За сумрачный лес: когда возвращается лето

***

И неба возвышается венец

Светило честности и правды

Владыка милая зенец

В твоих глазах теряет чары.

И кем бы ни была луна

Твой красы ей не затмить и за века.

***

Заря только начала заходиться над лесом, освещая своим золотистым свечением тёмно-зелёные острые макушки сосен и ёлок. Вокруг царила блаженная прохлада, густой туман клубился по земле, смачивая собой все травинки и цветы, раскидывая капельки по паутинке, отчего та искрилась яркими кристалликами на шёлковой нити. Вокруг щебечут ранние птицы, и вся равнина, озарённая белым светом, погружена в девственную тишину. Где-то в глуби всего этого убранства, перед большой долиной лаванды, что раскидисто смотрелась огромным сиреневым полем, стояла небольшая деревенька, собственно, такая же, как и прочие в этих лесах. Несколько улочек домов, что переплетаются меж собой, свой рынок, пролегающий по главной площади, и свой размеренный строй жизни. Некоторые из домишек заходили на лесную часть, прячась крышами за иглистыми лапами ветвей; некоторые оставались на равнине, недалеко от начинающихся гор, полностью залитые солнечным сиянием. Скот уже давно был выгнан, несмотря на такую рань, а только начавшая колоситься зелёная рожь шумела под натугом слабого ветра, переливалась, и издалека выглядела как полотно бледно-зелёного шелка, богато накинутого на землю. Солнце ещё только начало свой путь по небосводу, когда поселение уже начало просыпаться, вставая с ранними птицами и рассветом. Белый свет проходил немного распыленным свечением через белую вуаль шторок, попадая прямо на лицо омеги. Светлые волосы отражали в себе утренние лучики, и от этого казалось, что голова светилась сама по себе вместе с ворохом белоснежных простыней, создавая подобие сияющего облака. Сокджин ёжится, натягивая покрывало выше, чтобы то могло закрыть его глаза от этого навязчивого свечения, однако по-летнему тонкая ткань не особо справляется с поставленной задачей. Час ранний, однако за окнами уже слышатся тихие разговоры соседских тетушек, квохчущих о своём скоте и домашних делах, которых к лету всегда становилось особо много. За их голосами раздавался смех их волчат, носящихся у ног, играя в чехарду, да и в целом жизнь их поселения. Весна прошла неожиданно быстро, оставляя позади безумно долгую и холодную зиму, какой в этих краях давно не бывало. Весенние деньки хоть и задерживались порядком, но пришли невероятно теплыми, растапливая толщу пушистого снега практически незаметно и стремительно. В этом разнеженном тепле шел к концу первый летний месяц, вещая за собой жару июльского дыхания. Сокджин проснулся неохотно, понимая, что уснуть более просто не может из-за того, что мысли порхали в голове маленькими мотыльками, периодически стукаясь о стенки подкорки мозга и рассыпаясь в светящуюся пыль. Он встал с постели, потягиваясь подобно коту на солнышке, и улыбнулся. Несмотря на столь ранний и не особо желанный подъем, день обещает быть насыщенным мелкими событиями. Прошло много времени, которое утекало сквозь пальцы стремительно и незаметно, отчего все его песчинки ветром закручивало куда-то к Востоку. Вся стая была в суетливых подготовках, бурно обсуждая несущие темы и радуясь наконец-то подошедшему к концу еще одного периода их размеренной жизни. Казалось, только недавно оттрубило майское новолуние, на которое они отдавали свои благодарности Богам, а тут в спину наступливо дышит новое событие, трубящее маленьким рожком. Обычно самого омегу эти всплески жизни не сильно трогали, однако в этот раз утро перед очередным важным для стаи днём разносится в душе мягким трепетом, заставляя юное сердце стучать плавно и нежно. — Сегодня, верно… — вдумчиво тянет вслух юноша, скидывая с себя ночную сорочку и оставаясь полностью обнаженным. Мысли вслух, будто бабочки, садятся на нагую кожу, заставляя по телу пройтись мелкой дрожью, словно гроза внутри него. Омега проходится рукой по собственному животу, мягко оглаживая ничем не тронутую кожу, и пощипывает себя, чтобы отогнать навязчивую тень сна прочь. Она совершенно ничем не тронута, едва лишь согретая игристым солнцем, приятно и тепло отражала от себя свет из окна, отчего редкие созвездия родинок на фоне становились более четкими и заметными. Сокджин вдыхает глубоко, прикрывает глаза и греется на солнышке. После сна из тела будто исходит жар, а воздух вокруг в доме пропитан привычным холодом по сравнению с улицей, поэтому сейчас солнце в окне стало вторым неосязаемым одеялом. Выдох тяжело срывается с губ, и Джин тянется, чувствуя, как зевота подходит к горлу и заключает его в тиски. Чтобы дойти до шкафа, пришлось скрыться от лучей греющего солнца и вновь поежиться от прохлады. Дверца скрипит, а из нутра шкафа, словно легкие облака, вылетает белоснежная одежда, тут же скрывая под собой смуглую кожу. На свободной льняной рубахе почти незаметные вышивки по горлу, повторяющиеся на рукавах с теми же вязочками, что он умело завязывает в бантики, точно так же, как и ловко затягивает пояс на высоких брюках. Оглядев себя в большом зеркале, Джин улыбается себе вдвойне приятно и ласково, выходя из небольшой спаленки. День обещает быть тяжелым, поэтому омега выдыхает и тут же оказывается на кухне. Та также залита светом от большого окна, к которому он спешно подходит, одергивая шторы и щелкая маленьким ключиком в скважинке. Рамы окон распахиваются и тут же пропускают внутрь домишки пылкий летний воздух, что опаляет кожу будто живое дыхание. Джин вдыхает запах цветения, тепла и такой приятной сырости. Вчерашний день принес грозу, прошедшуюся по долине словно ястреб, кружащий где-то у диска солнца. Лето пахло именно так. Именно этой свежестью и жизнью, пропитывая собой всё, что так нуждалось в тепле. Где-то с леса поют птицы, а Джин лишь улыбается, доставая из упольного шкафчика кувшин молока и закрытую берестяную котомку с остатком хлеба. Тот приятно похрустывает от натуга ножа и шипит на чугунной сковороде, пока Сокджин морщится от того, как сильно от разведённой печи валит жаром. Он разбивает поверх нарезанного пластами хлеба пару яиц, давая им поджарится, а сам открывает шкафчик и грустно выдыхает. Почти закончилась брусника, буквально осталось на один раз, засахарить её в меду, потом вновь надо идти за ней. А ведь они только недавно ходили туда с Тэхеном. Он снимает сковороду и наливает себе молоко. Сначала завтрак, а потом хлопоты и моральная подготовка к вечеру. Сердце волнительно бьётся и чувства такие, словно оно впервые за два года всё же ожило и на смену долгой зимы все же явилась долгожданная весна.

