Свинобаза

— Попахивает наебаловом. — Какие подводные? — Это наебалово.

1.

— Я так ненавижу всё это, блять. Макароны, плавающие в вязком подобии того, что могло называться сыром, отвратительно перекатывались в тарелке, когда Бертольд мешал их вилкой. Это не хотелось есть. Это было похоже на переполненный кафетерий старшей школы: странный, липкий контингент, никак не тянувший на «рабочий класс». Они богатые и красивые, на отцовских или своих тачках, а Бертольд… Бертольд убрал с подноса тарелку с макаронами. Ларри невзначай глянул на ярко-жёлтое месиво, затем на свою порцию, наполовину уже съеденную. И как-то нахмурился: — Чувак… Ларри, вообще-то, не был таким же богатым, как жирная масса вокруг — с ним дружить не особо выгодно. Но, в отличие от остальных, именно он Бертольду понравился из всех ботанов, с кем можно завести полезные знакомства. Имел схожие с ним интересы; комиксы и противостояние Годзиллы с Кинг-Конгом, лишние денежки в кармане и серебристый Линкольн Таункар, завещанный почившим дедушкой. Такие справедливо занимали места в сердцах униженных и потерянных детишек из неполных семей. Бертольд чувствовал себя чужим, как и Ларри, один из тысяч затравленных подростков. Но Ларри жрал эту пародию на «мак энд чиз». Да и ему нравилось. Вот это Бертольд не одобрял. Они расположились в углу проклятущего кафетерия, откуда открывался хороший обзор на все столики. Бертольд смотрел за горбатую, тощую фигуру Ларри — там, через ещё один стол, сидел парень в светлой джинсовке. Стриженный под Джонни Кэша, прилизанный и холёный блондинчик, в остроносых ковбойских сапогах и с голливудской улыбочкой. В окружении популярных мальчиков и симпатичных девчонок. Вот он нужен Бертольду. Не червь Лоуренс Конрад. Вокруг ковбоя крутилось что-то тёмное, это Бертольд чувствовал своей задницей будущего уголовника. На всякую шваль у него давно открылась чуйка — спасибо улице — и Бертольд, поддаваясь, наблюдал за парнем в джинсовке. Зацепился как за последнюю возможность выйти из школы сразу в люди, а не догнивать в колледже несколько лет и остальную жизнь — на честной пыльной работе. Бертольд давно понял сквозь регулярные прыжки из города в город — из штата в штат — что близких в школе надо подбирать исходя из выгоды. Добиваться расположения людей с совершеннолетними друзьями; те могут достать банку самого паршивого пива, сижки или набитый косячок (на что найдутся деньги). Или защищать ботанов от травли, чтобы всегда иметь под рукой помощника по бесполезным проектам. Просто потрепаться, создать видимость. Вроде, ты не совсем отбитый, и тебя можно не задевать как минимум потому, что вроде бы с кем-то общаешься. Ларри был чем-то между. Не самый умный, но и не совсем тупой, как Бертольд. С ним было легко — Ларри всегда не хватало общения, он прилипал к людям банным листом. Парень-ковбой, напротив, выглядел сложной добычей. Она не заглотит наживку под обёрткой лицемерия и якобы искреннего желания общаться. Ему не требуется покровитель, который сможет послать обидчика куда подальше. И уж точно не нужен ботан на побегушках — у таких есть свои прихвостни. Бертольд мог бросить всё это, но обычные люди не ездят на Понтиаках семьдесят седьмого года. Понтовая тачка с золотым фениксом на капоте. Мечта с наклеек, сиротливо приклеенных к доске в отцовском гараже. Знакомство всегда начинается с нелепости. Можно нарочно продрать Понтиаку бок своим ржавым Цивиком третьего поколения. Толку от этого, конечно, как от быка молока — ему просто начистят рожу в лучшем случае. Здесь нужно зайти с козыря. Появиться спасителем, а не жертвой. Подставить лоха. И Бертольд с начала года хотел узнать, кто стоял за понтами популярного паренька со стрижкой Джонни Кэша. Откуда у него такая тачка. Но он всё ещё видел перед собой отвратительные макароны. Ларри почти доел свой скромный обед. Над верхней губой у него красовались «молочные» усы — жёлтый соус. — Это на вкус как дерьмо, замешанное с крахмалом, и разведённое мочой, — проворчал вполголоса Бертольд, пока отдирал трубочку от пакета с