что будет дальше. Время проклятых и проклинаемых. А потом какое-то сцуко видео выложило в интернет, и к нам примчался проверяющий из спецотдела части. Я только краем уха зацепил не мне предназначенный разговор. — Плохо или хорошо они сделали, не нам с вами их судить. Хлебните этой жизни, поживите тут с мое, насмотритесь на «убийц» и их «жертв», и я почти на девяносто девять процентов уверен, что вы начнёте по-другому рассуждать. В тёплом кресле, да через комменты очень легко гавкать на других. А это война. Ненужная, беспощадная и бессмысленная. — Вы сами-то видели, какой они учинили беспредел? — Предлагаете всех под трибунал? Тогда и меня. Я тоже участвовал. — Вы звери, господа. — Зуб за зуб, глаз за глаз. У нас так еще со времен князя Игоря повелось. В рапорте можете хоть что писать, но кто будет воевать, если те, у которых контракт заканчивается, улетят? Юнцов зеленых пришлете? А стрелять, думаете, они смогут, зная, что их завтра за это еще и пожурят? Если нас бояться перестанут, думаете, мы долго проживем? Когда Игорь пошел по беспределу и попытался снять дань с одного города дважды подряд, его замочили. Супруга Ольга была этим крайне недовольна и стала мочить убивцев мужа. Первую делегацию закопала живьем, вторую сожгла в бане, а третье сборище — из нескольких тысяч человеков — распорядилась порубить на куски. Было это в Киевской Руси. Ольга числилась княгиней, а Игорь, соответственно, князем. По любому он был офигительным ебарем, иначе она бы так не бесилась. Ольга кипела от злобы. Ольга хотела мстить. В каждом человеке есть темная сторона. И желание мстить за того, кто глотал твою сперму. Надеющиеся не теряют бдительность. ** А потом прилетел Митька. Было тепло и солнечно, затем мгновенно набежали тучи, дождик поморосил и так же внезапно прекратился. И появилась радуга. Он спустился по трапу самолета и, оглядев всех, почему-то уставился, как совенок, на меня, скрестив стройные ноги. Телом еблив, душой голоден, в глазах предсмертное отчаяние. А я смотрел на него и думал, что уже вечность никого не ебал. И пофиг, что у него вместо сисек маленькие горошины сосков, член, и вообще он не хрена ни баба, даже если хорошо поддам. Возможно, он даже не захочет. Но я уговорю, или пригрожу… как соблазнить мужскую особь, я не знал. У меня мужика еще не было. Но на данный момент мне было пофиг, что он мужик. Хотелось трахаться, аж истомившийся член стоял, и, кажется, даже вены посинели. Может, начать с минета? Митька сглотнул и отвел глаза. Походу решил, что изнасилую, а перед этим еще и отлуплю. Хорошо, ничего срочного не было и капсула была свободна. И он, как баран на заклание, поплелся за мной. Сам разделся и, встав в позу догги, накрыл голову одеялом, не увидев в моих глазах страх и сомнение. Бесшумно работал кондиционер. Облако, на которое я ступил, непрерывно боясь, что не удержит, спружинило. Первый шок прошел. Я и представить не мог что это так хорошо. Так очумело приятно. Или я повзрослел. Секс с мужчиной, от мыслей о котором меня раньше морозило, значил для меня сейчас как… не более, чем секс. Ебать до потери пульса, пока сладко стонущий новоприбывший не издохнет подо мной. Похабные фантазии и порывы. Часть из которых я тут же с Митькой и осуществил. После крутой метаморфозы и осознания, кто я такой, память, как я ни старался, не отшибло, выходило конкретное чмо. Я гибок. Пластичен. Я морально могу уйти от проблемы. Даже от такой, как сейчас. Я могу убедить себя на какое-то время, что тогда был прав. Я могу… Я много чего могу придумать для себя. Я знаю, что боль от того, что его нет, меня подстережет. И вот тогда… Я не знаю, как себя поведу тогда. Митька взял в рот. Когда взрывается Вселенная, «интересные планеты» сносит с орбиты. И они оказываются в безвоздушном пространстве… Сосал Митька