За сумрачный лес: когда возвращается лето

***

Меж гор и их тайн, сокрытый во тьме,

Компас ликованный заблудшей душе,

Посланник любви и искренних чувств,

Лунный цветок и чтец любви сладких уст.

Лишь падок к чистейшим чувствам души

Эдельвейса цвет в сиянье луны.

***

Всё менялось. Менялось так стремительно, что Джин замечал это каждой своей частицей, высвечивающейся сероватым отблеском чужих глаз. Стремительно быстро прошла неделя с момента прибытия альф, начался июль, всё нагревалось только сильнее, а в воздухе крепче оставался застывший ажиотаж и всеобщее волнение. Дни текут словно вода в ручейке, набегают друг на друга и становятся чем-то живым и быстрым, сменяя собой короткие красивые ночи и накладываясь поверх словно цветные блики от стеклянной посуды с водой у окна. Все торопливо готовились, шили специальные вещи для одного из важнейших дней в году, нашивая на них руны и особые цветы. Сокджин исключением не был. Солнцестояние, шествующее уже не за горами, наступало на ноги, и омега почти был готов, дошивая расшитую кружевом рубаху. Дни не отличались бы от обычных, что переходили из года в год по одному и тому же сюжету будней, если бы не было одно жирнющее «но». Этим самым «но» стал огромный волк, вечно трущийся под окнами утрами, провожающий каждый его шаг либо долгим взглядом, либо хвостиком вслед омежьим следам. Намджуна стало много. До жуткого много. Тот вечно был рядом, вечно навязывал помощь и вечно капал на мозг своими невозможно очаровательными ямочками от виноватой улыбки и искрами из глаз. Внутри Джина же разгоралось пламя. Вокруг него и вправду в секунду испарились почти все бывшие претенденты на внимание, однако появился один, особо надоедливый и приставучий, имеющий доступ в его дом. И последнее досаждало сильнее всего. Ким был доверенным лицом, но в последнее время доверенности перешли крайности. А крайности они перешли, потому что Джин был настойчиво уверен, что с поставкой продуктов в свой дом и вытаскиванием себя на улицу он справляется прекрасно и сам, но у Намджуна на этот счёт явно были другие мысли. — Ну почему-то же он это делает, — с искренним недоумением спрашивает Тэхен, гладя по голове Сокджина. Старший явился к нему домой получасом ранее в сопровождении Намджуна и почти с порога заявил, что ему нужна либо ядреная кедровая настойка, либо тот самый успокаивающий чай на валерьяне. Тэхён понял без дальнейших разъяснений, тут же ставя чайник и кое-как успевая подставить ладонь прежде, чем голова Джина с гулким ударом встретилась бы со столешницей на его кухне. Из старшего будто валил густой жгучий пар в то время как он гневно рассказывал о том, что вычибучивает Намджун. И дилемма в том, что Джин, хоть и бесится от собственного бессилия перед ямочками на лице, сказать ничего против не может. — Да потому что кто-то ревнивая задница! — жалуется Сокджин. — Ходит, народ пугает и ни черта из-за этого не делает. Мне вообще иногда кажется, что он даже не спит! Намджуна было настолько много, что омега уже стал опасаться ходить на речку, куда нередко раньше заглядывал на стирку белья, а в летнюю пору покупаться. Последняя радость теперь была для него под замком, потому что этот чудила мог выпрыгнуть из любого угла. — Может, ему тревожно за тот случай с Сыльги, поэтому его альфа пытается охранять полюбившуюся омегу? — рассуждает Тэхен. — Ты же знаешь, как устроены альфы. Если им кто-то нравится, они становятся дурными. — Намджун одурел еще года четыре назад, — шикает омега. — Я понять не могу, от чего он меня вообще оберегает в деревне и в пролеске? — фырчит Сокджин, говоря больше со столом. Он как упал на столешницу — лишь раз поднял моську, чтобы выхлебать почти кипяточный чай в кружке. — Недавно в лесу он напал на белку, Тэхён. Белку. Бедный бельчонок просто прыгнул мне на плечо с ветки. Омега поднимает одни лишь глаза, в которых скептицизм плескался вместе с волнами моря где-то на Востоке. — Ты всё ещё думаешь, что у него всё в порядке с башкой? — Но я и не утверждал этого. Тэхён выдыхает, находя поведение старшего альфы логичным. Немного навязчивым, но и правда не лишённым логики, если брать в расчёт тот самый день и то, чем он поделился с Чонгуком. Чон, в своём обычае, со всем делился с супругом, поэтому Тэхён был прекрасно в курсе того, что происходило и со стороны Намджуна, и со стороны сейчас хнычущего ему Джина. В этом году брачный сезон поразительно близок к празднику Солнцестояния, и это сказывается на самочувствии всех. Омеги становятся дёрганее или же наоборот — ранимее, альфы — буйными или навязчивыми. Ничего сверхъестественного, необычного и ненормального, а запудренный сожалениями мозг Джина только добавлял в картину предтечного состояния красок и сгущал их. Тэхён верит, что всё придёт в норму. Как только закончится вся суета, вновь минует брачный сезон и головы этих двух несбывшихся влюбленных придут в своё лучшее состояние, чтобы всё обсудить по-человечески и рационально. Всё же прошло очень много времени, за которое они наверняка всё обдумали и готовы сделать здоровое совместное решение. А пока Тэхёну остается лишь слушать, как Джин ругается на Намджуна, а вечером попытаться дошить костюмы и для себя, и для Чонгука.