соком. — Ты как это жрёшь? Домашний мальчик Ларри не очень жаловал говор этого своего нового друга — но пока ни с кем не смог подружиться так, как с недавно приехавшим пучеглазым немцем. Хамоватого вида. В футболке на три размера больше, тактических штанах и берцах. Это не его друг, думал Ларри, и смотрел, как спадали отросшие рыжие волосы на глаза, а Бертольд их сдувал. — Жрать хочется, — отмахнулся Ларри и пожал плечами. Бертольд напротив него цедил сок — такой же апельсиновый, как он сам. — В принципе, сойдёт. Джонни Кэш — так Бертольд прозвал про себя подмеченного парня в джинсовке — засобирался и всей свитой прошёл к выходу. Твёрдо, уверенно, но в то же время ощущалась его отрешённость от почти военной выправки. Он делал это так, как делали крутые парни на улицах. И был достаточно высоким и широкоплечим, чтобы не прятать руки в карманы куртки, раздуваясь шаром. Так ты кажешься больше, чем оно есть на самом деле — Бертольд знал по себе. У дверей Джонни Кэш обернулся: окинуть взглядом кафетерий, его звёздное место первого красавчика в школе, и совсем ненадолго задержал взгляд на крайнем столике. Контраст на уровне гротеска. Сидел, сгорбившись, абсолютно невзрачный тощий парень — гордость папы, радость мамы. А напротив — мелкий рыжий раздолбай с уродливым шрамом на правой стороне подбородка, и вид его буквально кричал: «Эй, парень, я бью морды лохам за школой!» Но они о чём-то разговаривали. Без намёков на травлю, обычный дружеский разговор. Бертольд осёкся, уловив движение Джонни Кэша намётанным взглядом. Это провал. Полный, безоговорочный провал, падение репутации в глазах богатого сынка; тот чуть нахмурился и вышел, наконец, оставив невысказанные мысли за дверьми. Его видели с лохом Ларри. Нет, даже можно без имён — просто с лохом. Лохи везде одинаковые. И если элита увидела, что ты общаешься с кем-то подобным, клеймо «лоховода» можно прилепить к себе до конца школы. Теперь задачка стала сложнее. Обезличенным предстать куда проще, чем воспоминанием из рода «я видел тебя с чмырём, ты труп, чувак». В старшей школе Бертольд начал свою новую жизнь — без отголосков прошлой, где оставил своих подручных «друзей». И тут же её загубил. — Дома пожрать можно, — Бертольд скривился. Похлопал карманы, нащупал привычные ментоловые Мальборо и дешёвую зажигалку. Пока всё было не так плохо. Жить можно. — Заканчивай, курить пиздец хочется. Они курили в укромном углу за кафетерием, где можно скрыться за мусорными баками. Негласная курилка. Курил, точнее, только Бертольд, и Ларри держался от него подальше, опасаясь зацепиться за шлейф мерзкого дыма. Противные сигареты: воняли не просто жжёным табаком, а смесью табака и мяты. К этому надо было привыкнуть. Ларри не привык, поэтому ритуал проходил молча. Он всегда таскался за Бертольдом куда бы тот ни пошёл, лишь бы не слоняться по шумным коридорам. С курилки просматривалась часть парковки. Чёрный Понтиак исправно стоял там каждый день. Рядом оранжевый Челленджер. Что за машина справа — не видно, загораживала стена. «Свита, — думал Бертольд и делал глубокую затяжку. Выдыхал тонкой струйкой дым. — Ёбаные псы и их ёбаная шавка, они всегда держатся рядом». Он мыслил и как вор, и как легавый. Как подойти, какие варианты есть, стоит ли камера на эту часть парковки. Может, понаблюдать, в каком месте свита Джонни Кэша оставляет тачки, меняется ли оно или забито намертво, до самого выпуска. То, что подступаться нужно именно через машину, Бертольд решил моментально, не прорабатывая иные варианты. Это единственное, чем мог бы дорожить неизвестный понторез. Главный понт — тачка с фениксом. Самый видный на парковке. Скучающий Ларри попадался на глаза случайно — смотрел Бертольд исключительно мимо — и тут же зарождалась мысль. Ему нужен ларрин Линкольн Таункар. Дедушкина гордость. Строгая чиновничья машина. Момент, когда можно зацепить чужую тачку. И громкие разборки, где он появится как информатор. Тогда-то всё завертится. «Прости, дружище», — решил наконец Бертольд и затушил окурок о подошву, чтобы затем швырнуть в мусор.