душевно. …становясь неинтересно-безжизненным куском камня. Мне под его чмоканье вспоминалось стихотворение Цветаевой «Письмо в пустоту». Пространство и время само, без какой-то моей помощи, делилось на небольшие отрезки. Три месяца мы были вместе. А он со мной и со всеми остальными. В общем-то не напряжно. Все по чесноку. Клименко тоже любил одного. Но были с ним и те, у кого в этом была потребность. Подполковник не возражал. Мужик был с понятием. И именно Клименко, когда я его спросил: «почему?», мне тогда объяснил: на гильзах и автомате жопа не сердце, так же, как и трах не отношения. Да и любовь не всегда секс, хотя тоже бывает иногда. Прочитал в словаре: «Секс — совокупность психических и физиологических реакций человека, переживаний и поступков, связанных со стремлением проявить и удовлетворить половое влечение». Про любовь здесь ни слова. Задумался. Можно заниматься сексом, не любя, и любить — без секса, платонически, безответно. Задумался на очень долго. А потом была засада и приказ не отступать. Шприц-тюбик с антибиотиком и «золотой» дозой. И огонь на себя. Местами уцелевшие стены, словно ходами жуков-древоточцев, сплошь изъедены пулевыми отверстиями. В этом месте воевали часто и увлеченно. Позицию мы не собирались сдавать, приготовившись, если понадобится, похоронить себя с кучкой «товарищей» заживо. Лениво огрызаясь очередями, вели беседы… Про любовь. — У меня была ситуация — секс на грани фантастики. Друг от друга не могли оторваться год. Думал, вот оно, настоящее чувство. А потом мне заявили, что надо расстаться. И оказалось, что со мной было охренительно в постели. Но расслабиться он чисто психологически со мной не может, постоянно хочет трахать. А любит он не меня, другого, может просто с ним вместе рядышком сидеть и молчать. То есть, полное взаимопонимание, и секса ему даже с ним не надо. Вот оно как бывает. Ты, Женька, можешь такую жесть представить, я вот, например, не могу. — Значит, ты еще не встретил такого человека, с которым и без секса хорошо. Митька фыркнул: — Ты так говоришь, словно у тебя такая ерунда случалась. Скажешь, да? — Сейчас отолью и память вскрою, может, утешить чем и смогу. И какого-то хрена, не знаю, мне понадобились для дела первостепенной важности кусты, а Митька, естественно, потащится прикрывать. Но вместо того, чтобы зорко бдить по сторонам, занятый медитацией на мою струю, продолжил воспоминания: — У меня было масса свиданий, закончившихся ограблениями, отбитыми почками и непринятыми заявлениями в полицию… Странная штука жизнь. Три с половиной месяца назад его, Дмитрия Горкина, Митьку, человека без принципов и привязанностей вытащили из мусорного контейнера, отдали за него карточные долги, отполировали солярием покоцаную невзгодами, но очень еще недурственную внешность, и предложили… Нехило так предложили, он даже подумал, что очередной развод: командировку в специфическую страну, по возвращении — работу на телевидении, понятно, что для модельного агентства он староват; квартиру, не в центре, но ближе чем МКАД; цена вопроса — мужик. Показали фотографию — стандарт, без каких-то там удивительных отклонений, и прокомментировали: не гей, но в тебя верят, вотрешься в доверие, подсыплешь вот это — сунули в руку пакет с порошком, — вызывает желудочные боли, ощущение, по мнению попробовавших, словно толченое стекло проглотил. Явление временное, через сутки проходит. Доза на двоих. С выполнением задания не тяни. Родина твой героизм не забудет. Митька и представить не мог, что влюбится по-настоящему. Именно в этот неблагонадежный элемент, скрывающийся в «зоне безопасности» от возмездия. В Женьку. Но сперва, конечно, в Женькин член. Поэтому и затянулась его командировка на три месяца, с пролонгацией как минимум еще на год. — Обещай, что будешь вспоминать меня. Ты же