***

— Что-то еще? — спрашивает милая тетушка Пак, заворачивая в шуршащую бумагу ещё горячий хлеб и передавая его в руки Кима так же, как и до этого отдала сырную лепешку. — Нет, спасибо Вам, — улыбается Джин, перенимая из рук тетушки Пак сверток и вкладывая в её пухлую ладонь небольшую монетку. — Да не за что, Джинни. В самом уж деле, — хохочет она, — Передавай матери «привет», а то твоих братьев и отца я постоянно вижу, а вот её день за днём на рынке не увидишь. Сокджин кивает, улыбается и после недолгого разговора уходит. Он обещает передать «привет» матери, а взамен просит передать свой её младшему сыну. Они знали друг друга, однако близкого общения не поддерживали. Куда больше с юным Паком общался Тэхён, пропадая у них дома, а вот Джин лишь перекидывался этими «приветами», иногда получая их сам, и разговорами «ни о чём» при встречах. Всегда суетной рынок сейчас был, кажется, вдвойне оживлённее, людей было ещё больше, и все готовились к предстоящему вечернему торжеству. В эту ночь наконец-то вернутся те, кто давно не был дома. Наверное, сейчас у каждого в деревне расцветали цветы где-то внутри сердца, зарождался неясный трепет и волнения. Все кого-то ждали, и Джин соврет, если скажет, что он — исключение. Нет, вовсе нет. Всё было куплено. Джин ещё раз прошелся взглядом по содержимому увесистой корзинки, оглядывая завернутый хлеб, наполненные котомки специй и прочей мелочью, которой ему должно хватить на неделю. Он не был большим фанатом частых вылазок на улицу, отдавая большее время дому — своему и родительскому, куда нередко приходил помогать матери по хозяйству. В целом, не только характер был причиной тому, что Сокджин проводил дни дома, потому что и помимо этого были свои небольшие трудности. Он помнит, как сейчас, — это началось два года назад, когда жизнь изменилась слишком круто и неожиданно, принося в свою череду тучу непривычного и чужого, с чем смириться пришлось. Что-то просто угнетало и принуждало привыкнуть, а что-то до сих пор сильно давило на голову и заставляло волчицу внутри шипеть, как подранную кошку. Всё было до жути просто и происходило с чуть ли ни каждой омегой в селении — те рождались реже альф, поэтому, когда волчата достигали половозрелого возраста, они уже становились завидными невестами и женихами. Вот только Джин давно не половозрелый волчонок, а вполне себе взрослый омега, но внимание резко снизошло до него двумя годами ранее. Причин этому Джин найти не мог и не искал уже давно, потому что это порядком надоедало. В такие моменты он чувствовал себя не человеком, а товаром, поэтому всё внутри бунтовалось и вызывало порывы пассивной агрессии. — Сокджин! — голос, звучащий со спины, заставляет выплыть из мыслей и раздраженно выдохнуть. Сегодня до дома спокойно добраться не получилось… — Позволь помогу! Омега оборачивается и видит донельзя довольную мордашку, которая чуть ли не светится с другого конца улицы. Высокий молодой альфа, даже чуть моложе самого Джина, тут же оказывается рядом, смотря с широкой улыбкой до впалых ямочек на щеках ближе к губам. — Спасибо, Догом, но я, как обычно, сам, — Сокджин мило улыбается юнцу, поправляя корзину на предплечье. Та уже была достаточно тяжёлой из-за неощипанной тушки курицы на дне, так что нести её было не самым комфортным занятием. Но Джин силился, и уверенно делал вид, что та легка, и держал её свободно. — Я буквально вижу, как тебе тяжело! — возмущается Сон, и Джин тяжело выдыхает. Альф вокруг него за два года стало необыкновенно много. Каждый норовил завоевать его непоколебимое сердце. Все пытались угодить и хоть как-то добиться расположения своенравного омеги. Джин вначале даже тактично отказывал, говорил, что явно не подходит им таким хорошим, а потом, когда все эти нелепицы уже порядком приелись, напрямую начал говорить, что не особо-то он и заинтересован в их компании. Это раздражало, бесило, Сокджин этого даже не скрывал, однако даже это не отпугивало кавалеров, что подмазывались не только к нему, но и к его простодушной матери, которая была готова свое благословение раскидывать каждому, кто только попросит. Вот только Джин к таким подвигам был не готов. Он себе цену знал и спускать этот ценник был никак не намерен. Так что всё, что ему оставалось — беситься, отвергать и ждать «того самого», к которому гордая омега внутри если и не повернется лицом, то хотя бы стрельнет заинтересованным взглядом. Чужие руки уже потянулись к корзине, когда со стороны послышался рык, Сокджин даже не успел возмутиться и дать этой самой корзинкой по чужим ногам, случайно уронив ее. Они оба оборачиваются в сторону, откуда прямо сейчас сверкают фиолетовые озлобленные глаза. — По-моему, он сказал тебе отвязаться, Дог, — голос мягкий, но с тяжелыми нотками, скрытыми в рыке. — Будь добр, свали в туман и лучше помоги на площади старшим. Там как раз тетушка Ким искала того, кто мог бы повесить фонарики. Догом тут же фыркнул и ощетинился, смотря на младшего альфу. Юнец зарычал и воздух вокруг на секунду стал горьким, показывая чужую доминантность. Гому ничего не оставалось кроме как процедить что-то сквозь зубы и, обернувшись рыжим волком, убежать в сторону сердца площади. Сокджин проводил его взглядом, наконец-то выдыхая и смотря на своего спасителя. Перед ним стоял муж его лучшего друга. Молодой рослый альфа, один из самых сильных волков поселения, а ведь еще с года два-три назад он был совсем ребенком — щуплым и с огромными глазами. Сейчас же лицо вытянулось, приняло очерченные линии, а тело совсем окрепло. На смену прямой челке пришли отросшие вьющиеся от собственной тяжести волосы, да и в целом из простенького мальчишки, в чьём кругу общения раньше были почти одни омеги, вырос действительно настоящий альфа. — Давай помогу, хен, — тут же развернулся к нему лицом парень и вся тяжесть с его лица куда-то ушла, оставляя от напряженного выражения лишь четкие скулы. — Спасибо, Чонгук, — улыбается ему Сокджин, передавая корзину. — Реально тяжелая, — шипит младший. Сокджин смеётся, шутит про хвалёные мышцы, ради которых (и еще немножечко из-за Тэхена) он так усердно трудился, и Чонгук тут же выпрямляется, паясничая и повторяя эмоции за старшим. — Тебе ещё что-то нужно докупить? Спрашивает Чон, удобнее беря в руки корзину, на что Сокджин машет головой, говоря, что «нет», не нужно. — Нет, я все закупил, — кивает себе он, отвлекаясь немного и тут же продолжая разговор, — Как там Тэхен? Я его не видел уже пару дней, как-то не доводилось. — Выпнул меня с кровати, отправил за выпечкой, а сам дрыхнет, как барсук, — хмыкает Чонгук. При мысли о своей омеге лицо его становится совсем другим. Уходит всяческая грубость, глаза загораются, а спина сама по себе становится прямее и горделивее. — Вчера устал сильно. К нему приходила бабуля Сон, он с ней часа два провозился, — что-то с ногами у нее, но потом вроде даже сама ушла. Хромает жутко, сам знаешь, но настойки Тэхена заставляют не чувствовать боль какое-то время, — кивает гордо Чонгук, — Тэхен хорошо постарался. — Из Тэхена вышел достойный знахарь, — уверенно соглашается Джин. Дальше разговор затягивается будничный. Столько суеты намечено на вечер, что голова кругом идет, так ещё и наступающее совсем скоро Солнцестояние давит на лёгкие тяжелым сапогом. Чонгук