***

«Пизди так, будто ты сраный коп под прикрытием. Или тебе нужно втюхать пустышки под видом таблеток. Или нужно спиздить чьи-то деньги. Пизди». Бертольд стоял в ванне. С мокрыми волосами, в одних трусах — перед запотевшим от пара зеркалом. Грязно-зелёная плитка смотрелась отвратительно на фоне потемневших от воды волос. Он рассматривал себя; себя нового, который ощущал совершенно иную страницу жизни на подходе. Это не Бертольд Шульц отражался в треснутом стекле. Кто-то другой, но с его лицом. Безумный до крайностей, наглый и подлый — хуже, чем тот парнишка, что выделывался косухой и своей бледной мордой в гетто, а потом чистил карманы. Никого в своей истории Бертольд не подставлял так подло. Раньше было по мелочи, совсем детские подставы, их не трудно забыть. Что-то вроде свалить на соседа, будто тот рисует свастоны в туалетах. У меня есть доказательства, мистер как-вас-там — и дело в шляпе. Сейчас он не понимал, что дорожка сворачивала не туда. Влажное полотенце упало в кучу с грязным бельём. Бертольд вышел из ванной, подставляя голое тело прохладному воздуху. Отец храпел где-то на втором этаже — минус свидетель этого грязного дельца. Пробивало приятной дрожью. Когда поднял трубку телефона в прихожей, набрал знакомый номер. Когда нервно облизал губы. Когда, после нескольких непродолжительных гудков, состроив самый несчастный в этом мире голос, выдавил из себя: «Ларри, привет, говно дело. Цивик сдох, а мне тачила позарез нужна. Да, сегодня. Я утром на ней приеду, тебе ж не сложно будет? Да, давай. Спасибо, жду». Цивик не сдох; стоял у ворот гаража, даже почти помытый. Он в принципе не подводил, старый и уродливый, неприятного бордового цвета. Бертольд ещё немного послушал тишину и положил трубку. Его потряхивало как после успешно сданного экзамена. Или, как после успешно украденного из кармана кошелька — так было честнее для всех. Конечно, добродушный Ларри согласится одолжить свою машину парню, с которым знаком едва месяц. Он милый, мягкий, податливый — точно пластилин. Станет удобной жертвой. Благодарен, что с ним условно общаются, и так же условно одолжит чей-то чужой Линкольн. Своей горбатой торопливой походкой Бертольд прошёл в комнату. Напялил первую попавшуюся футболку и джинсы, чтобы не щеголять перед Ларри голышом. Посмотрел на плакат во всю стену — «Челюсти» — украденный из кинотеатра. Акулья морда скалилась. Бертольд скалился в ответ. Он всё просчитал, даже расписал в дневнике. Часто наблюдал из своей машины, как неуверенно парковался Ларри на дедовском Линкольне. Только мордой вперёд — и никогда задницей. Она у него всегда чуть вбок, в зависимости откуда заехал. Маленькие, почти незначительные детали, которые помогут нарисовать чью-то чужую историю. Бертольд-то прекрасно парковался. Бертольд был за рулём с детства — периодически подрывался и ехал забирать отца из какой-нибудь замолченной передряги. На него просто не подумают. Неаккуратной чертой Бертольд отметил, что названный Джонни Кэш, возможно, уже выучил, кто на каких машинах приезжал. Такие люди всё про всех знают. Сразу поймёт, что Линкольн принадлежит лоху, и даже не станет разбираться с камерами. Пойдёт искать крысу. Но крысой был только Бертольд. Старый он сидел за своим заваленным банками из-под «спама» столом, перечитывал нацарапанный ночью план, жевал карандаш. Старый он одёрнул бы себя: это не отморозки из гетто, чувак. Это честный человек. Новый он жаждал удобных знакомств. Бертольд перевернул страницу. Там собрал свои наблюдения за неделю: когда мистер-ковбой приезжал, кто с ним и где парковался. Практически одно и то же время, одно и то же место, около пяти минут до начала звонка. Челленджер подкатывал уже после, вставал неизменно слева. Справа — трак зеленоватого цвета. Всегда на месте заранее. «Неинтересно, какой-то душный человек», — написано о нём на полях. Попасть в промежуток между Понтиаком и Челленджером, не оставляя свидетелей, представлялось чем-то чертовски сложным. Никто из живых не должен увидеть, как из Линкольна выползает рыжий чёрт с вороватым видом. Линкольн из настоящего, не будущего, аккуратно остановился у белого заборчика съёмного дома. С утра Ларри отзвонился, мол, что-то