…

Канитель дней никого не щадила, и вот уже Джин шёл под руку с Тэхёном и другими омегами в лес к большой поляне Чувств. Лес в столь ранний час удивительно переполнен чудными звуками шумной жизни. Из его глубин доносятся отдалённые отголоски музыки и гогота, да и колонна омег, что вышли из деревни немного позднее, тоже шумна. В паре с Тэхёном он о чем-то по безделку шутит и смеётся. Настроение потрясающее, летнее и живое, никак не опечаленное зверски ранним подъёмом вместе с первыми лучами солнца. Дорожки леса ведут ровно к освещённой поляне, которая окружена столбами с рунами. Рунами чувств и важнейших памятных упоминаний жизни. Омеги смеялись, веселились в преддверии праздника — все, словно на подбор, в красивых расшитых белых рубахах и платьях. Девушки заплетены лентами, а у парней в волосах бусинки. Всё давно готово к большому шествию, после которого, когда солнце окажется в зените, они дойдут до Древа Саль, дающего жизнь этому лесу. Где-то там уже собирались в начале женатые пары, за ними молодые альфы, последними приходили они — незамужние омеги. По идее Тэхён уже давно должен быть там, уйти ещё вместе с Чимином, что заглядывал забрать его, но решил остаться, чтобы составить компанию другу в пути до поляны Чувств. Всюду стоял гомон, на поляне было много волков с обеих деревень. Те собирались, общались меж собой, и Тэхен тоже покинул Джина, убегая к своему другу из соседней стаи, с которым они давненько не виделись. Сокджин не был против, улыбаясь проводил фигуру Кима, там же находя тонкую фигурку Чимина и ещё двух альф, одним из которых был Чонгук. Сегодняшний день был каким-то особенным, Сокджин чувствовал это, пропитываясь теплом раннего солнца и всего шума вокруг. Сокджин улыбается немного глупо, стоя в отстранении от всех прочих. Ветерок по утрам чудесный: лёгкий, такой приятный и свежий. В нём хочется утонуть, словно в теплой воде озера, и просто растаять подобно ложке гретого меда в горячем чае. Приятное чувство разливалось вместе с кровью, и ничего его не могло перекрыть. — Почему один, Нинни? — Сокджин открывает глаза. Голос и прозвище… то самое прозвище, сохраненное памятью с раннего детства самого Сокджина. Это Джин не мог спутать ни с чем, оборачиваясь на родной зов и тут же растягивая губы в нежной и яркой улыбке, встречаясь с глазами за оправой очков. Всего пара шагов навстречу, и Джин тут же летит в объятья альфы, который для него был почти самым родным человеком. — Хенни, — радостно взвизгивает Сокджин, наваливаясь всем телом в объятья старшего, и почти верещит от встречи. Они жутко давно не виделись. Оба соскучились, и сейчас тонкого Джина прижимали к себе крупные ладони за лопатки, хрустя парой позвонков. — Рад тебя видеть, Нинни. Голос старшего бархатистый, приятный. Сокджин смотрит на альфу и в нем видит все черты лица отца. Перед ним его старший брат. Из всех сыновей его семьи, наверное, именно старший больше всего похож на главу семейства: округлый овал лица, очерченные крепкие скулы, тонкие губы и фамильные сияющие глаза их матери. На носу с горбинкой было нацеплено пенсне тонкой работы руки отца Намджуна. Им уже несколько лет, и без них Сокджин уже и не представляет образ Ким Сокджуна — главного лекаря их деревни. С братом у них огромный провал в возрасте — двенадцать лет. И если со средним своим братом — Джунки — они по малолетству чаще дрались чем разговаривали, то с Сокджуном у них была особая любовь. Джин — первый и единственный омега в семье, и с самого его рождения Джун был к нему искренне неравнодушен, чувствителен и заботлив. — Я тебя тоже, хен, — сюсюкается Джин, будучи непривычно милым с любимым братом. Он оглядывается за плечи альфы и не замечает там тех, без кого он явно явиться не мог. — А где все твои? — Лиен с детьми ушла к своим родителям. Скоро вернутся, — поясняет альфа, выпуская младшего из рук. — Тебя тоже оставили? — Да, — кивает Джин, вставая рядышком. Он посматривает в сторону друзей, удостоверяясь, что те всё ещё там, и кивает себе. С братом разговор завязывается непринужденный, милый и приятный. Сокджин очень любит его компанию. С детства любил. Сокджун в своё время был единственным, кому маленький своенравный омега позволял тискать себя, брать на руки и называть этим глупым прозвищем «Нинни». — У тебя же тоже это место ассоциируется с тем, как вы с папой сюда ходили? — спрашивает через какое-то время Сокджун, и Джин тут же кивает. С этим местом они все были знакомы хорошо, но вот в его семье отец уделял ему отдельное место во всех планах. Поскольку детям нельзя в лес, поляну они видели только в праздники Солнцестояния и Весеннего дня, а в лето, когда детям их семьи исполнялось пять, отец приводил сюда каждого, рассказывая, что такое эти столбы Чувств. — Их всего дюжина, — говорил тогда отец, ещё совсем молодой и гордый собой. Сокджин никогда его не понимал, но всегда любил. Что-то было в его отце такое, что восхищало маленького омегу и восхищает по сей день. Тот был всегда шутлив, лёгок характером и совершенно обычным, на первый взгляд, однако имел и обратную грань серьёзности и статности. — А почему именно двенадцать? — хмурил бровки пятилетний омега, просясь на ручки родителя, чтобы рассмотреть руны, высеченные на каждом столбе. — Потому что Богов у нас тоже двенадцать. И год разделен на двенадцать частей. Вот и чувств, которые живут в каждом из нас, столько же, — кратко пояснял отец. — У каждого Бога есть своя сила и свой грех, без этого не может обойтись никто. — Но они же Боги, — все никак не унимался омега. — Разве они могут быть грешны? — Они наши прародители, — улыбался альфа. — Мы рождены от Луны и Солнца, Жизни и Смерти, Воды и Огня, Ветра и Земли. Наши родители — Истина и Ложь, Любовь и Война. Наверное, тогда Джин был ещё слишком юн, чтобы понимать всё то, что говорит отец. Однако с вниманием слушал его, пытаясь всё это уместить в собственной голове. На тот момент для него это было не больше чем очередной сказкой, вот только несколько серьёзней прочих, которые рассказывал отец перед сном. — Давай прочитаем все чувства вместе, — просил отец, и они подходили к первому из них. — Радость и печаль.