жалуется на то, что работы стало много, Джин же делится переживаниями о грядущих днях. С Чоном легко и приятно. Они, как и все, знакомы с самого малого возраста, вот только общаться начали лишь тогда, когда в одну зиму их компания из трёх одногодок во главе младшего Пака претерпела изменения. Чимин тогда часто пропадал из поля зрения, вечно был где-то, так что Тэхен стал уделять много времени Сокджину. Ну, а там, где Тэхен, всегда был и Чонгук. Тогда-то их общение и превратилось в самую обычную дружбу. До дома омеги дошли быстро. К этому времени солнце уже отошло в сторону, отчего на крышу небольшого домика падала гордая тень от хвойного леса, из которого прямо сейчас очень сильно пахло влагой. Сокджин отворил дверь, приглашая младшего, и тот охотно согласился, идя за ним хвостиком. — Ты сегодня дома отсиживаешься? — невзначай роняет интересующий его вопрос Чонгук, заходя в дом старшего. Сокджин никогда особо празднества не любил. Не особо любил большое скопления людей и всяческого рода встряски, хоть и находиться в центре внимания ему нравилось. Так что без нужды или особого приглашения часто на таких перфомансах не появлялся. Однако сегодняшний день особенный. В эту ночь должны вернуться ушедшие два года назад альфы, а в их рядах есть тот, кто явно хотел бы встретиться с Сокджином. Омега задумывается. Он просит поставить корзинку на стол и начинает потихоньку её разбирать, попутно наливая Чонгуку в кружку молока. Ответ получается немного затянутым, но зато Сокджин всё сложил в голове и кивнул. — Вечером, скорее всего, не пойду, — пожимает плечами старший. — Не хочу извести себя, так что буду сидеть на попе ровно и заниматься своими делами. Но вот в течение дня планировал в лес. — Зачем тебе в лес? — выгибает бровь Чонгук, слизывая молочные усишки над губами. — У меня брусника закончилась. Нужно набрать еще и засахарить в меду. — Вы ж совсем недавно с Тэхеном за ней ходили, — хмурит брови Чон. — С чаем всегда улетает, сам знаешь, — улыбается омега, — как раз прогуляюсь, проветрюсь. Я, хоть никуда не пойду, но надеюсь, что ко мне всё же заглянут. — Думаешь? — хмыкает альфа, смотря в стол. На губах проскакивает улыбка, и в этой улыбке всё совсем понятно. — Уверен, — немного замучено тянет Сокджин. — По крайней мере, я буду расстроен, если он вернется и не заглянет. Хотя бы на пару минут, просто сказать: «Привет, Джин-а, вот он я!». — Ну да… — посмеивается Чонгук, — это даже похоже на него. Младший о чем-то задумывается. Фразу «а если не вернется?» ни один озвучивать не хотел. Почему-то внутри жила вера, что это просто пустой трёп и в нем нет ничего, абсолютно. Джин в этом был свято уверен, поэтому перестал терзать себя такими мыслями еще год назад. Чон совсем, кажется, в мыслях тонет, однако потом, как по щелчку, включается и смотрит в окно. Тени растут, а вокруг поднимается зной. Совсем скоро полдень и пора бы возвращаться домой. — Думаю, мне пора, иначе Тэхен меня сожрет, если хлеб не будет теплым, — выдыхает Чон, и вокруг разлетаются крупицы задорного чудаковатого смеха. — Сострой глазки мисс Пак. Она тебя все равно чуть ли не за сына держит, — улыбается Сокджин, провожая друга до крыльца уже на улице. — Ага. В компенсацию за то, что Чимин шило в заднице, — улыбается Чонгук и тоже смеётся. — До вечера, хен, еще свидимся. — До встречи, — Джин машет ему рукой, провожая у порога. — Передавай Тэхену от меня «привет». — Хорошо! Чон помахал рукой, подбегая к калитке, и, как только он перемахнул через невысокий заборчик, на землю уже приземлился лапами, оборачиваясь в крупного черного волка. На прощание он еще раз встречается со старшим взглядом, а затем его тень исчезает в лабиринте улочек, ведущих обратно к рынку. Сокджин ещё с минут пять стоит на крыльце, провожая след терпкого запаха полыни молодого альфы. В голове сотни мыслей вьются маленькой бурей, однако дела от этого никуда не уходят. Омега тяжело вздыхает и уходит в дом. Сначала надо разобрать продукты и спуститься в погреб, а потом его ждет лес. Тихий, ласковый лес, где будет только он и его звенящие колокольчиками на ветру мысли. Полчаса пронеслись незаметной вереницей из минут, и вот Джин уже стоял в пороге, застёгивая брошью накидку, чтобы скрыть свои одежды и не быть белым пятном посреди леса. Обычно в лес он один не ходил. За неглубокой чащей была другая деревня волков, и пограничье безопасным никогда не было. Не было и не будет, к сожалению, поэтому и существовало табу, запрещающее омегам и детям ходить в её глубь и искать себе заботы на хвост, однако сегодня день исключений. Болота недалеко, и навряд ли он нарвётся на неприятности, поэтому уверенно сгружает корзинку на плечо, накидывая на светлую копну волос полотно расшитого ромашками капюшона, и выходит за дверь, следуя за аккуратной тропкой в глубь леса. Его дом был у пролеска. Каждую ночь он слышал, как из хвойных глубин доносятся голоса леса, его жизни и грохот лап разведок стай. Утром весь его двор был покрыт туманом, идущим откуда-то из самого сердца чащи. Оно всегда казалось словно границей с миром иным, каким-то более тёмным и неизвестным, который пускал к себе немногих и ещё более редким открывал свои тайны. Джин в это верил, поэтому относился к лесу и его Богам с особым уважением, соблюдая ряды негласных правил. Сокджин прикрывает глаза. Свет проходит сквозь пушистые ветви сосен, опускаясь за землю видимыми столбами света. Вокруг гуляет ненавязчивый мнимый шёпот, раздаваясь шелестом ветра в кронах, пересвистом птиц откуда-то с неба, отдалённым журчанием. Воздух насквозь сырой, на гачах штанов остаются сырые следы, пропитанные росой травы. Гроза, пронесшаяся бурей ночью, всё ещё оставалась здесь, впитываясь во все тонкие грани. Свежо. Куда прохладнее чем в поселении, где дороги уже высохли, поднималась пыль, и ветер надувал цветочный яркий аромат с полей. Воздух мягкими волнами гуляет под тёмным плащом, а с губ срывается облегчённый выдох. Никаких посторонних запахов — лишь чистый кислый аромат брусники с болота и сырой запах земли. Сокджин уверенно идёт вперед, обходя небольшой овраг, и выходит к большой болотистой поляне. На топкой земле с небольшими озерцами лианами вьются кустарники брусники. Омега смотрит на всё это, невольно улыбается и оглядывается по сторонам. На болотах, если не считать того, что нужно очень строго знать все самые топкие места, вполне безопасно. До стаи совсем недалеко. Вой услышит каждый, если вдруг нападет дикий зверь или чужак — любой придёт на помощь. Да и кто будет шастать на чужой территории? Никто. Не должны, во всяком случае. Если бы он был не один, можно было пойти ещё и за клюквой и черникой глубже в лес. Ближе к границе и лунному озеру, что не стынет зимой, а ночью чудесно светится из-за густого пара вокруг его берегов. Можно было бы и… почему бы и нет. Сокджин решает это не быстро. Принимает решение уже тогда, когда аккуратно обходит топкости, собирая в корзину водянистую бруснику. В целом… Сейчас день, его разгар, и ничего плохого произойти не могло. По крайней мере, он был стойко уверен в этом. Он решается. Немного брусники, а дальше в глубь леса за другой ягодой. А пока вокруг него влажный прохладный воздух, урчание лягушек и всюду стрекозы, что сияют своими стеклянными крылышками.