случилось с бабкой, и он появится только к обеду. Бертольд ликовал. Всё складывалось очень и очень хорошо. Шуршал отец на втором этаже; собирался на работу — а на работу ли? Торговал разной дрянью, уматывал в другой штат с деньгами, таскал рыжую собачонку-сына с собой. Две проблемы друг для друга. Пристрой отпрыска в школу, притворись абсолютно честным человеком. Напейся до беспамятства, чтобы повторить. Преподай нерадивому ребёнку о том, что сбегать из дома очень и очень плохо — набей ему морду. Бертольд стоял в коридоре, в нерешительности сжимая лямку рюкзака. Посмотрел на часы, почти свободно висящие на тонком запястье. Времени у него предостаточно. Всё просчитано заранее: как, куда, когда. Отец сполз с последней ступеньки, глянул мельком на сына. Такой же нервный, на измене. У них одно криминальное прошлое и будущее на двоих. Бертольд только с возрастом безошибочно угадал секреты отца, когда полез в открытое окно случайной машины. Так же случайно оставленное открытым на парковке у «Уоллмарта». Тощий как глист, вытянул магнитолу и толкнул кому-то с рук. Понравилось. Повторил. И понял, что ещё за кровь текла в нём, кроме неизвестной немки. Она дала ему имя и свою фамилию. Он — себя. Поэтому он Бертольд Шульц. Не Диммик. Джон Диммик, его отец, обрюзгший шкаф с густыми русыми усами. Хвост из долгов за ним тянулся с самого Иллинойса до блядской Калифорнии. Не каждый легавый догадается связать Диммика и Шульца. Спасибо, папа, чёрт тебя дери. Бертольд часто перекатывал его фамилию по языку, понимая, — звучит отвратно. — Это чё? — Джон отвернулся к окну. Заметил серебристый Линкольн у забора, встрепенулся петухом, будто чего-то испугался. — Кто? — Со школы, — буркнул под нос Бертольд. — Пригнали вчера проверить тормоза. Не особо-то Бертольд и разбирался в механике. Знал, как угнать машину, и то, никогда ещё этим не пользовался на практике — издевался лишь над их общим Цивиком. Джон почесал усы, нахмурившись, потом махнул рукой: — Надеюсь, тебе заплатили. «Да, пап. Заплатили», — Бертольд взял с тумбы в прихожей ключи от дома, поправил рюкзак за спиной. Кинул небрежное «до встречи» — не «пока», которое могло означать что угодно. Ворьё народ суеверный. Счастливой цацки, оберега от предрассудков, у Бертольда не имелось. Только ключи от Таункара и пачка мятных сигарет в кармане. Он вышел на утреннюю прохладу. Втянул свежий воздух: свежескошенная трава у соседа, роса, остывшая за ночь дорога. Открыл дверь машины ключом, плюхнулся на непривычное место. Подогнал сиденье под себя — Ларри был выше. И упал на руль, нервно вздыхая. Бертольд боялся. Никогда так не боялся, даже когда тискал кошельки у людей в метро, под страхом быть замеченным в толпе. Опустил окно — впустить немного трезвости в строгий спёртый салон Линкольна. Красивая машина, очень аккуратная. За рулём таких не ездили малолетние мошенники, маменькины сынки или «рабочий класс». Богатые люди, выверенные до мельчайшего зазора меж всеми деталями. Как блондин-ковбой из кафетерия. Но он выбрал резвый «Понтиак Файербёрд». Бертольд всё-таки завёл чужую машину. Примерился к педалям, включил дворники на несколько взмахов. И закурил — тысячу раз плевать, что в чужих тачках не курят. Он ехал на большое дело. Сегодня можно. Одной рукой, как привык, повернул руль и отъехал от дома. Обратный отсчёт пошёл.

***

Прозвучал глухой удар, отдался треском в левый бок, практически над ухом водителя. Заготовленные действия получались механически: прибавить чуть газу, вжаться головой в плечи — страшно до одури, руль в кожаном чехле впился намертво в потные ладони. Морда тачки медленно поехала вперёд. Бертольд посмотрел в левое зеркало — притёрся. Длинная, серая полоса под содранной краской осталась на заднице идеально полированного Понтиака. После дрянной подставы Бертольд оглянулся по сторонам; на всё не больше пяти секунд. Никого рядом. Идеальное время — как хорошо ложились карты. Бертольд быстро сдал назад, уже умелыми и резкими движениями загоняя машину так, как это сделал бы Ларри — мордой вперёд и задницей влево. Минус минута. Схватил рюкзак, выскочил с душной машины, закрыл её. Он торопился, уходя подальше от места преступления, засунул