Они же были Солнцем и Луной.

— Непоколебимость и Скорбь.

Жизнь и Смерть.

— Милосердие и Гнев.

Вода и Огонь.

— Стремление и Зависть.

Ветер и Земля.

— Воля и Повиновение.

Истина и Ложь.

— Страсть и Любовь.

Любовь и Война.

Со временем он научился понимать почти все. Однако одно для него оставалось всё той же тайной — как может быть Любовь приравнена к Страсти, и она же являться Войной? Этот вопрос гложил его долгие годы, до тех пор, пока она не пришла к нему и не преподнесла в своих холёных руках пламя. Пламя этой самой любви, которая оказалась и страстью, и войной. Страстью, в которой он был готов утонуть, прикасаясь нагой кожей к коже. И войной, в которой приходилось бороться. Сейчас он это понимал как никогда. День Солнцестояния был особым сам по себе, без каких-то воодушевлённых чувств и чего-то еще. Именно летом, на жарком пике, вокруг Древа всё цвело, окрашивая днем весь лес в яркие, пёстрые соцветия цветов, а ночью просыпались грибы, сияющие во тьме. Лес менялся на глазах, и в его сердце была сосредоточено вся его сила. Он подпускал к себе немногих. Еще меньшим открывал свою душу, позволяя чувствовать тонкий мир и попасть за пределы очевидного. Джин не мог похвалиться тем, что Лес принял его, однако именно этот день позволял попасть за пределы видимого каждому. Вот то, что делало этот день настолько поразительно особенным. Живое дыхание ветра будто давало этому подтверждение. Заставляло прикрыть глаза и позволить ему свободно гулять внутри лёгких рукавов рубахи и в штанинах свободного кроя. Утро. Совершенно раннее, светлое и окрашенное в белый и едва золотой цвета. Где-то внутри деревьев поют ранние птицы, всё оживает с определенной постепенностью, и Сокджин проникается этим. На поляне с каждой минутой появлялось всё больше и больше людей. И в секунду в воздухе будто прозвучало «пора». Волки начали расходиться, выстраиваясь в ряды, — из них в колонну. Первыми стали старейшины, начиная петь свои песни, за ними должны были выстроиться все незамужние омеги с половозрелыми подростками. В центре колонны шли замужние пары с совсем маленькими волчатами, а замыкали ее альфы. Сокджин оглядывается, слыша вой, и из леса, идя вместе, бок о бок, вышли два старых альфы. Один шел статный, с тёмной шерстью и седыми полосами, а второй, с потемневшей от времени рыжей шкуркой, когда-то ядрёно-яркой, словно огонь. Все стаи умолкли, склоняя головы перед своими вожаками, и тогда же, когда они встали в самый хвост, колонна тронулась навстречу солнцу. Лес встречал в свои объятья, открывая двери в мир своих тайн и обдувая ветром. Ветром, внутри которого был тревожный шёпот.

***

— Я сейчас всех там поубиваю, — не прекращает скрежетать сквозь сомкнутые зубы Намджун, крепко сжимая руками предплечья и чувствуя, как воздух тяжело проходит сквозь лёгкие. — Думаю, этим ты ничего лучше не сделаешь, — спокойно произносит Юнги, пожимая плечами и поглядывая в сторону, где играются маленькие волчата, в числе которых был и его сын. — А вот просто вытащить его оттуда было бы очень даже недурно. Музыка разносилась на собственных крыльях всюду под домом Древа Саль. Действительно нереально огромное дерево, укрывающее своими завитыми ветвями купол, внутри которого всё шумит и звенит: умельцы играют на рожках и струнных, выбивают барабанами ритм, задавая гул веселья. Прямо перед Намджуном в нескольких метрах стоит большой стол, рядом накатаны бочки с вином, сидром и пивом осенней варки. Обычно за этим столом сидели заядлые пьяницы, соревнуясь, кто кого перепьет, но, как оказалось с недавнего времени, а именно со своего совершеннолетия, там появилась ещё одна «неубиваемая» пьянь. Прямо сейчас под громкие визги и грохот голосов альф и бет Джин залпом хлестал светлое пиво из стеклянной литровой кружки, щуря глаза и даже не переводя дыхание. Пенистое светлое исчезало из кружки буквально посекундно, пенясь и едва ли не переливаясь с губ омеги по его щекам и шее. Алкоголь его не брал, а рядом лежала уже приличная стопка золотых, которые он выиграл у альф, что пытались с ним соревноваться. Намджуну лишь оставалось наблюдать. И вот Сокджин с визгом отрывает пустую кружку от губ, вознося её над головой и срывая ещё больше восторженных оваций. Его щёки едва тронул очаровательный румянец, глаза блестели, а волосы скатились на лицо, и выглядел он от этого действительно потрясающе. Растянутые в улыбке губы, сияющие от пены пива. Красиво. Заставляет засмотреться и вновь влюбиться в эту милую улыбку, которая с годами не менялась, заставляя пухлые рельефные губы упираться в щечки и создавать своеобразную ямку. Красиво. Красиво и очень раздражающе, потому что в кругу альф вокруг Джина сидит один конкретный рыжий парень, который ещё днями ранее зажал омегу в тиски в лесу, а сейчас его ни коим образом не смущал. Намджун логики Джина понять не мог. Она просто не стыковалась в его голове. Как Сокджин может так невозмутимо спокойно выпивать рядом с тем, кто совершал над ним насилие? Это непонятно всему нутру Намджуна, однако единственное, что он может — наблюдать со стороны, пытаться контролировать и шипеть на ухо Юнги, что точно также как и он сам занимал пост наблюдателя. Вот только, в отличие от Намджуна, он действительно присматривал за ребенком, ну и, разве что, периодически поглядывал за мужем, который сейчас отошел к друзьям. — Если я его сейчас вытащу из этого запойного кружка, то я автоматически стану врагом народа, — скрипит Ким, и из него будто пар валит. — Тогда терпи и дальше продолжай изводить эмаль на зубах, — пожимает плечами Мин, присаживаясь на корточки, когда к нему подбегает светленький волчонок, сияя своими чёрными глазёнками, и молча залезает к отцу на руки. — Вообще, за все то время, что я живу здесь, я еще ни разу не видел, чтобы Джин сильно напивался в Солнцестояние. Он пьёт только пиво, а оно его, по всей видимости, не берёт. — Знаешь, я вообще был не в курсе, что он пьёт так много. — Ну, может стресс. И какой там к черту стресс? Намджун почти что дымится, пронизанный насквозь этим агрессивным чувством. Поразительно, как Джин умеет испытывать его, даже не смотря в его сторону. Ни слова не сказал, ничего не сделал, а внутри столько бесов разом проснулось, что хочется выбежать из крова Древа и ринуть с обрыва вниз. Еще и этот Сыльги рядом с Джином. Это бесит ещё сильнее, потому что, еще когда Намджун стоял у столбов Чувств, этот рыжий отродыш стоял рядом. Он и ещё шайка из молодняка другой стаи стояли и над чем-то в голос гоготали. Гоготали над стариками, над проходящими мимо омегами, что только начали приходить на место, и в какой-то момент из его уст вылетело одно конкретное имя.