…

Где-то вдалеке закуковала кукушка. Сокджин был погружен в свои мысли, аккуратно поднимаясь с земли и переходя в другое место поляны. Он в лесу уже так давно… Провел около часа на болотах и, сейчас, здесь, набирает большую и тяжелую корзину черники и клюквы, вечно соседящихся где-то рядышком, и за их пятнистыми бусинами уже и не видно бруснику. В этой части влага улетает в высь воздуха, нагреваясь от солнца и зноя, и тонкую накидку жутко хочется снять, но без нее он рискует замарать одежду. Всюду снуют бабочки, падающими лепестками цвета яблонь, порхая по кустам и изредка пробивающимся сквозь заросли ягодных кустиков, и, словно они маленькие белые тени, то и дело опускаются на волосы омеги. Вокруг стоял прекрасный свежий аромат, совсем лёгкий запах ягод, росы и всего, что сейчас происходило в лесу: цветение сотен разных цветов, лаванды недалеко отсюда, хвойный запах смолы и чего-то ещё свежего, от чего немного начинала кружиться голова от каждого нелепого движения. Вроде лес тот же, однако запах совершенно другой, отличный от болотистого аромата. Он кружит волосы в танце из ветерка, забирается под одежду и остаётся на коже. От такой теплой идиллии клонит в сон, однако омега старается держаться, не клевать носом и не кемарить. Мысли, словно те самые бабочки, — где-то то у него на голове, то взмывают в небо, а то и вовсе садятся на руки и тут же исчезают. Думать не хочется, перед глазами будто сонная дымка, а в голове пустота и стрекот вокруг. Волчица внутри тоже отдалась этому блаженному мгновению, кемаря где-то внутри него. Засыпает и полностью теряет свою бдительность, потому что запах сухой коры и хлопка проходит совсем мимо нее, а сам Джин слишком погружен в сонливое состояние, из-за чего тоже не обращает внимания уже ни на что. Он выпрямляется, разминает широкие плечи и чувствует, как по телу идет изморозь. Пение птиц угасло, а прямо за его спиной раздался слышный хруст. За ним острый слух уловил тяжелое дыхание, и сердце тут же вначале перестало стучать, а затем темп увеличился. Сердце заколотилось, словно дурное, в приступе лихорадки, отдаваясь в ушах безумным набатом. Тело сковало, а разум с болью прошипел, что риски не были оправданы. Дрожь пронзила тело, однако Джин сделал глубокий вдох. Кто бы это ни был, омега всегда охотно верит, что он тоже волк и убежать тоже сможет. Волчица внутри, вечно суетная и неспокойная, почему-то сейчас просыпаться не торопится, поэтому внутри селится еще и страх того, что, если это и волк — пока он сам не обернётся, — он просто не сможет узнать, кто он и из чьей стаи. Судорожный выдох вылетает птицей, и Джин оборачивается, делая это резко, так, что подолы накидки разлетаются и бьют его о его же ноги. А дальше дыхание спёрло. Он надеялся, что просто задержался и его пошел искать Чонгук или кто-то из братьев. Надеялся, что к нему наведался Тэхён или вдруг Чимин, иногда составляющий ему компанию. Однако то, что он увидел за своей спиной, заставило сердце вновь замолчать и жалостливо притихнуть. В нескольких футах от него стоял волк. Даже отсюда, где их разделяли столбы солнечного света и десятки шагов, Джин понимал, какой волк большой. Стоит непоколебимо, смотрит ровно в чужие глаза, сияя своими серыми, с тонкой линией отлива в голубизну. Шерсть не поднята, приятного темно-коричневого, почти черного цвета, лоснилась под натиском мягкого ветра, а на морде нет ни одной эмоции. Всё будто прямо сейчас замерло на глазах вместе с сердцами в груди. Воздух тоже проникся этой тяжестью, пока Джин пытался пытливо прочитать то, что было написано в чужих глазах, почему-то начинающих казаться знакомыми и будящими омегу внутри. Трепет. Наверное, — это единственное, что можно было прочитать отчетливо и ярко в глубине серых глаз, пока волк всё стоял и смотрел. Аккуратный шаг вперёд разрушил тишину, заставляя с несуществующим грохотом обрушить занавес затишья перед бурей. Еще шаг, более уверенный, и вот морда волка просияла каким-то огоньком, хвост за спиной заходил с бешеным темпом, а грудь припала к земле. В момент сердце, кажется, остановилось совсем, когда этот огромный волк пару веселых прыжков достиг его и навалился всей своей тушей. И в этот момент проснулась омега. Проснулась его предательница, которая тут же заставила тело остолбенеть, впитывая в себя чужой запах. До ужаса знакомый запах. Сокджин широко распахнул веки, смотря на тяжелую тушу прямо на нем, заглядывал в чужие глаза и не мог поверить своим. Вдох вышел рваным, но в этом вдохе в лёгкие попало слишком много запаха. Родного запаха хлопка и сухого дуба. — Д-джун? — голос дрожал, однако он трусящимися руками потянулся к чужой лохматой округлой морде. Волк завилял хвостом ещё больше, совсем радостно и весело, прикрывая серые глаза и урча. — Рад? — голос в голове совсем забытый, мягкий и утробный. Он звучал где-то эхом на затворках сознания, совсем шёпот, внутри которого искрами сияла чистая искренность и трепетное предвкушение ответа. И вместо того самого ответа удушливые объятья, с которыми накидывается младший. Омега обнимает за шею волка, зарывается носом во вкусно пахнущую шерсть и почти перестает дышать. Внутри сейчас разрываются сотни ярких звезд вокруг лунного света. Тяжесть тела волка постепенно угасает, и спустя секунды Джин уже чувствует чужие крупные ладони на своем теле, что прижимают его крепче к себе. За место мягкой шерстки у самого лица шея — горячая и крепкая. В этом моменте Сокджин забывается, забывая про то, что корзина рядом с ним упала набок, сам он с ног до головы в черничном соке. Важным казался лишь вернувшийся Намджун. Тот, кого он ждал два долгих года. Руки Намджуна аккуратно, почти боязливо обнимают за спину, скатываясь на талию и притягивая близко. Альфа, кажется, почти не дышит, боится вдохнуть глубже забытый запах ромашек и молока, по которому зверски истосковался за эти годы одиночества и ожидания встречи. Боится вновь наполнить им лёгкие, задыхаясь от нехватки и чувства зависимости. Боится. Поэтому дышит редко, размеренно, наслаждаясь близостью, которую ему позволили. Объятия только кажутся долгими, потому что дальше Джин выдыхает что-то урчащее, непохожее на визг, но выглядящее как очень довольное сопение. Омега отстраняется, падает на землю и с сияющими глазами смотрит перед собой, где Намджун держится на локтях и заглядывает в глаза в ответ. Тонкая грань неловкости тут же заставляет отвести взгляд, и Намджун в сторону перекатывается, садясь рядом и позволяя Сокджину сесть тоже. Джин спешно садится, чувствуя, как всё внутри трепещет, и поднимает наконец-то глаза на самого близкого друга. Внутри всё спирает. Перед ним сидит далеко не тот Ким Намджун, что два года назад ушел на службу, напротив был кто-то совершенно иной, с родными чёрными глазами. Кто-то с сильным телом, вымахавший в дважды больше, прибавивший помимо массы ещё и пару сантиметров роста. Тело, совершенно не стеснённое одеждой, коей на нем было немного — легкие треники, уверенно держащиеся на бедрах поясом. Альфа сидел перед ним с оголенным торсом, скрестив ноги и прожигая взглядом младшего. Лицо его тоже претерпело значительные изменения. Глаза, и прежде по-драконьи вытянутые и острые, сейчас стали, как кажется, ещё уже и проницательнее, глубже и… Зрелее. И несомненно мягкие, прикрытые этой дурной тёмной чёлкой на коротких волосах. Скулы вытянулись и пролегли, создавая тень не только от тех очаровательных ямочек, а маленький овал лица стал более чётким. Сейчас Намджун выглядел уже не двадцатилетним едва ли взрослым парнем, а настоящим окрепшим мужчиной. Изучающий взгляд скользил и по его телу тоже. Оглядывал так трепетно лелеемые в памяти искрящиеся ласковые глаза, пухлую изогнутую линию ярких губ, тон ровной карамельной кожи. Сокджин почти не изменился. Стал только красивее, совершенно мягче. В стеклянных глазах сияют блики от солнца, а сам он всё так же светел. Меж ними виснет тишина, в которой они разглядывают друг друга. Губы омеги влажные, чуть приоткрыты, тут же сжимаются в тугую линию, а брови съезжаются в центр. Лицо меняется как-то тонко, появляется морщинка у переносицы, которую жутко хочется разгладить, но этого сделать не дает плавный голос. — Почему ты здесь?.. — вопрос глухой, расходящийся всюду мягким и тихим эхом. Глаза Намджуна принимают осознанность, тут же теряя всё свое внимание, и он будто западает в этой мысли, также хмурясь и смотря в ответ. — То есть, — омега тут же чувствует подкатившую к щекам краску, заставляющую щеки рдеть и выдавать его со всем своим нутром. — Я знал, что вы возвращаетесь, но… Вы должны были вернуться в ночь. Намджун улыбается, отводит острые глаза и рукой треплет волос на затылке. Отчего-то внутри всё внезапно начинает сиять, волк внутри впервые за долгие дни начинает петь и крутится вокруг омеги Джина, визжать и чуть ли не пританцовывать. Отчего-то внутри просыпается смешинка. Омега перед ним краснеет, руками нервно перебирает свою накидку, и от этого почему-то смешно. Смешно до теплых искорок, слетающих с губ и ищущих отклик, но вместо этого на чужом лице просыпается недовольство, и впоследствии ладонь младшего приземляется на оголённый торс. — Что смешного? — возмущается Сокджин, одергивая свою руку. — Сначала напугал, а теперь ещё и смеётся! — Боги, за эти два года ты стал только очаровательнее, — смеётся