руки в карманы куртки. Вновь оглянулся в ожидании увидеть за своей спиной ковбоя и его компанию. Но никого там не было. Стерильная школьная парковка, совсем безлюдная за несколько минут до звонка. Свежий воздух. Шелестящие кроны деревьев. Запах сигарет, ещё оставшийся на волосах. «Всё идёт по плану, Бертольд. Думай, что уже с ним знаком». Несколько уроков до обеденного перерыва пересидеть абсолютно мучительно. Со слишком заинтересованными биологией идиотами — ботанами и заучками — Бертольд проклинал себя за то, что предметы выбирал от балды. Но с ними просто. Они не запустят в тебя из трубочки обслюнявленный бумажный шарик. Только косились на подозрительного парня в берцах, как на животное. В коридоре на плечи свалилось неожиданное облегчение. Скинуть ни разу не открытый учебник в шкафчик, вытянуть оттуда запрятанную пачку сигарет, медленно пройти в кафетерий. Ларри обещал, что будет к обеду. Даже божился. «Буду ждать в столовке». «Мне срать», — отвечал в мыслях Бертольд. «Хорошо, я приду почти сразу», — сказал вслух. Он даже усмехнулся, пока выискивал взглядом нелепого Ларри Конрада с растрёпанной тёмной головой и забитым видом. Нет его. Жрать не хотелось — всё ещё нервно. Джонни Кэша не видно на горизонте. Ни в очереди на получение безвкусной резиновой еды, ни где-то за столиками. Бертольд постоял с секунду у дверей, только потом пошёл к излюбленному крайнему столу — там же обычно и сидел с Ларри. Достал из кармана именную карточку, постучал себя по коленке. Пока наживка терпеливо плавала на поверхности, рыбка не спешила появляться. Джонни Кэш что, не бегал каждую перемену проверять свою тачку? Его дражайшие друзья не подняли кипиш из-за занятого чужаком места? Звучало как бред. Бертольд и то — в течение дня периодически выглядывал на парковку и высматривал ведро-Цивик. Здесь есть за что хвататься. Понты. Такие хорошие, матёрые бандитские понты — теперь с уродливым продранным боком. Джонни Кэш, ковбой, блондинчик-понторез подсел к нему. Зашёл со спины, как последняя крыса, и напугал своим лоснящимся видом. Без джинсовки, в голубой рубашке-поло с расстёгнутым воротником, в неизменных джинсах и высоких сапогах. На среднем пальце правой руки Бертольд заметил перстень с зелёным камнем. На изящной шее красовалась золотая цепь — он весь такой был: кареглазый, с идеальным прямоугольным лицом, высокими скулами, проницательным взглядом. Выглядел старше предполагаемых восемнадцати лет. Не влетел сразу, не замахнулся кулаком, только спокойное: — Эй, рыженький, — с закинутой набок головой, насмешливым взглядом из-под ресниц. Наглый, очень наглый. Своенравный. — Выйдем, поговорить надо. Сиял, тварь. Бертольд съёжился, вспотел, но на лице его играло только чистейшее презрение — я не при делах, парень. Ты ошибся. Названный Джонни Кэш кивнул в сторону второго выхода из кафетерия, на задний двор. Бертольд молча следовал за ним, зная, что вот-вот объявится Ларри, который надеялся, что его терпеливо ждут. Но липовый друг поймал добычу — считал этого парня добычей — а не наоборот. Это он, Бертольд, всё замутил. И в морду ему не дали даже тогда, когда пришли в курилку. Без свидетелей; он думал, что свита непременно последует за своим главарём. Но нет, это разговор для двоих — и незнакомый богач держал эту границу. Понимал. Резные перстни простые люди не носили. Тонкими длинными пальцами Джонни Кэш выудил из заднего кармана красный Винстон, прикурил от дорогой зажигалки. Бертольд тоже закурил — свои ментоловые. Лицо его оппонента вдруг изменилось, стало каким-то насмешливым. — Постой, ты куришь эту бабскую хуйню? — предполагался не такой вопрос. Ожидалось, что зайдёт он спереди, прямо в лицо: что за ублюдок поцарапал мою тачку? Бабские ментоловые и рядом не стояли с крепким, въедливым Винстоном. Простой парень. Контактный. — Дерьмо случается, — Бертольд пожал плечами и развёл руки. В правой была сигарета. — Ладно, — курил ковбой быстро, урывками, точно чего-то боялся, или просто привык смолить украдкой. — Я тебя видел с тем чмом на Таункаре. Новый Бертольд был очень изворотливый. Мог состроить любое лицо: презрительное, грустное, весёлое. Сыграть недоумение — так, как не учили ни одного