«Джин».

Намджун тут же заозирался по сторонам, ища знакомую фигуру, и нашел того не сразу, стоящего отдаленно ото всех рядом с рослым альфой — его же братом. Тот, верно, подошел к нему едва позднее, после того как омеги в целом составе пришли на место. Молодые альфы рядом с ним смеялись, говорили непристойности. Намджун, честно, был готов прямо там подойти и начать драку, когда его оборвали с этим в первый раз за день — за спиной раздался голос — голосом этим оказалась его сестра, которая звала строиться в линию. Это была первая песчинка в этих песочных часах, верхняя чаша которых пустела с каждой секундой всё больше и больше. Всю дорогу до Древа Джун контролировал запах омеги, пытался выловить его взглядом, но тот будто показушно его не замечал. Хохотал с другими омегами из стаи, подходил к старикам из начала колонны, общался с ними, а чужой жгучий взгляд и не чувствовал. И это продолжалось не только во время шествия. Как только они пришли к Древу, скрываясь за его ветвями, что касались земли с всяческими цветами, ковром растущими всюду под ногами, — Джин пропал. Он будто бы исчез, не давая ни намека на то, где его искать. Как потом подсказал Чимин, место всё же было. И место это было для Намджуна удивительное, крайне необычное и вновь злящее. Потому что в кругу альф был лишь один омега. Его омега. Намджун действительно нервно дышал, думая, как вытащить оттуда Сокджина, что явно его взгляд, запах и присутствие чувствовал, но виду не подавал, будто специально продолжая пить, лить в себя неприлично много и гоготать над чужими шутками. И он не был мертвецки пьян. Удивительно, но даже во время спора на выпитое он держался так, будто всего-навсего пригубил стаканчик сидра, да и тот оставил на столе недопитым. Джин явно с ним игрался. Какой-то альфа вновь кладет стопку золотых на стол, выкрикивая число «пять», и перед ними ставят по пять стопок принесенного кем-то ликера. Джин на это лишь смеется, называя чем-то слабым, и тут же опустошает все стопочки, делая это куда шустрее альф. Юнги рядом чем-то пытается помочь, утешает, что ничего страшного при двух вожаках сразу никогда не произойдет, да и вообще — «Джин делает это уже третий год подряд, до сих пор жив-здоров и хвост на месте». Но Намджуна это, как бы оно очевидно ни было, не успокаивает. И вот настаёт момент, когда какой-то альфа тянет к омеге свои клешни, и Джун уже не выдерживает. С напором идет вперед, однако… ни тут-то было. Музыка всюду меняется, поднимается веселый галдёжф, и Намджуна подхватывают под руку. Все смеются пьяно, кричат и вытаскивают на большую площадку всех незамужних альф и омег, стаскивая их в пары, и в этот момент рождается танец. Чёртовы танцы. Намджун искренне ненавидит это всей своей душой именно в эту секунду. Но уйти не может, потому что это очередная традиция, о которой он забыл наглухо. И не вспоминал бы лучше, потому что голова пухнет, болит, а внутри неё только одно хмельное счастливое лицо. Музыка весёлая, под звук рожка и шальной скрипки, что скрипит своими струнами, рядом кружат пары. С Намджуном встает юная девчушка из соседней деревни, хорошая собой и широкой, безумно очаровательной улыбкой. Джун не отказывает, танцует и выплясывает вместе с ней под гул барабана, меняясь с каким-то другим альфой на парнишку-омегу и продолжая танцевать. Все вокруг свистят молодым, звенят стеклом кружек из-под пива и сидра, рюмками ликера. А Намджун ищет. Ищет глазами одну фигуру со светлой головой и белыми одеяниями, что открывают бесстыдно острые ключицы и красивую карамельную кожу. Ищет и не может найти в соцветии этих белых силуэтов, чьи лица для него сейчас стерты. Он меняется партнерами ещё, и ещё, пока отбивает уже одиннадцатый барабан. Совсем скоро все закончится, когда тот прогремит в двенадцатый раз. Словно бой часов, неотличимо. И вот наступает эта секунда, когда музыка становится совсем дурная, буквально бешеная, внутри которой слышится и нездоровый смех, и чьи-то голоса мешаются в одно целое, а голова совсем едет, и в неё попадает один громкий удар. Буквально гром. Гром, после которого Джун оборачивается в сторону и в медленном виде застает чужую улыбку. Сокджин прижимается телом к другому альфе, смеётся, что есть духу, опуская голову на чужое плечо. Крупные ладони без зазора совести плывут, будто топленное масло, по узкой талии, оглаживая линию тела омеги. Это один из тихих альф их селения, с которым сам Джун иногда общался, но сейчас это не могло удержать его от злости. Он отпускает из рук своего партнера, даже не зная, с кем танцевал, и идёт в сторону этой сладкой парочки. Последняя песчинка покинула верхний сосуд, переполняя нижний. Струны терпения порваны. Он твердым шагом идёт к Джину, уже не слыша никаких звуков вокруг, никаких голосов, единственное, что он видит перед собой - чужие широко открытые глаза, и чувствует тепло тонкого запястья в своей ладони.