будешь? — хрен пойми почему он это сейчас сказал. — Буду. Пулеметная очередь. Щемящее чувство нежности… и темнота, а он ведь так и не успел предупредить, что Женьку ждут в Москве. Раздирающая боль в районе затылка. Я ослеп и оглох. Я инертный ком плоти. На задворках сознания вбиваемые командиром истины: …невозможно позволить себе быть уязвимым… …потеря контроля угрожает катастрофой. Для всех… … игры в отношения зависимости или созависимости… …исходные данные… … сгруппироваться. Взгляд, полный ненависти, я его воспринимал кожей, и залитым кровью лицом, и спинным мозгом. Страх. Они боялись надвигающейся темноты, боялись опасности, таящейся в ней, боялись того, в кого они только что стреляли. Они панически боялись этих русских мертвецов. Я знал, что не промахнусь. Прицел не имел никакого значения. Я мог стрелять, не открывая глаз. Я чувствовал цель и чувствовал оружие, которое держал в руках. А что для меня убийство? Тоже жизнь, — глядя на себя со стороны, размышлял я, нажимая на спусковой крючок. Три тела рухнули в траву не так, как падает человек, который желает спрятаться. — Я не сука беспредельная, — прокомментировал я мысли одного из них, — я защищаю национальные интересы. А еще я знаю, мы победим, и я наконец-то смогу отдать долги. Всем. Думал я, быстро уползая и перевооружаясь по памяти — я прекрасно помнил, сколько, где и чего оставлял. А потом стрелял на звук. И на запах. А потом… Полковник на линии выстрела. Широкая камуфлированная спина. — Ангел! Живой? Это я, Фальке. Кажется, я пытался забиться ему под бронник. Перебинтованная наскоро голова. Госпиталь. И понимание того, что качеству оказываемой медицинской помощи крестик на шее врача не мешает. А еще был свет, тоннель и тишина. Сложности с засыпанием без сопровождающего гула самолетов. Москва. Я не потерял ни зрение, ни слух. Единственное, чего я лишился — чувства страха. Дом. Подъезд. Девятый этаж. Ключ, найденный за подкладкой спортивной куртки, в которой я, наивный идиот, летел «на курорт». В Сирию. Если кто-то живет, извинюсь и заберу вещи. На свое я имею право, правда, сомневаюсь, что свое на меня сегодняшнего подойдет. Позвонил в дверь. Прислушался. Вставил ключ. Слегка удивился, что замки не сменили. Переступил порог. Тишина. Пыль. Прошел, оставляя цепочку следов в свою комнату, в его комнату. Картин не было, за исключением одной, автопортрета, что я тогда отнес в кухню. Стакан неубранный на столе. Мой — в мойке. Свечи церковные, что я жег, прося у него прощение, надеясь… Непонятно на что надеясь. На то, что оживет? Усмехнулся. Какой же я был… маленький. Меньше года прошло, а ощущение, что мне сейчас под сороковник. — Привет, Лешка. Не ждал? А я вернулся. Лешка посмотрел на меня. Сквозь меня. И не ответил. У каждого свой болевой порог. Я свинтил пробку с «Белой березы», купленной в супермаркете. Сполоснул стаканы, один поставил ему. Разлил пополам. Мрачный диск луны на фоне заката перекочевал в рассвет. Молчаливый диалог. Убийство гея по истечении срока давности никого не интересовало, за исключением разве что меня — живого человеческого мяса. За символическую сумму мне выдали в Архиве копию Дела и то немногое, что тогда удалось наскрести. Странные факты, опечатки и шитые белыми нитками погрешности. Множество вполне научных догадок и фантастических домыслов. Дилетант, я обратился за просвещением к следаку. Не то чтобы я был удивлен Лешкиными способностями влипать в ситуации, какой смысл бояться неизбежного, если по-любасу, рано или поздно, все умрем, просто неожиданными оказались имена фигурантов. Узнай я их тогда, будучи воспитанным адекватными родителями мальчиком, мысль, если бы таковая возникла, о свершении правосудия, я бы себе в жопу затолкал. А сейчас… Когда у тебя такая рекомендация как деньги… Я довольно быстро вышел на нужных