Намджун, получая за свои слова ещё раз и ещё, пока не решает атаковать и не упасть ничком прямо на младшего, вновь заваливая его на брусничные кустики. — Слезь! — вопит младший, пытаясь скинуть с себя тушу, но Намджун лишь смеется, радуясь встрече, которую ждал слишком долго. — Если ты меня задавишь, я тебя прибью! — Не сможешь, — улыбается альфа, довольно лежа сверху. — Не думаю, что задавленные белки много могут махать кулачками. — Ах ты, чушка! — взвизгнул Сокджин, с силой наваливаясь и меняя их местами. И вот он уже сидел на Намджуне, руками придавливая ему плечи и смотря как этот довольный боровок вовсю смеялся. Атмосфера вокруг селилась легкая… будто не было двух лет одиночества и ещё нескольких, что стали для них ошибкой. Намджун смеялся, Джин откулачивал его крепкую бесстыдно обнажённую грудь. — Намджун! Я серьезно! — повторяется Сокджин, успокаиваясь и придавливая альфу всем своим телом. — Почему вы вернулись раньше срока? — Я вернулся, — кивает Джун, прикрывая глаза и раскидывая руки в стороны. — Остальной отряд ещё идет. Я вышел сильно раньше, так что… Я в деревне ещё с утра. Сокджин хмурится и смотрит на него изучающе. С утра? Тогда почему его не было видно и его одинокий дом на границе со спуском с холма был всё так же внешне пуст и забыт? Почему не зашёл раньше и караулил его в лесу? Домыслы разрушает Намджун, заметивший похмуревший вид младшего: — Я наводил порядки дома, — поясняет он, — как бы папа не следил за ним, пока меня не было, всё равно хозяйской руки там не хватает. Вообще, еще работать и работать, но я очень сильно хотел встретиться с тобой. На щеках вновь появляется румянец от смущения, заставляющих отвести взгляд. Джун приоткрывает лениво один глаз, смотрит на алые уши и почти урчит, хмыкая по-доброму. — Ты и вправду за два года стал только красивее, — тянет альфа, вновь заставляя Джина смутиться и слезть с него, вновь ударяя рукой, вот только в этот раз уже по плечу. — Дурак, — фырчит, словно заварочный чайник, Сокджин. — Расскажи лучше про службу! Мне так интересно! — Тебе и вправду интересно, чем занимаются альфы в походах? — смеётся Намджун, садясь. Вся его спина уже в сладком соке, но он этого почти не замечает, позволяя моменту раствориться в воздухе мелкими невидимыми капельками влаги после грозы. Сокджин на его вопрос кивает очень активно, и в глазах рождается ничем не сокрытый интерес. — Это же целых два года так далеко от дома! Там же море, Намджун! — восторженно лепечет Джин. — Море… Вот какое оно? Правда, что где-то там, у горизонта, вода встречается с небом? — Ну, — начинает Намджун, открывая глаза и смотря вверх, где меж ветвей елей перескакивают птицы, валя бабочек, что шныряют тут всюду. Воспоминания заставляют улыбку стаять с лица. Он вновь прикрывает глаза, вспоминает ушедшие дни двух долгих лет и почти тонет в той самой морской воде. Соленой… такой соленой, что Намджун не мог не сравнить её со слезами. К сожалению, море для него так и осталось наземным небом из слез, что уходило куда-то далеко и, вправду, касалось горизонта, где Боги встречались меж миров. Альфа вспоминает долгие дни походов, привалы, заставляющие привыкнуть к твёрдой земле под спиной, и дни господства волка, когда просто не было возможности обратиться в человека. Два года воспитали его, однако прямо сейчас он лежал на родной земле, а сердце билось не больно. Воспоминания всё ещё болезненные, однако с этой секунды о них хочется забыть и дать всему начаться заново. Выдох срывается с губ шумно, когда он открывает глаза. — Море очень большое… — печатью заявляет альфа, — огромное, соленое. Там очень много странной рыбы, немного жуткой, с присосками на конечностях и с твёрдыми панцирями. Всё совершенно не так, как здесь, столького нет, столькое есть. Закаты уходят не за горы, а тонут в море, и в эти минуты оно становится с небом одним целым. Уже непонятно, где меж ними грань, разделяющая два мира. Кажется, вот-вот цветные рыбы взмоют и будут плавать меж облаков, играясь с друг другом. Люди там совершенно другие. И люди, и волки. — Все говорят, что приморские омеги очень красивы, — кивает заинтересованный Сокджин. Он немного притих, упираясь головой на собственные колени. Очень красивы… Джин говорит это и знает не понаслышке. Ему рассказывал об этом отец — когда-то давно в этих краях на таких же службах были Восточные альфы и среди них остался один, не решившийся вернуться на родину из-за любви. Омег уводить из деревень нельзя потому, что они высшая ценность стай, поэтому, если вдруг сердце прикажет, альфа обязан будет отречься от Родины, семьи и всех близких, оставаясь в чужом краю, но с парой. Годы назад этим альфой оказался крепкий, высокий и даже сейчас красивый мужчина, в союзе со своей женой у них был рожден омега. И кто бы что не говорил, Чимин был красив. Красив, как чертенок, вольный и непокорный. Вспоминая этого мальчишку, Сокджин и вправду кивает себе. Особенно зная то, что один альфа как-то сказал, что был бы Пак на родном Востоке, его бы назвали разве что «обычным», не приписывая особых прикрас. — Очень, — кивает Намджун. Он разрушает секундную тишину, в которой Сокджин впадает в мысли. Слова альфы заставляют будто очнуться, но при этих словах на его лице ни дрогнуло ничего, и даже глаза не сверкнули как-то по-особенному. — Из нашего отряда на Востоке осталось порядком одной четверти, — продолжает без интереса Намджун. — Нас было около тридцати, с пяти западных поселений, и многие остались. У них немного отличаются традиции от наших. Не настолько, как на Севере, но было непривычно. Все начиналось за неделю. Неделю альфы проводили большие бои и соревнования за право получить право на выбор омеги. Получить добро быть выбранным или же показать своей паре, что достоин. Занимательно, зрелищно, но очень напряжно. Сокджин кивает, вновь уводя взгляд. Хотел ли альфа тоже остаться с кем-то на Востоке? Почему-то эта шаловливая мысль пробегает лисой внутри неприятно и больно, отдаваясь по рёбрам тяжёлым скрежетом. — Но даже несмотря на это… — продолжает Ким, — насколько бы красивы ни были восточные омеги, я всё ещё думаю, что красивее наших нет никого. Что-то всё равно было не то… — Сокджин удивленно смотрит на альфу. Как можно сказать, что в восточных прекрасных омегах есть «что-то не то»? Он уже был готов возмутиться — насупил брови, надул губы, но Намджун вдруг улыбнулся, садясь ровно перед ним и с блеском в глазах спросил уже совсем другое. — Расскажешь, как вы? Что произошло за эти два года? Я не был в деревне сильно долго и почти никого и ничего не видел. — Мы… — задумывается Джин, собираясь заново для ответа. — Ну, не думаю, что ты много пропустил. Я бы даже сказал, что почти ничего. Наверное, единственное действительно вещественное изменение для тебя — Чонгук с Тэхёном всё же повенчались той весной. Намджун широко раскрывает глаза, из-за чего по лбу, скрытому челкой, идут неглубокие мимические морщинки. Эти двое ходили вокруг да около, словно Цапля с Журавлем , долгие годы не могли признаться в чувствах и, всё же, наконец-то пришли к друг другу. Намджун находит это удивительным, кивает, потом даже видит этому в голове неприкрытые доказательства. — Так вот почему от Чонгука так пахло Тэхёном… — выдыхает Намджун, вспоминая их раннюю встречу. — Он меченный… Джин вновь хмурится, который раз за этот день. — Чонгук? Вы уже виделись? — удивлённо спрашивает омега. — Ну, — Намджун понимает, что это его выдало. Он смущенно чешет затылок и отводит взгляд. — Он встретил меня утром, ещё до рассвета и…. Любезно рассказал, куда ты ушел. Возмущение заполняет Сокджина с ног до головы, и он начинает фырчать, остервенело и недовольно. Вот сколько бы лет не прошло, будь то Чонгуку девятнадцать или десять, этот очаровательный мерзавец всё равно продолжит работать на два вражеских лагеря, сливая информацию и умело её узнавая. — Вот поросёнок! — возмущается Джин, уже готовый поймать мерзавца и начистить ему его моську с его честными глазами. Вот только Намджун останавливает. Заливается смехом и почти укатывается с такой реакции младшего, пока тот ничего не понимает и смотрит на него так же возмущенно. И он почти готов вновь сказать это своё: «чего смеешься?!», — как альфа встает на ноги и утягивает его с собой. — До того, как ты продолжишь очаровательно ругаться на Чонгука, пошли обратно, — он кивает в сторону деревни. — Скоро столько праздников. Я не хочу отставать ни от чего, поэтому покажешь мне поселение заново? Сокджин удивлённо хлопает глазками, чувствуя, как ноги тоже немного в шоке из-за того, что его поставили на них, поэтому рука Намджуна придерживает его за талию. И ещё до того, как он успевает дать свой ответ, его тянут за собой. — Стой! Моя корзинка, — он печально оглядывается назад, видя опрокинутую корзинку с ягодой и почти хнычет, когда Намджун быстро ведёт его вперед. — Даю слово, что вечером она у тебя будет полная с горкой стоять на столе, — смеётся Намджун, утягивая омегу прочь из леса. Первая встреча… Первая спустя годы разлуки, годы сожалений и печальных мыслей, вперемешку с тягостью ожиданий. Первая встреча, после которой последует еще много других, и Джин не уверен, что они не превратятся в их вторую ошибку, как превратились несколько лет назад. Не уверен, но надеется, что в этот раз всё будет по-другому. Действительно верит…