***

Сокджин просто хочет отдохнуть. Хочет отдохнуть от гложущих мыслей, от навязчивого альфы под боком, от всех своих хлопот. Он хочет, и он себе ни в коем случае не отказывает, — может себе позволить провести один вечерочек так, будто в жизни нет ничего запретного и грохочущего под его ухом, такого как устав «правильной» омеги с кучей обязанностей не только материального характера, но еще и морального. Плевать он хотел, что омегам не положено пить много, плевать он хотел, что азарт — не то, чем следовало бы увлекаться омегам, и абсолютно точно ему плевать на то, что Намджун к концу дня в нём дыру прорубит взглядом. — Наливай еще! — выкрикивает он, когда ставит очередную пустую кружку из-под пива на стол с грохотом, и всюду разносится смех. — Хватит тебе пока, — смеется дядюшка Вон — самый старший из тех, кто был сейчас на этой попойке. — Тебе ещё сейчас танцевать идти. Может в этом году Древо и вправду сведёт тебя с твоим будущим женихом. Всюду все разливаются в смехе, пока Джин крайне недовольно фырчит. — Нужны мне эти ваши альфы! — закатывает глаза он. Закатывает, но танцевать идет. Идёт, внутри повторяя придание о том, что в конце танца Древо покажет ему его судьбу любовную. Но идёт не поэтому, а потому что Намджун раздражает. Почему-то, жутко хочется сегодня действовать ему на нервы. Хорошо так действовать, чтобы продолжал смотреть и бесился как собака на привязи, что не может достать до кошки, вышагивающей в миллиметре от его носа. Хотелось и делалось. Сокджин отдавался танцу. Отдавался каждому своему партнеру и чувствовал внутри полнейшую эйфорию. Она накрывала его вместе с тем, как медленно по крови гулял шальной алкоголь. Тот брал его плохо, чем омега и пользовался, и злоупотреблял нередко на этих сборищах, беря на спор альф. Вот и сейчас — настроение задано, страх и приличие потеряно окончательно, а в душе райские птицы распеваются во весь голос. И распевались бы дальше, если бы всюду не гремела музыка, обрываемая гулом барабана. Двенадцать партнеров, которых он сменил, — он почти не помнил, кто именно это был, но хорошо запомнил последнего. Тонкий альфа, годом старше него, крайне веселый и милый парень. Он стравил какую-то глупую шутку прямо под последний удар барабана, в тут же секунду, как и сам омега попал в его руки. Сокджин смеялся, утопал в этом, пока в нос не врезался тяжелый одубелый запах сухого дерева. Он почти не помнит, когда упустил из вида Намджуна, которого специально держал на расстоянии, но помнит, как его тяжелая рука упала на его запястье, вырывая из чужих объятий. — Намджун, ты что творишь?! — выкрикивал он, пока Ким на него внимания не обращал вообще. Альфа тащил его вперед, выводя сначала из общего сборища, а затем из укрытия Древа Саль. Омега пытался вырвать руку, но ему не давали. За пределами Древа, где всё вокруг светилось от грибов, мелких сияющих светлячков и бумажных фонариков, он и не заметил, что подступил вечер, топя свет солнца. Намджун словно непоколебимая стена: даже не обращал внимание на выкрик Джина и не подавал никаких эмоций, просто тащил его вперёд, отводя от общего шума и людей вокруг. Сокджин даже не брался считать, как долго его тащили чёрт знает куда. Первое время он пытался докричаться до альфы, но его, очевидно, не слышали и не хотели слышать, поэтому он бросил это, до тех пор, пока они не дошли до какого-то места, и Джун не обернулся к нему, показывая разъярённое лицо. Намджун почти толкнул его, заключая в клетку из собственных рук, откуда спасения просто не было. От альфы невероятно сильно несло отяжелевшим запахом сухой коры, который давил на голову и заставлял похмелевшие мысли сбиться в кучу. Скала за его спиной мягкая, укрытая мхом, а вокруг звуки почти утихли. Омега шипит, поднимает голову и тут же встречается с чужим лицом, ударяясь лбами. Внутри глаз Намджуна всё заполонено темнотой. Он смотрит серьезно, немного озлобленно, вот только сам Сокджин позиций тоже не сдает. Смотрит в ответ с напором, хмуря брови и выпуская защитный феромон, чувствуя, как одна из рук Намджуна спускается и захватывает его запястье. Глаза в глаза. Ноги подкашивались, и Джин едва ли стоял. И это далеко не от выпитого, что растворялось внутри всё больше и больше, не оставляя после себя ничего, а из-за того, как сильно давил на него феромон альфы. — Тебе плевать на это? — Намджун почти выплёвывает эти слова, говоря, как привык в стрессе — спокойно и размеренно, но с не скрытым рыком. — Не понимаю о чем ты, — врёт. Врёт, потому что прекрасно понимает, что именно взбесило Намджуна настолько, что он так грубо увёл его из общего круга стай. Намджун почти откровенно по-звериному рычит. Неприкрыто и раздражённо. — И с каких пор ты пьянствуешь наравне с альфами? — Не твое дело, — цедит Джин. — Хочу и пью, тебе какая разница? Неужели возомнил себя моим папиком? Прости, вакантное место занято, у меня замечательный отец. Намджун одной рукой почти сдирает камень вместе с мхом на скале. Он бесится с поведения Джина, бесится и с того, что понимает, что вывести его сегодня пытались и почти рычит уже на самого омегу, что с завидной упертостью смотрит ему в глаза. — Конечно, это не мое дело, — рычит Намджун. — И не мое дело, что вокруг тебя крутятся альфы. Ты привык к этому? Привык к такому посредственному обращению к себе?! Намджун зол. Зол далеко не на Сокджина, а на себя и тех альф, что весь день прожигали спину омеги взглядом, далеко не приятным. Джин абсолютно точно этот взгляд чувствовал, знал про него, однако делал вид, что не замечает, обходил их стороной. Однако это ситуации не меняло. — А что если и «да»? — включая всю свою стервозность, спрашивает Сокджин, уже лбом напирая на Намджуна, и тот отстраняется от него, смотря сверху в низ. — Что, если привык к вниманию альф, пока ты не чистил под себя место, и мне нравятся все эти взгляды и такие танцы? Сейчас в Сокджине говорит упёртость и непокорство. Он не хочет подминаться сейчас под злого Намджуна, не хочет показывать ему, что на фоне альфы он вещественно слаб. Не хочет и старается ради этого. — Нравятся какие «эти взгляды»? Те, которыми тебя либо хотят сожрать, либо отыметь, как только можно, и насадить покрепче на узел? — рычит Намджун, почти выходя из себя. Сокджина прямо сейчас хочется прижать к себе, оставить метку запахом, чтобы никто на него даже не смотрел больше, но этот строптивец строит фигуру, прямо сейчас пытаясь что-то доказать. Сокджин почти задыхается в возмущении от чужих слов. Он начинает брыкаться, шипит, чтобы тот отпустил его, но Намджун держит. Он хочет защитить, но накинувшиеся на него эмоции сильно туманят голову. — Засунь свою ревность себе в глотку! — омега цедит эти слова, проникаясь всё большим чувством собственного отчаянья и злости. — Почему ты вечно думаешь, что я могу принадлежать кому-то?! — вскрикивает Джин, руками пытаясь оттолкнуть Намджуна от себя и упираясь в его грудь. — Почему ты вечно говоришь так, будто я уже твоя омега?! — Потому что для меня это вопрос времени, — с какой-то внутренней тяжестью произносит Намджун, в ту же секунду, когда его хватка слабеет, а Джин вырывается, уносясь в лес. С губ срывается шипение, когда он взглядом провожает чужую фигуру, а внутри всё падает. Долго смотреть на чужой удаляющийся силуэт он не может. Не может видеть волчицу, что в свете тусклых сумерек выглядит, как яркий свет. Поэтому оборачивается волком и убегает в другую сторону. Ему стоит отвлечься, взвесить свои мысли и признаться в том, что он действительно устал.