людей. Душа подошла к делу творчески — лицедействовала, загримировавшись бомжом, в фартуке продавца зелени собирала информацию по окрестностям, и, под занавес, перекинувшись оборотнем-газовщиком, пробралась в дом, втерлась в доверие. Буйство пламени рождало причудливые образы: в огне виднелись искаженные страхом лица, сплетенные в танце тела, раскрытые рты и руки, протянутые в последней мольбе. Я не чувствовал жара, лишь приятную успокаивающую теплоту. В дом за высоким забором, стоящий на отшибе, никто на помощь не придет. Я это знал точно. Как и то, что запертым в нем, не выбраться. Больно? Лешке тоже было больно, когда вы его… Купил в магазинчике водку с гербом, пришел — усмехнулся, как быстро это жилье привык считать своим, — домой, свинтил пробку, вылил две трети в унитаз, подержал во рту, сплюнул, из оставшегося часть разлил по стаканам. Плазменный телевизор странно смотрелся в темном пространстве. Впрочем, так же дико было видеть завешанные кусками ткани зеркала. Побродил по комнатам. Сколько мне осталось побыть на свободе — час, полтора? Натренированное ухо уловило щелчок открываемой двери, я удивленно приподнял бровь, оперативно, неслышно метнулся к стулу, занял расслабленную позу: голова на грудь, руки на виду, сидел так, чтобы тем, что пришли, было понятно — сопротивление не окажу. Фигура в пижонском плаще вышла из тени. Человек был один. И это был не тот, кого я ждал. — Выходит, вы и правда его отец? Чиновник подошел, налил, выпил, занюхал рукавом. — Как подумаю, выворачивает как оленя на кокаине. — А зачем пришли? Вам же тут от всего блевать хочется. Это квартира, в которой жил ваш сын. Жил как умел, а еще он писал картины. Талантливые, между прочим. — Визитер отсалютовал мне стаканом. — Вас и Апокалипсис не прошибет, это я понял. — Угомонись, адвокат дьявола. — Он походил вокруг меня. — Прозвучит для твоего слуха неправдоподобно, но я пришел тебя поблагодарить. Ты сделал то, на что я бы никогда не решился. Только не пойму, на аффекте или осознанно решил загреметь в тюрьму. Кстати, от нее могу тебя отмазать. Он жестом фокусника извлек из кармана и положил на стол перчатки, которые я оставил у ворот. — Не надо меня силком загонять в счастье. Сильнейший удар в зубы опрокинул меня и стул. Боль накатила, и до меня дошло, перед кем паясничаю. Я поднялся. — Я за диалог. Без банальностей, — съязвил и в этот раз отпарировал удар, — учусь я быстро. Особенно на своих ошибках. — Короче, Ангел. Следы твоего пребывания рядом с коттеджем, «где произошла утечка газа», и то, что было зафиксировано камерами, мой человек затер. Несчастный случай. Все. — Тогда, с Лешкой, было четверо. Четвертый, Кривич Николай, по 105 часть 2 в тюрьме, я не могу ждать, пока он выйдет по УДО, да и шансов мало, следовательно, и я должен был попасть туда за мокруху. Долги надо отдавать.  — Ух ты, как по пацански. Кривича получишь бонусом, отработав с годик на меня. — А если не соглашусь? — Начнешь выделываться… — на стол упали фотографии. Я и Митька. — Это друг. — Дружба может быть, если ее не переводить в горизонтальные плоскости и вожделение, — поверх фоток в камуфляже легла еще одна. — Его погоняло — Шанель. Профессиональная шлюха. Письмо твоим родным пошлю: так-то и так-то, уважаемые, а сын-то ваш пидо… Он перехватил мой взгляд. — Ты подумай, прежде чем на меня с ножкой от стула кидаться. Я сюда не на дурняка шел, разрешение на оружие, что сейчас направлено на тебя, у меня есть; мне предъявят максимум превышение самообороны — ты вор, проникший в чужое жилье. А Кривич спокойно свою положенную двадцатку в тюрьме проживет. С девочками и личным спортзалом. Знаешь, чем его там кормят? О! Морепродуктами! Козырным тузом лег еще один фотоаргумент. — Хорошо. Что я должен делать?
Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.