сального идиота из Голливуда. Ради одной цели. Ради выгоды. Он цеплялся за большой куш как профессионал. И волновался как новичок, цыплёнок, только выпавший из треснутого яйца; пальцы кололо нервным ознобом. — Ну, типа, — Бертольд поднял голову, заглядывая в глаза. Блондинчик намного выше. — Ебло мне разобьёшь, да? Я ж с этим, лохом. Бертольд язвил. Искал подход. Если всё проколется — мордой в параше плавать будет он, а не подставная кукла Ларри. — Нахуя мне ты? Мне, блять, твой дружок нужен, как никогда, нахуй, раньше, — в голосе, приятном и молодом, сквозь слова лилась агрессия. Может вдарить с замаха крепким перстнем по носу, даже не скривившись. — Серьёзный разговор предстоит. — А чё? Как такой лох, вроде Ларри Конрада, может тебе насрать?.. — тут Бертольд призадумался, выпуская неприятный ментоловый дым прямо в грудь стоящему напротив. Момент настал. Можно подступиться ближе: — Ты кто вообще? Его нельзя прочитать по лицу. Оно красивое. Киношное, по стандартам: светлые волосы, тёмные аккуратные брови. Трудно запомнить, но, увидев поближе, легко сказать, что красивый. Уголовникам полезно такие морды носить, да. Зато эмоциональный и резвый Бертольд читался как открытая книга. — Ганс, — просто и по-свойски ответили ему. Протянули руку для рукопожатия. — Не петушись ты так, не буду я тебя трогать. — Бертольд. И между ними — теперь уже Гансом и Бертольдом — что-то проскочило шальной искоркой, когда Ганс остановился у бака, чтобы выкинуть бычок. Ганс-Ганс-Ганс, крутилось на языке, пробовалось на вкус, что-то грубое и с нажимом; тоже немец? Ганс развернулся, посмотрел с удивлением: — Ты, рыжий, откуда? Спрашивал без упрёка. Желая познакомиться или что-то в этом духе, мгновенно снял с себя гневную маску, становясь обычным, своим парнем. — Иллинойс. — Техас. Техас отпечатался на нём. Въелся до самого конца. Красивый парень. Горячий. «Есть контакт», — ликовал про себя Бертольд, не замечая, как жгла пальцы догоревшая до фильтра сигарета. — Так чего там с Ларри? Техасского ковбоя Ганса понесло: поцарапал мне тачилу, встал криво, занял место моего ближайшего кореша, криворукий, как вообще дали права; а удобный Бертольд из Иллинойса лепил себя на ходу. Он не говорил, — он пиздел так, будто это последний раз в жизни. Или единственный шанс заявить о себе. Или крупные деньги на перехвате. Если бы Ганс знал, что это неприкрытое воровское враньё — у него бы свернулись уши в трубочку. Но Ганс охотно верил. Или просто видел скачущего перед ним шкета насквозь. Все грязные мысли, всё прошлое. На носатом лице хитренького немца многое написано. Как выдумывал то, чего в жизни не случалось с приличным Ларри Конрадом: штрафы, травка, отсос в туалете. Пиздел, самое главное, так уверенно, что вжился в собственную роль уличной оторвы, активно махал костлявыми руками и без того круглые глаза — округлял ещё больше. — Он, знаешь, всегда мордой заруливает, — Бертольд зажёг свежую сигарету. Выступал перед Гансом, точно пробы у крёстного отца. — Говорю ему: учись, блять, жопой. Так удобнее. А он ссыт. «Нет, я точно задену кого-нибудь». Ну, доездился. Ганс ухмылялся одним уголком рта. Конечно, ему обидно. Он сквозил злобой и желанием мстить, только не срывался на честного человека. Этой ценой Бертольд заплатил за знакомство — и не догадается никто, что за рулём был он. Никто изначально так не думал. Всё свалилось на лоха. — Башлять его заставлю, — это был мертвецки спокойный голос отпетого уголовника, который собирался на новое дело. — Затащу в парашу, один на один, и придавлю нахуй. Что-то знакомое. Так не говорят тепличные мажоры, или в Техасе все такие? Бертольд не знал про Техас ничего. Мошенник Джон Диммик никогда не оседал там. — Зарубу кладёшь? — спросил он осторожно. Ганс посмеялся, ничего не ответив. Они увидели друг в друге того, кого хотели видеть, но вслух это не сказали. Резвый и эмоциональный Бертольд. Ганс, резко переходящий с гнева на милость, и наоборот. Быть может, сработаются. Быть может, впредь они и будут уходить из курилки вот так, весело смеясь над нелепо брошенной кем-то из них шуткой. Конечно, он рассказал, какие уроки у несчастного Ларри Конрада. Фартовым он был, Бертольд Шульц.