…

Джин чувствует, как с глаз катятся обжигающе горячие слезы. Они теряются в светлой шкурке, а он лишь продолжает настырно бежать вперед, пытаясь оставить то место, оставить мысли и сбежать уже от самого себя, в конце-то концов. Но это не получается. Собственная омега насела на голову, и Джин ещё никогда так не хотел, чтобы она легла спать и перестала докучать ему. Он устал от собственного страха, от чувства этой чертовой безысходности, давящей на шее удавкой. Который раз он берёт и ломает всё собственными руками, передавливая артерии и заставляя кровь останавливаться и больше не течь к сердцу, из-за чего то болезненно делает свои последние отчаянные удары. Который раз он делает больно тому, кого любит его избитое сердце?! Какой, к черту, это уже раз?! Вопросов внутри слишком много, когда он на лету, буквально как есть, оборачивается в человека. И от этого резкого перехода и его остановки его белые одежды закручиваются вокруг него, обвивают ноги, путаются, а сам он почти взвывает. Больно. Очень больно. Настолько, что он не может стоять на ногах и тут же падает на колени, прикрывая лицо руками. Он не знает толком, где он, как далеко убежал и что будет дальше. Он лишь чувствует, как душит его истерика и благодарит Богов о том, что вокруг тихо. Ни единого звука. Ни единого голоса - лишь сиреневое, всё ещё не погруженное в темноту небо. Мир будто потерял краски. Прямо сейчас сиреневая пелена поглотила лес, накрывая его бережно и особо аккуратно. Оттенки цветов были блеклыми, травы не шумели по гористой местности, и где-то недалеко от него обрыв, откуда видно поселение. Ничего. Ничего не окрашивало мир вокруг, кроме мелких светлячков, что начинали огоньками просыпаться в траве. На небе, полностью одноцветном, редкие линии облаков, а из-за гор выползал острый месяц луны, уже нарастающий и грозящий стать полнолунием, в которое опять где-то из чащи раздастся вой и образуются новые пары. Джин даже не хочет об этом думать, с трудом различая в этом монохроме место и пытаясь себя успокоить. Он всё испортил. Снова. Опять. Дважды. Да как угодно. Тэхён был прав. И в этой правде он тонет и задыхается от слёз, что не хотят прекращаться. Два года он проревел. Два года ушло на то, чтобы убить внутри себя боль, однако вместе с ней пало и всё прочее за душой. Первый год Джин почти не помнит. Он почти не помнит того, как ушел Намджун, как и кто ему об этом рассказал спустя несколько суток, которые он провёл в поисках, не помнит, как отреагировал на первых парах. Воспоминания обрываются отрезанной пленкой с того момента, когда Намджун привёл его на лунное озеро, обнял и долго-долго повторял о том, что чувствует. Это было словно игра. Простая игра, где Джину всё ещё восемнадцать, Намджун едва перешел порог двадцатилетия, и в жизни так много неизведанного, что они постигали вместе. Первые неопытные поцелуи… Первые метки запахом, такие боязливые и слабые, чтобы никто не заметил, до тех, которые на пару дней были схожи с самыми настоящими. Первая близость… спонтанная, совершенная совсем на парах чувств и внутреннего азарта, но такая искренняя и чистая. Это была словно игра, чьи правила Джин не до конца знал. И это незнание привело их к озеру, где в тишине Намджун с влюблёнными глазами спросил его о том, станет ли он его парой, а в ответ… «Прости, Намджун… Но, я думаю… Мы не готовы к этому.» И правдой в этом было только то, что не был готов только он сам. Намджун любил. Любил, чертовски искренне и честно. И сейчас продолжал любить так же, вот только страх и опасения давят на глотку омеги, заставляя идти на поводу и сжиматься под весом этого груза. Намджун не заслужил этого. Не заслужил такого и не заслужил неразделенной любви. Не заслужил его страхов и дрянного характера. Ничего из этого, и лучше бы он остался у моря, найдя там себе кого-то, и никогда бы не делал больше себе больно. Но, к сожалению, Намджун вернулся. Вернулся вместе со своими чувствами, и вручил их Джину обратно в руки. Трясущиеся руки, что вот-вот вновь уронят чужое сердце, разбивая его вдребезги. — Какой же я придурок… — на всхлипе произносит Джин, обнимая себя за плечи и поднимая голову к небу. Среди его одноцветной глади едва ли проглядывают звезды и одна из них падает, словно она из слёз с глаз омеги. Он прикрывает глаза, плачет, опускает голову и почти не смотрит перед собой. Он ничего не хочет видеть, ничего не хочет знать и слышать. И лишь спустя полчаса рыданий он всё же отрывается от земли, шаткой походкой уходя с того треклятого места, по пути срывая какой-то серенький цветок, который измял в руках. Серенький, неказистый и мягкий. Такой, слово он с самого начала рос там, чтобы помогать и никогда не причинять боли. Джин бы тоже хотел быть таким цветком.

