Птица

      Тошинори пахнет шлейфом сигаретного запаха, тяжёлого табачного дыма от знойного вечера, когда делает первую затяжку, обжигая пальцы летящим пеплом.       Он смотрит в окно, куда-то в самую даль, где плавится закат, переливаясь спелыми, сочными красками, разбавленными медовым оттенком.       Тёплый вечер, окрылённый июльским ветром, встречает синеву глаз молчанием и лишь негромким шорохом листьев деревьев, устремляющихся точно в самую высь, к небу.       Пшеничные волосы — высохшую солому, ветер треплет игриво, спутывая пряди волос ещё больше.       Бездонный океан — прищуренные глаза, поднимаются в ту же самую высь плавно, медленно, когда Яги считает этажи соседнего дома.       «Двадцать три…»       «Двадцать четыре…»       Сердце совершает сальто-мортале. А старое и единственное оставшееся лёгкое, трепещущее от горького яда, наполняется привычным запахом.       — Двадцать пятый, — говорит Яги вслух. Склоняет голову набок и жмурится больше от закатного солнца, светящего прямо в глаза.       Его личного солнца, которое стоит на балконе, одаривая мир застенчивой улыбкой и смеясь от всей своей огромной души, заключённой в крохотное, такое эфемерное и лёгкое.       Тошинори прикрывает глаза на мгновение, длившееся ровно секунду, чтобы, пошатнувшись, сделать один шаг вперёд, укладывая руки на перила.       Его личное солнце, вдохновлённое ветром, кружится со всей своей невесомостью в свободной рубашке, излучая солнечное настроение и не подозревая, что пара синих глаз смотрит на него безотрывно, с нескрываемым интересом.       Яги пожимает плечами. Просто так, без смысла.       Его личное солнце невероятно ласковое и по-детски наивное. Оно забавное и, порой, абсолютно, просто до абсурда, смешное, когда Тошинори ловит каждую улыбку с его губ взглядом, облизывая собственные искусанные губы в жаркие летние дни.       Или, должно быть, причина крылась в чём-то другом.       В том, как пляшущие веснушки расцветали на его щеках лепестками, совсем ещё молодыми ростками беззаботности.       А Яги делает очередную затяжку, отчаянно глотая воздух с одной-единственной мыслью: «почему?»       На вереницу вопросов у него нет ни одного ответа. Вместо них — на широких ладонях горят в солнечном свете яркие, бархатистые по краям лепестки, вырывающиеся из лёгких юркими птицами — птицами, в которых его личное солнце верило точно так же, как и в приторно-сладкие, со счастливым концом, стихи. Но Тошинори смеялся от них хрипло, осевшим от кашля голосом.       Ведь реальность чернела с лепестками от табачного дыма, вязким илом пачкая пальцы и умирающие лёгкие, когда с очаровательно пухлых щёк стекали звёзды — россыпь маленьких веснушек, обжигающих сердце Яги одним своим существованием и невозможностью прикоснуться к ним: порой крючковатые ветви тянулись к тем звёздам как к единственному водоёму, живительной влаге в пустыне. Но тут же одёргивались, опалённые обжигающей силой солнца. И превращались в догорающие угольки в тот же миг, сломленные собственным же солнцем.       Смахивая с ладоней лепестки с раздражением — они не сгорали до конца даже в бензиновом запахе города, перемешанном с табачным дымом — двумя совершенными для единственного лёгкого ядами, Тошинори угрюмо бросает сигарету в пепельницу, думая о своём.       Он взирает ввысь снова. Вновь. До бесконечности часто и долго.       Закат постепенно застилается шёлковой простынёй цвета вороньего крыла, а тёплый вечер, прозрачный и невесомый, сменяется полуночными цветами, расцветающими на нежных губах солнца, наливающего из кувшина в свою кружку лимонный сок.       Тогда Яги мимолётно представляет, какие они на вкус — эти губы? Отдают ли они шипучей газировкой и сладким, чрезмерно сладким, шоколадом, которое его солнце так любило? Или, может быть, на вкус они отдают приятной кислинкой и апельсиновой, освежающей жвачкой?       Тошинори думает, что эти губы такие же сладкие, как и звонкий смех его солнца; напоминают тающий сахарный песок и то, что зажигало бы в груди мягкий, не обжигающий огонёк, который отражался в тёмных лужах дождливым летним днём ранее.       Взгляд напоследок скользит вверх, пока светящийся в собственных же лучах силуэт ещё виднеется в ночных красках и в свете одинокой, старой лампы.       Сказочность тает на губах мятной конфеткой, охлаждающей разум снегом.       Яги улыбается сухо, а морщинки в уголках его губ пляшут устало — полная противоположность энергично танцующим веснушкам на щеках скрывающегося за полупрозрачным облаком занавеси солнца Тошинори.       Он откладывает пачку с последней сигаретой в сторону, случайно роняя её на деревянный пол, прямо к лепесткам розы — прекрасного цветка, предназначенному его солнцу.       Но Яги наступает на увядающую розу, гниющую на солнце — точно такую же, как и он сам; направляясь в комнату.       Тошинори останавливается на половине пути, ловя себя на том, что преданно тянется к солнцу взглядом. По-прежнему. Всегда: даже когда оно сжигает душу до последнего уголька.       …как старый, абсолютно бесполезный и бессмысленный плющ, вьющийся под красочной улыбкой своего личного солнца, такого далёкого, такого недостижимого и мирно дремлющего теперь где-то в небе, среди звёзд.       Когда Яги наступает на очередной лепесток, подхваченный после июльским тёплым ветром, он ждёт встречи, веря в это до самого последнего.       Потому что душа юного солнца звала Тошинори, не умеющего летать, к себе. Но Яги учится летать.       А его любовь живёт на двадцать пятом этаже.       Вытирая пальцем след от нового рыжеющего лепестка, такого же яркого, как и солнце, Тошинори возвращается к своим делам с тяжёлым сердцем.       Но тяжесть сменяется свинцовой лёгкостью, трещащей по швам.       Его любовь живёт на двадцать пятом этаже.       (А совсем скоро душа Тошинори преодолеет это расстояние вольной птицей, взмывающей ввысь)