***

С Ларри на обеденном перерыве Бертольд так и не встретился. Общих уроков сегодня у них не было. «Всё идёт по плану?» — неожиданно он задался вопросом. Остатки совести, оставшиеся ещё в его обиженном уме, трепались, стараясь воззвать к справедливости. Побежать к Ларри, признаться во всём. Предупредить, что после школы с ним очень захочет поговорить мордоворот Ганс с воровским перстнем на руке. Выдать продранный бок за нелепую ошибку. Со всеми же случается, правда? Даже с теми, кто умел парковаться в любую задницу. Бертольд Шульц не был свободным от понятия чести Диммиком. Лишь его половиной. Он рисовал в тетради, не следя за темой урока. Вечно под вопросом отчисления с позорной записью в личном деле, Бертольд держался в школах из последних сил, пока отец крутил деньги на стороне и собирался свалить в другой город. Простые каракули превращались в злых чёртиков. Хмурая рожица с двумя рожками — она быстро исчезла за плотным слоем карандаша. «Всё идёт по плану, — успокаивал себя Бертольд, убирая чертов с полей. — По ёбаному плану». Досидеть двадцать минут. Осторожно высунуться в коридор — не сдал ли его в ответ Ларри? И вообще, при таком раскладе, поверил бы Ганс ему? Или отморозку Бертольду, что общался с ним на одном языке? Но нет. Никто не поджидал в коридоре. Народ лишь огибал стоящего посреди дороги Бертольда, одинокого и никому, на самом деле, не нужного. Муть на душе чуть осела — он решил ополоснуть лицо холодной водой, прошёл в туалет, кинул тетради прямо на мокрую раковину. И долго, пристально всматривался в свои бесстыжие карие глаза, игнорируя шум за спиной. — Дерьмо в глаз попало, чёрт рыжий? — насмехался кто-то. Бертольд обернулся. Какой-то нелепо выглядящий задира, прыщавый и плешивый, в бейсболке козырьком назад. Широкие штаны — в таких любую волыну пронесёшь и даже громыхать не будет. С ним ещё двое — ржали противно над новичком. Хрюкали, точно свиньи на скотобазе. И пахло здесь так же, свиньями. У Бертольда в груди скапливался терпеливый гнев. — Откуда ты такой говнарь приехал? С какой деревни? — не унимался плешивый бейсболист. Они видели друг друга впервые. Кажется, он сделал шаг вперёд. Бертольд развернулся, упираясь заложенными назад руками о раковину. Пожевал губы. Сделал вывод. Залез в широкий карман — вытянул длинный раскладной нож. Лезвие вылетело в метре от лица плешивого; тот такого фокуса не ожидал и чуть стушевался, выдав своё удивление сжавшимися зрачками. Бертольд смотрел прямо в глаза. Монотонно, чётко говорил: — Спрингфилд в ёбаном Иллинойсе, чувак, — он вытянул руку, почти упираясь кончиком ножа в чужой подбородок. — Если ты правда хочешь знать. Бертольд научился угрожать. Когда каждый первый норовит задеть странного рыжего одиночку — это буквально необходимо. Отыгрывать психа. Строить авторитет. Ничего не бояться. Кадык на шее плешивого дёрнулся. Шавки стояли молча с раскрытыми глазами. — М? — переспросил Бертольд, мимолётно вскинув подбородок. Дверь маленького тёмного туалета влетела в стену. Свора во главе со своим вожаком, увидев спасителя, бросилась наутёк от мелкого психа с ножом. Здесь появился Ларри. Рванул вперёд, схватил Бертольда за грудки, впечатал в стену с несвойственной силой — от неожиданности тот выронил нож — звон остался в ушах. Кафель отдавал холодом в вспотевшую спину. Никто не видел приличного мальчика Ларри таким: красным то ли от гнева, то ли от стыда, с мокрыми от слёз глазами. Сам не свой, доведённый до ручки. Бертольд замер, цепляясь за его запястья, и со страхом ждал. Наверное, сейчас придёт Ганс, столкнёт лбами обоих — Ларри от него бежал, оно чувствовалось. — Зачем? — цедил сквозь плотно сжатые зубы Ларри. — Зачем?! Ты меня, блять, подставил! И тряхнул. Голова мотнулась вперёд-назад, впечаталась в вонючие туалетные стены. Казалось, что здесь запотели зеркала. — Чего тебе это дало, ублюдок? Я тебе доверял, блять! Трезвый ум вернулся неожиданно; Бертольд встряхнулся всем телом, смог отлипнуть от стены и оттолкнуть Ларри. Тот вцепился в ворот его футболки ещё крепче. — А что сделаешь? — гордо вскинув голову, щерился Бертольд в ответ. Громкая мелкая псина. — Ты честный, нахуй, как легавый. Ганс влетел молнией. Яркой спасительной вспышкой: ухватил Ларри за волосы, оттащил к раскрытой кабинке и окунул мордой в парашу. Быстро, с силой, уверенный в себе. Без лишних слов; высказал их заранее и упустил добычу. Но не успел услышать их короткий злобный диалог, думал Бертольд, поднимая свой нож с пола. Он слишком вдохновлён лживыми показаниями Бертольда, парня, что оказался на одной волне. — Башлять за тачку мне будешь, а? — нельзя было понять, кричал Ганс во всю глотку или нет, но голос его отражался от стен туалета, а кровь стыла в жилах. Громкий, сильный парень. Опускал чью-то морду в сортир не в первый раз. — Или парковаться тебя научить? На четвереньках ползать будешь, сука, пока я буду сидеть на твоей ёбаной спине! Снова вниз, в воду. Бертольд явственно ощущал — он застыл. Только бы сюда не зашли. Только бы не запомнили как свидетеля. Ларри рыдал, сопли сползали по лицу. Ганс держал его за шею мёртвой хваткой, желая получить своё: — Осторожно едем и смотрим, чтобы ни одна, нахуй, торчащая жопа или морда не оказались подставлены под твоим сраным Таункаром! Ганс изворачивался, заглядывая в лицо Ларри, и снова макал его башкой в унитаз. «Это отвратительно», — говорил старый Бертольд. «Так надо», — вторил ему новый. — Я… Я всё заплачу, — забитым от рвущихся рыданий голосом, причитал Ларри, и смотрел в злые гансовские глаза. Сдался. — Отпусти меня, пожалуйста! И Ганс отпустил. Швырнул на пол, оставляя лежать на мокром полу. Развернулся, а взгляд у него затянут гневом, совсем чёрный. На адреналине. Бертольд старался делать вид, что расслаблен, но сам натянулся струной, изнутри содрогаясь от увиденного — человек, с которым он строил иллюзию общения, пострадал по его вине. Честный, как мать его, легавый. Сразу бы зарыдал и признался, что задел, если бы оно было так. Нет. Нашёл Бертольда и спросил с него. По понятиям. Бертольд тоже по ним жил. И богатый Ганс. Он, с растрепавшейся от пота укладкой, проглотил слюну — перекатился вверх-вниз кадык — и севшим голосом сказал: — Пошли, рыжий. От глаз Ганса утаилось, как Бертольд незаметно кинул ключи от Таункара под ноги Ларри.