***

Намджун не знает, куда себя деть, и не знает, на кой чёрт вообще всё это делает. Он не знает, почему всё ещё здесь, не знает, почему он вообще здесь, почему вернулся и почему всё ещё пытается. Пытается и верит. Верит в чудо, по всей видимости, самое настоящее и несбыточное, словно сказки про истинных, да и те, как показал жизненный опыт, всё же сказками не были. Всё началось чертовски давно. Слишком давно, чтобы всё ещё быть живым, но чувства оказались словно цветы бессмертника. И при жизни, и при смерти — одинаковы. Их дружба, начатая когда-то давно, когда оба были маленькими волчатами, продолжалась из года в год, пока Сокджину не стукнуло четырнадцать. В тот год всё изменилось, потому что омега потёк раньше своего времени. Как сказали Намджуну старшие, когда он в очередной раз пришел навестить друга — Джин расцвёл. Неделя стала для Намджуна мучительной. На него нашёл его второй гон и мысли его собственного волка ушли куда-то далеко, до его друга, который давно был особенным, но стал настолько особым именно в ту весну. Гон провести дома не удалось. Внутри слишком сильно бушевал волк, так что Намджуну пришлось покинуть родные стены, уходя в глубины леса, где он мог истязать всё вокруг и себя в том числе.

Именно с того момента их дружбе пришел конец.

И положил ему начало Намджун.