***

Закат нашёл неожиданно, скатываясь диском солнца за грани острых пиков гор. Вечер разорвался ярким светом огнива посреди деревни, что горело и встречало юных, когда-то ушедших двадцатилетних альф, наконец-то нашедших путь домой. Всюду омеги были по случаю наряженные, в красивых шитых рубашечках и платьицах, встречали тех, кого отпустило молчаливое сердце, пытались понравиться сильным мужчинам, уже окрепшим и воспитанным тяжелыми годами подготовок. Казалось, ещё совсем недавно из похожего лагеря вернулись шестнадцатилетние омеги, чей срок подошел, а сейчас уже вернулись и альфы. Вокруг всё шумело, горели бумажные огоньки, протянутые от столба к столбу, сияли стеклянные рюмашки с вином открытым фруктовым вином. Пляски, песни… всё мешалось в адову какофонию, внутри которой закрутило и Сокджина. Первая рюмка вина попала в руки случайно, с подначки пришедшего с Тэхёном Чимина, вторая пошла сама. Все продолжалось долго, вот только в какой-то момент Чимина забрал муж, а вот Джин остался наедине с сонливостью. Шум вокруг нарастал и пропадал, слышась, словно из-под толщи воды, а дрема находила с головой. Под конец вечера он не помнит почти ничего. Лишь то, как тяжелели веки, тело совсем обмякало и мысли путались, словно тропинки в лесу. А потом, сквозь сон, тепло рук и мягкий запах хлопка с древесной отдушкой, накрывающий тёплым покрывалом.

…

И вот с той ночи прошло три дня. Начинались активные подготовки ко дню солнцестояния, омеги шили себе особые наряды, готовили новые бочки с вином и настойками и украшали дорогу к великому Древу. Сокджин наблюдал на это со стороны, не внедряясь в процесс, потому что голова была забита совсем не этим. Прошло уже целых три дня, а изменилось как-то жутко много. Наверное, «жутко много» — сказать неправильно, но чувствовалось оно именно так. Сокджин привык озираться по сторонам, привык быть готовым к тому, что конкретные альфы ходят за ним хвостиком, но в последнее время никого не было. Ну, опять же, «никого» сильно сказано, потому что место привычных Догомов, Сонгу, Виненов и Ганвонов появился один большой Ким Намджун. Намджуна стало много, и Джин примерно прекрасно догадывался о том, почему именно альф, ранее претендовавших на его расположение, и след простыл. Просто появился один Ким Намджун со своим сильным волком, вот и всё. Альфа постоянно был где-то рядом. Даже если это было не в открытую, от Сокджина просто не мог скрыться запах хлопка и этот прожигающий дыры взгляд серых острых глаз. Намджун старался помогать, старался всегда являться в нужном месте, в нужное время, даже если его не звали. И вместе с этим вновь начались прогулки. Всего три дня. Три дня, в которых вечера вновь проходили в ожидании, когда же солнце зайдет за горизонт, а мир будет окутан тяжелым бархатной занавесой ночи, за которой не будет видно стыда, собственных мыслей, что сияют бабочками, и чувства угрызения прошлого. Где будет только встреча, одно большое сияющие откуда-то изнутри озеро и ощущение давно забытого спокойствия. Того спокойствия, которого вообще нет прямо сейчас, когда Тэхён с другого края стола прожигает в нём дыру насквозь, что плавит кости и заставляет открыть глаза, смотря глаза в глаза. — И что тебе от меня надо? — вымучено спрашивает Сокджин, всё же открывая глаза и встречаясь с тэхеновыми, что где-то внутри горят ярко лазурным, выдавая его раздражение. Тэхён не был особо раздражительным, напротив, — вечно спокойный и рассудительный, однако некоторые вещи могли заставить его смотреть именно так, из-за чего глаза сияли из-под белёсой челки, а тонкий палец выстукивал ритм о дерево стола. Младший омега отпивает травяной чай и сдерживает большой вдох. Он мысленно отчитывает для себя секунды и только потом выдыхает мерно и по ступенькам. — Это, конечно, не моё дело, уж прости, но я просто хочу понимать, что происходит, — кивает Тэхен. — Ты о чем? — Сокджин, будто сама невинность, зеркалит жест Тэхёна с чаем и смотрит в его глаза. — Не делай вид, что ты Великий Слепой и не замечаешь того, что Намджун выказывает тебе знаки внимания, — немного рассержено проговаривает Ким, супя брови и скрадывая руки полкой. Он видит Намджуна и Джина, и прямо сейчас не может справится от ощущения дежа вю, в которое впали эти двое. — Он из шкуры вот лезет, а ты всё ещё делаешь вид, что этого не существует и ходишь со своим «смотрите, какая у нас с другом дружеская дружба, которую мы по-дружески дружим», — младший пародирует голосу хена, и смотрит строго. — Я не верю, что ты, хорошо знающий, что такое ухаживания от альф, в упор и лежа не замечаешь их от Намджуна! — А кто сказал, что я их не замечаю? — меланхолично спрашивает Сокджин, принимая в руки чашку вкусно пахнущего чая. — Я тебе больше скажу, — я прекрасно в курсе, как ухаживает именно Намджун. Расчищать территорию вполне в его стиле. Вон, вчера заявился ко мне домой синяком на полскулы, а утром я видел покоцанного Винена. Я более чем уверен, что они сцепились где-то в лесу. Нен никогда не был из тех, кто легко отпускает намеченное. Пожимает плечами Сокджин, а глаза Тэхёна округляются. Младший смотрит на Кима пристально и пытается найти хоть долю усмешки, но нет, омега перед ним спокоен, весь светится, как всегда в белом с аккуратными нашивками цветов по манжетам и вороту, и вообще: где вы его такого хорошенького взяли? Младший Ким в небольшом шоке, выдыхает с такой позиции старшего и трет переносицу. — Ладно… Хорошо, — сомнительно тянет Тэхен, — а можно вопрос? — Всегда пожалуйста. — Из-за чего вы вообще… Разбежались два года назад? Тэхен этот вопрос таил в себе все эти два года, вот только раньше не решался задать его, потому что старший убивался из-за расставания, а сейчас по нему даже и не скажешь, что тот проревел первые полгода после ухода Намджуна. Они дружили с детства. Как-то так задалось, что альфа находил компанию младших омег приятной, да и те тоже никогда не были против. Поэтому Сокджин и Намджун росли на глазах Тэхёна, и их чувства — тоже. В своё время Сокджин рано расцвел. Раньше срока отправился в лагерь для омег, где они проводили первые течки и учились поведению. Наверное, именно с того момента и отношение Намджуна к омеге заметно изменилось. А к восемнадцати джиновым годам всё стало очевидно, словно белый день, и ни для кого было секретом, что юный сын кузнеца точно обручится на одном из самых милых омег селения. Вот только… Почему-то Намджун, прошедший обряд омовения и всё, что только было можно, ушел на службу, оставшись с отказом в создании пары. Чувства всё ещё были живы, это было видно, но они были калечены страхом и временем, что давили гробовой плитой. — Потому что Намджун хочет быть вожаком, — поясняет Сокджин, стискивая губы. Тэхён удивленно смотрит на старшего, промаргиваясь. Он почти не верит в услышанное, смотрит на старшего, как на дурочка. — То есть… — Тэхен выгибает бровь, — ты действительно считаешь, что Намджун хочет быть с тобой только ради хотелки? Ты за кого его держишь? Джин посмеивается на слова Кима. Отчего-то те кажутся потешными, однако сам омега опускает взгляд вниз, где в кружечке плавает мелкий кусок какого-то жёлтого лепестка. Тэхён прав, чертовски прав, и оба это знают. Однако Джин в этом не сознается ни в коем случае. На самом деле… несмотря ни на что, где-то в глубине души, Джин надеялся, что альфа не вернётся. Надеялся, что хотя бы чувства угаснут и он просто увянет сам в одиночестве, чем снова будет вынужден делать выбор, но… ничего из этого не случилось. Намджун вернулся, и чувства его тоже остались прежними. Это он понял в первый же день с возвращения Намджуна домой, когда Ким позвал прогуляться к их старому месту в глубине леса, и случилось то, чего омега боялся. На мир опускались сумерки, поглощая всё больше и больше леса, обращая всё в сиреневую краску. Откуда-то из деревни ветер доносил запах лаванды и шум голосов стаи, а они были одни в глубине леса у большого озера, что отражает в себе появляющиеся на небе звезды и все его облака. Сокджин и сам не помнит, о чем рассказывал Намджуну, но точно помнит, что упустил момент, когда глаза Кима сузились, а взгляд уплыл. Намджун смотрел впритык, изучал и внутри него был вопрос, который он всё никак не мог задать. — Намджун, ты меня вообще слушаешь? — омега закончил свой рассказ и только тогда понял, что отклика в глазах нет абсолютно. Намджун даже не постарался ответить, лишь нагнулся совсем близко, заставляя омегу взвизгнуть и возмутиться. Чужой нос прошелся по шее, чистой и ровной, отчего из утроба Джина вылетел случайный и жалостный стон. — Знаешь… я так и не спросил тебя об этом днём, — проговаривает старший, не делая ничего больше, лишь укладывая голову на чужое плечо, как делал это когда-то. — Но охотно хотел в это верить. — Ты о чем? — вымечено тянет Джин, боясь даже дрогнуть. — На тебе нет чужого запаха, — слова Намджуна кажутся тяжелыми, от которых омега внутри Джина проседает и скулит. — Я так боялся, что ты будешь кем-нибудь пахнуть, когда я вернусь. Прости, если прозвучит алчно, но я рад, что у тебя так и не появилась пара за эти годы. И в этот момент он оторвался от джиновой шеи, поднимаясь на лапы и смотря куда-то в глубь леса. — Пошли домой. Скоро всё начнется. И после важным было лишь вино, принесенное Чимином и позволяющее стереть этот момент из памяти хотя бы на пару часов. Омега выдыхает, вырываясь из омута памяти, и вновь смотрит на Тэхёна. Друг ждет, не давит, искренне интересуется вопросом и даже сочувственно гладит по руке, чувствуя, что этот вопрос Джина задевает за живое. — Два года назад Джун делал мне предложение, — поясняет Джин. — И я отказался. Отказался, потому что напугался, что я не готов. Намджуну нужен пост вожака, да и вообще, мне едва восемнадцать исполнилось, я еще ни к чему готов не был. Я, честно, не знал тогда, что он решит раньше срока сорваться на службу. Из души будто вылетает призрак прошлого, заставляя сжаться. Тэхён прикусывает губу, гладит по руке старшего и вокруг тут же расходится приятный запах лаванды — успокаивающий и клонящий в сон. Тэхён поразительно умеет пользоваться своими феромонами, поразительно оперирует им и помогает. — И что ты планируешь делать сейчас? — аккуратно спрашивает омега, смотря на то, как грустнеют глаза напротив. — Пока я пущу все на самотек, — на выдохе отвечает Джин, и видно, что ему тяжело, — а потом — как пойдет. — Знаешь… Я правда волнуюсь за вас двоих и не хочу, чтобы ваши взаимные чувства так и остались колотой раной, — обеспокоено проговаривает Тэхён. — Прошу, не отвергай Намджуна. Хотя бы во второй раз. Сокджин кивает, и переводит взгляд в окно. Там стоит чудный день, тепло и греет солнце. К тому же, Намджун пригласил прогуляться сегодня перед закатом, поэтому внутри всё ищет спокойствие в именно этой мысли. — Всё будет хорошо. По крайней мере, я надеюсь.