Всё началось с того, что всё его нутро отказалось воспринимать омегу так же, как и это было годами ранее, а всякий раз, когда в нос попадал запах молока и ромашек, голову несло. В какой-то момент только этот запах мог успокоить его, только этот запах мог вывести его и свести с ума. Намджун медленно начал тонуть в этом омуте из собственной неопределенности и в конечном итоге просто сдался. Он стал притворяться, что всё как и раньше, устал видеть, как рядом с Джином появляются другие альфы из их поселения. Он устал от снов с младшим и устал от того, что начинает влюбляться. Устал и решил поменять карты в этой игре. Он начал проявлять знаки внимания. Начиная с чего-то мелкого, в виде комплиментов и совместных прогулок, продолжая тривиальными цветами и какими-то подначками, а заканчивая чем-то совсем интимным и близким, о чём не следовало знать никому, кроме них. На удивление, Джин шел на это с той же отдачей, с тем же рвением и согласием. Он не был против, отвечал своей своеобразной симпатией и лаской. За три года, что они были близки больше, чем друзья, свершалось много чего. Слишком много для тех, кто хранил свои чувства в глубине леса, не показывая всех их глубин на людях. В джиновы пятнадцать они впервые поцеловались, отдавая в эти поцелуи самые ласковые и трепетные чувства. В его шестнадцать не стеснялись метить друг друга, обтираясь шеями и прикусывая кожу на незаметных местах. А за полгода до их расставания произошло то, о чём никто знать не должен был даже сейчас. В свой гон Намджун опять ушёл. Ушёл, скрываясь за золотыми листьями осеннего леса, чтобы не разнести весь свой дом. Чем дольше они с Джином были вместе, чем больше омега позволял ему, тем тяжелее становилось в гон. Намджун уже не вывозил. Не вывозил чувствовать на своей коже запах молока, не мог чувствовать его яркий шлейф где-то в деревне. Поэтому ушёл. Ушёл настолько далеко, насколько могло его шатающееся, переполненное злобой и силой тело. Вот только на второй день произошло то, чего он никак не ожидал. Вокруг него всё было в разрухе. Подранные деревья, вымятая земля и волк с горящими глазами и тяжелым дыханием. За эти сутки он почти не спал, ничего не ел и не пил, лишь пытался обуздать внутри себя силу, но этого не выходило. Он был слишком чувствительным сейчас к каждому шороху и шуму, но и не менее уставшим. Поэтому звуки откуда-то из леса он замечает сразу, но как через толщу воды. Чей-то шаг, на который он тут же рычит, уже готов был ринуться, чтобы разорвать нежданного гостя, как в нос ударил запах. Тот самый мягкий запах молока и ромашек, такой нежный и сейчас необычайно сильный. Спустя секунды из леса вышел омега. Он ступал голыми стопами на землю, идя почти невесомо и тихо, укутанный в какое-то покрывало, за которым была его обнаженная кожа. Он застал Намджуна едва стоящим посреди поляны. Волк дышал глубоко и тяжело, смотрел на него, но не двигался. Не двигался и ждал. Ждал своего омегу. И Сокджин без доли страха пошёл к альфе на встречу, оседая на колени рядом с большим волком, руками отпуская покрывало и притягивая к себе морду волка. И именно в этот момент, когда совсем рядом с носом разошелся этот мягкий феромон течной омеги, Намджун впервые за дни гона очнулся. Очнулся и смог пересилить волка, становясь человеком. — Сокджин… уходи, — слова давались тогда сложно, потому что волк внутри разрывал всё воем. Намджун дрожал, притягивал к себе омегу, но тот лишь поглаживал его по тёмным прядям, не отпуская ни на секунду. — Я не смогу долго сдерживать себя… Уходи. — Если бы я собирался уходить, то я бы и не приходил сюда. Это была их тайная связь, встреча. Первая и, к сожалению, последняя за больше чем два года. Но именно в ней было самое откровенное решение от омеги, и Намджун до сих пор хватался за него. Хватался и чуть ли не ревел, потому что у Джина так никого и не было. Никого абсолютно, он всё так же был один и где-то в глубине глаз, в тот самый день на клюквенной поляне Намджун смог прочесть, что он ждал его. Но доказательств этому так и не нашлось. Альфа с силой налетает на скалу, впиваясь во всю мховую стену когтями и проскребая её до самого основания. Тело не слушается, когти потихоньку под тяжестью веса волка скоблят вниз, и он сам опускается, медленно перекидываясь в человека. Он вновь почти не чувствует лёгких из-за сбитого дыхания, вновь всё тело трясет, а сам он почти не понимает, что происходит. С рук по локтям стекает кровь, он сбил себе несколько ногтей, но на это сейчас так плевать. Заживёт. Не сегодня, так в ближайшие пару дней точно. Он лишь прикладывается головой к холодной каменной глади и прикрывает глаза. Намджун был зверски зол. Зол далеко не на тех альф и, ни в коем случае, не на Сокджина, что вполне заслуженно сейчас наорал на него. Внутри всё разрывало от неопределенности и злости к самому себе. И злость эта постепенно стаивала, выходя наружу, но не криком или агрессией, а стекала горячими слезами. «Альфы не плачут!» — твердо проговаривал отец всякий раз, когда маленький Намджун шпарился о раскалённый металл в кузнице и получал глубокий ожог. «Альфы такие сильные…» — мечтательно тянул Сокджин, лежа как-то в тени дерева одним старым летом, когда они еще были оба совсем детьми и омега грезил быть сильным и равняться со всеми альфами. «Ты такой сильный!» — так гордо и честно лепетал Сокджин на весеннем празднике, целуя в щеку ровно за неделю до того, как все обрушилось крахом. Намджун знал, что должен быть сильным. Знал, что плакать ему не в статусе. Знал, что это не положено. Однако прямо сейчас в глазах стояли слёзы, которые он грубо смахивает чистыми местом предплечья и тяжело втягивает носом воздух. То, чего он так боялся, — новой ошибки, — всё же произошло. Произошло и настигло его врасплох, не давая и шанса на реабилитацию. — Что я вообще делаю? — с всхлипом спросил сам себя Намджун, уже не скрывая слез, что скатывались по его щекам редкими каплями. Время уходит из-под ног без счета. Пар постепенно уходит из тела вместе со слезами, что вскоре прекращают стекать с щек. Внутри становится пусто и совершенно безжизненно, будто пустыня, внутри которой нет ничего, кроме песка и ветра. Намджун выдыхает, стараясь собрать себя воедино и ответить на единственный заданный себе вопрос, но не может. Альфа внутри ещё утопает в истерии, непонятном волнении и всё той же злости, пока сам Намджун успокаивается и пытается прийти в себя. Уже неважно, как именно он чувствует себя, что он переживает, всё внутри просит найти Сокджина. Наверняка омега сейчас тоже чувствует себя не наилучшим образом и, даже если не извиниться, он хочет знать, что с ним всё в порядке, что не попал ни в какие неприятности. Ноги держат плохо, а руки все в запекшейся крови. Он еле как встает и идёт в сторону, перекидываясь волком и улавливая тонкую струйку чужого запаха. Аромат Сокджина сбитый, неравномерный и совершенно неконтролируемый, остается на каждом сучке и цветах, то в каких-то местах гуще, то реже. Намджун бы поторопился, но с таким комплектом и еще и больными передними лапами с сорванными когтями это не самый хороший вариант. Он петляет в след за запахом омеги, пока небо вокруг затягивается чернью надвигающейся непогоды. Облака наплывают друг на друга, создают плотный слой, сквозь который бедно проглядывают цветные пятна самого неба. Путь запаха приводит его на небольшой выступ меж скал, где запаха Сокджина больше всего, а дальше тот исчезает. Ким оборачивается, вставая на свои двое, и идёт вперед, рассматривая местность. Аромат омеги тут жутко концентрирован, забивает нос, но Намджун спокойно осматривает место. Перед ним обрыв, вниз по которому видно лавандовое поле, обе деревни и где-то вдалеке людское поселение. Сокджина нигде не было. Скорее всего, он сам насильно заблокировал свой запах и ушёл так, чтобы его не нашли. Намджун честно сдаётся, осматривается вокруг и под ногами видит цветы. Смешные, не похожие на нормальные — они серенькие и пушистые, будто маленькие мышки, и Намджун срывает один, кладя в кармашек рубахи. В лучшее он больше не верит, однако, если это все же произойдет, он бы хотел отдать этот причудливый цветочек Джину. Пусть он будет символом того, что всё было потеряно именно в тот день, когда могло обрестись.

***