***

Разговор с Тэхёном разбудил воспоминания. Тревога росла, и дома уже было сидеть невозможно. Внутри была плешь, всё так же сквозящая и пустая. Когда-то на этом месте в душе цвели красивые цветы, за которыми был уход и забота, но их отняли два года назад. Он сам их отнял у себя. В голове было то время, когда они с Намджуном были по-настоящему близки. Была искренность, сквозила ласка и любовь. Намджун приходил к нему каждое утро, приносил самые простые полевые ромашки, оставленные всегда на окне его спальни, и часто урывался гулять. У альфы всегда было много работы у отца в кузнечной, но из этого забитого времени он неизменно находил место для встреч. Встреч и прогулок ночами, минут рассвета. От них становится грустно. Омега внутри почти плачет, вспоминая ласку чужого альфы, и скучает. Сокджин тоже скучает, но со страхом, пожирающим всё внутри, сделать уже ничего не может. Тот сидит навязчивой мыслью у него в разуме и не дает покоя, убивая все надежды. Сейчас он лишь пытался собраться. Собрать воедино мысли, которые всё упорно укатывались в разные стороны и не хотели держаться вместе. До встречи с Намджуном оставалось всего ничего. Буквально меньше часа, и от этого осознания его трясет. Мысли душат, а волчица пытается найти в лесу чужой запах, но не может, потому что его просто-напросто нет. Сокджин пытался спасти себя чащей. Чащей, где нет никого. Ни Намджуна. Никого, кто бы мог знать о том, что было когда-то. Ни. Ко. Го. Лес мог спасти его своим голосом, но… Лес стих. Кажется, сейчас не пели так громко птицы, не шумели листвой кроны деревьев, и голос Леса стал несчастным шепотом. Ничего. Сплошное ничего. Из Сердца Леса дуло прохладой, охлаждая распаленную кожу и снимая жар. Было нехорошо, всё давило и сдавливало в тиски. Под полы накидки попадал ветер, и Сокджин снял капюшон. Мысли шумели, и Джин затаил дыхание. Почему-то волчица сейчас начала кричать, и тишина вокруг стала медленно превращаться в шум, нарастающих мелкой пульсацией в ушах и смешиваясь с бешеным биением сердца. Дыхание участилось, а тревога только наросла. Чувство дежа вю. Вновь. Снова он чувствует взгляд за спиной и, кажется, вот-вот он так же услышит шаги. Он почти хмыкает своим домыслам, пытаясь успокоить себя, но вместо этого вскрикивает, когда действительно слышит хруст от шагов и оборачивается резко, сведя брови в центр. — Намджун, это не сме… — и договорить не успевает, потому что Намджуна там… не было. Слова тут же застряли в глотке. Когда он обернулся, будучи уже готовым ругаться с Кимом, который ещё годы назад взял за моду пугать младшего, то увидел вовсе не знакомую темную морду с добрыми вытянутыми серыми глазами. В двадцати футах от него из темноты лесного покрова смотрели два сияющих пятна, перекатываясь в синий из изумрудного. Пятна превращались во взгляд двух пар глаз, приближающихся ровным шагом. Из теней леса выходили два черных волка. Размер их волчьих тел так и кричал, что перед ним сильные альфы, а запах, резко ударивший в нос и неприятно в себе смешивающих перечный запах и кислинку яблок, резал нюх. Джин отшатнулся, видя две знакомые морды, которые видеть бы он не хотел. Тело затрясло, а поперёк горла встал ком. Он тут же замотал головой, делая неуверенный шаг назад, но за спиной был лишь овраг. Сокджин в полной мере осознал, что загнан в тупик, как молодая лань, вогнанная в угол половозрелыми волчатами, и сквозь шипение пытался придумать хоть что-то. Тяжело и рвано выдохнув, он резко оборачивается и тут же обращается в светлую волчицу, однако, как только он опускается на землю, за спиной слышится рык. Рык и скулёж сливаются в одно, и Джин снова перекидывается, лежа лицом к земле, пока его тело придавливала волчья туша. — Куда-то торопишься, сладкий? — голос раздавался внутри головы вместе с гадким хрустом и скрипом костей, пока тело меняло облик. Сокджин шипел, пытался дергать плечами, но даже людское тело оказалось значимо тяжелей и всё ещё придавливало его. Повернуть голову получается кое-как, и перед ним тут же выплывает довольная людская морда, вся усыпанная родинками, с приятными, но искаженными в мимике чертами лица. Этот чертила — сын вожака соседней стаи, жутко докучающий Пак Сыльги, от которого Джин бегал всякий раз, когда намечались совместные праздники. Пак явно не знал личных границ и считал, что всё, что ему приглянулось, обязано принадлежать ему. И вот сейчас это правило вновь вскочило на горизонте, потому что в мыслях Ким и не заметил, как забрел до границ. Второй волк — очередная шестерка Пака, — ходил кругами, и Сокджин даже не смог наскоро вспомнить его. Он хищно сверлил его взглядом, подходя всё ближе и ближе, из-за чего Джин чувствовал, что совсем скоро рискует попасть в капкан. — Немедленно слезь с меня! — выкрикивает Джин, пытаясь вырваться, но тут же вскрикивает, когда его почти за шиворот поднимают на ноги, и в секунды он оказывается зажат меж двух альф. — Просьба выполнена, куколка, — урчит Сыльги, пальцем очерчивая линию челюсти, пока Джин рукой пытается откинуть чужую руку, но тут же получает по ней. Он наклоняется над лицом Кима, держа его за подбородок, и подробно изучает с все той же довольной улыбкой. Он скользит по каждому миллиметру его кожи, изучает, и Джина это бесит. Настолько сильно, что страх отходит прочь, просыпается гнев волчицы, что рычит и кричит о том, что что-то нужно сделать. И Сокджин делает. Как только лицо Пака оказалось непозволительно близко, Сокджин с рыком собрал слюну во рту и плюнул в чужое лицо. Альфа взвыл, тут же отвешивая омеге пощёчину, от которой тот проскулил, но большее себе не позволил. Он с гордым видом посмотрел на Пака, давя из себя улыбку, вот только на чужом лице был гнев. — Не советую брыкаться, — гневно рычит Пак. — Ты далековато убрел от стаи. Глядишь, никто и не услышит. — А я не советую тебе меня трогать, — рычит Сокджин, стараясь вырваться и рычать, пока два тела зажимают его плотнее. Этим он выигрывает время, чтобы придумать дурной головой хоть что-то, однако мысли плывут и в них пусто, потому что голову заполняет паника. — Опять отмажешься папочкой? — с грустной ухмылкой и нескрываемой издевкой тянет Сыль, и Джин начинает сильнее вырываться. От второго альфы послышался хохот, и омега сильно зарычал, однако его рык будто разошелся многократным эхом. Этот рык заставил сжаться все внутри Джина и почувствовать, как сильно напряглись тела, меж которыми он был зажат. В ту же секунду, как только раздался его собственный рык, кто-то грозно зарычал со стороны, и Сокджин с тряской в теле обернулся на то место, чувствуя, как волчица внутри почти визжит. Намджун. — Если сейчас не отойдешь, то уже тебе придется отмазываться папочкой, — утробный голос в подкорке эхом, и в ту же секунду темная тень налетает с диким воем на высокого парня, что прижимал Джина к груди. Сокджин взвизгивает, почти падая в сторону, пока второй альфа пытается держать его за руку. Пока тень волка налетела на сына вожака, тот кое-как успел перекинуться волком. И сейчас на земле с диким визгом, вцепившись в шеи друг друга, валялись две туши, слитые в один комок. Поднялся вой, крики и фырчанье, пока два тела не разъединились, ощетинившись смотря друг на друга. Альфа Намджуна оказался больше и сильнее, воспитанный двумя годами постоянных тренировок, в то время как юнец ему проигрывал. Пак рычал, головой клонился к земле, но сдаваться не был намерен. Он понимал, что его волк недостаточно силен для того, чтобы драться с Намджуном. Намджун это понимал тоже. Он нервно мотал хвостом, хотя вокруг две почти черных туши очерчивали едва ли не замкнутый круг. На секунду альфа позволит себе отвлечься от оппонента, смотря на того парня, что все еще держал руку омеги. Джина трясло, как осиновый лист. Запах стал тяжелый и напуганный, из-за чего ноздри Кима надулись. Он утробно зарычал, смотря на второго юнца, и тот резко отпустил руку, мягко отходя назад. В глазах читался страх, и он тут же отскочил, перекидываясь волком и уходя за границу к своей стае. Пак зашипел с рыком, видя, как его товарищ скрывается за лесными тропами. Вот только в этом рыке он не предупреждал, что будет нападать, а резко отскочил, роняя вдогонку: «Мы будем квиты». Шкура Намджуна стояла дыбом, поднявшись на горбушке, словно пики гор. Морда оскаленная и совершенно незнакомая, а рык, с которым он провожал чужаков, заставлял всё внутри Сокджина сжаться. Его трясло, заставляло оцепенеть от страха, и в ту секунду, когда Ким резко обернулся на него, Джин упал.

…

Намджун был в кузнечной, отбивая подковы на лошадей, когда внезапно почувствовал дурное предзнаменование. Еще с утра его беспокоило тревожное чувство, настроение Сокджина, которого он повстречал по дороге к друзьям, было хмурным и не вызывало доверия. Что-то внутри подсказывало, что следовало бы забрать младшего на прогулку раньше, и он себе доверился. Оставляя кожаные перчатки и поверх них кидая фартук. Торс не был ничем покрыт, хоть так и нельзя. Тело, давно отвыкшее от работы с огнем печи, сейчас горело, а лишняя одежда лишь сильней припекала. Отец ругался, однако Намджун лишь выдыхал, — он давно привык к ожогам и давно умел работать с металлами, поэтому не боялся получить вред от родной стихии. Летняя жара после кузнечной казалась невероятной прохладой, внутрь которой Намджун влетел волком. Он тут же ринулся к дому омеги, но… не нашел его там. След запаха вёл в лес, и Намджун с настороженностью понёсся за ним. Омегам и детям в лес нельзя — негласное и оберегающее всех правило. Вот только Джин был из «смелых», поэтому спокойно мог сунуться в чащу один. И это оказалось правдой. Чем ближе он подходил, тем больше запах Джина становился странным, и в один момент перестал быть одиноким. К нему присоединись еще двое. Как он вылетел на поляну — он не помнит. Осознание лишь било в гонг о том, что его омегу кто-то трогает. Его омеге делают больно. С рёвом он накинулся на молодого волка, вцепляясь ему в глотку. Голова будто отключилась, отдавая вожжи правления зверю внутри, и вернула своё господство только тогда, когда позади послышался шум. Сокджин упал всем телом на землю, трясясь, и это не на шутку напугало Намджуна. Сердце перестало стучать, когда он подошел к омеге, лёг рядом и носом уткнулся в волосы. Джин дрожал, запах его становился то сухим, то сильно молочным, отдавая гарью перегретого молока. И Намджун пытался это исправить, выпуская успокаивающий феромон. Он не говорил ничего, понимая, что Джину надо время, чтобы перевести дух. Джину потребовалось больше десятка минут, чтобы просто выдохнуть и приподняться. Глаза его были на мокром месте — он очень сильно перепугался, и когда увидел перед собой виноватого волка, то тут же припал к нему, обнимая за мягкую шкурку. Вскоре вместо волка на траве рядом сидел горячий Намджун, аккуратно прижимающий к себе. — Как ты? — мягко интересуется Ким, поглаживая джинову спину. — Не пугай меня так больше, — шепчет Джин, проглатывая всхлип и сжимая руками веревочку подвески на шее Намджуна. — Всё в порядке. — Уверен? — переспрашивает альфа, — Если надо, я действительно сделаю всё, чтобы они забыли о твоем существовании. — Нет, — пригвоздил Сокджин. — Забудь. Они просто дураки, всё в порядке, тебе не стоит лезть не в свое дело. Намджун ещё что-то хочет сказать, но просто прикусывает язык, приказывая себе молчать. Джин прав. Он не имеет право вот так вламываться без разрешения в его жизнь, однако… так хочется защитить. И он это делает, обнимая и давая омеге прийти в чувства.

***