***

— Что он с тебя спрашивал, чел? Ганс ещё немного пообщался со своими, попрощался и отпустил тех восвояси, желая уделить немного времени новому знакомому. Личного времени на двоих, на парковке, у капота продранного Понтиака. «Я его подставил, чтобы ты обратил на меня внимание, техасский чёрт. Выкладывай, какого калибра пушка лежит в твоём бардачке». — Он думал, будто я спиздил ключи от его сраной машины. Меня, наверное, заложить хотел. Бертольд изо всех сил старался сохранять вид, и пусть его сознание горело от волнения. Одёргивал себя, стоило нервно перемяться с ноги на ногу или сжать-разжать кулаки. Только уверенная стойка шпаны. Руки в карманы потёртого бомбера, твёрдый взгляд на Ганса. Ганс сидел на капоте, ковыряя асфальт остроносым сапогом. Куртка на его плечах всё-таки появилась — вечерело. А Бертольду до одури жарко. — Но ключики-то под ногами валялись. Выпали из кармана, пока ты его башкой в очко мутузил. — Заслужил, мудила. Новый знакомый выглядел расстроенным: опускал голову на свою грудь, осматривался по сторонам, цепляя взглядом случайные вещи. Хотел отвлечься от чего-то страшного, что свалится на голову по приезду домой. Может, Понтиак и не его собственность вовсе. Ветер трепал светлые волосы с остатками геля на них. «Какую же хуйню ты натворил, Бертольд? — спрашивали оба образа. — Кого на самом деле подставил больше?» — Ладно. Ты на колёсах? — Стоит на ремонте. — Садись, подвезу. Вот так вот просто. Ганс завалился за руль выёбистого Понтиака с кислой миной, ткнул ключ с пёстрым брелком в зажигание. Скорее всего, он простой человек. Гораздо проще той машины, на которой ездил, и Бертольд конкретно покрылся ледяным потом. Сполз по кожаному сидению, вдохнул запах: едва уловимый парфюм Ганса, натуральная кожа, пластик. Куревом не пахло. Нет этого характерного запаха Винстона. Странно, наверное. — Выкинь меня у Wendy’s. — Окай. Вот так вот просто! Как дважды два. Никакого интереса больше — у фастфуда, так у фастфуда. Ни что ему там надо, ни предложение посидеть вместе. У Ганса не принято интересоваться лишним. У Бертольда тоже. Он работал в Wendy’s после школы, честно зарабатывал небольшие деньги в перерывах между мелким воровством; так надо, если не хочешь прогореть по полной. Да и дома лишний раз не появляться. Ездил Ганс аккуратно. Мутный парень. Но свой.

***

Их собрали во время уроков. Всех, кто был тогда в мужском туалете на первом этаже: мистер плешивый бейсболист с друзьями, Ларри, Ганс и Бертольд. Завуч ходила хмурая, как не самый удачный бюст Вашингтона на столе у директора; завели всей толпой в просторный директорский кабинет, посадили на приготовленные стулья полукругом — прямо напротив дубового стола. Миссис как-её-там с каменным лицом отца Америки приказала дождаться её и мистера Стивенса. Сама смылась в подсобку. Ганс сел рядом с Бертольдом. Плешивый по правую руку обливался потом — сегодня в футболке Red Sox. Усмешка. Пацан и сам не понял, в какую задницу может попасть, задирая новенького в школе. Ларри за чужими телами не было видно. Сидел в самом конце, с краю, и нервно держался за собственные коленки. Пару раз они с Гансом переглянулись. Ганс, оказывается, носил очки; такие же точно, как у молодого Джеффри Дамера. На узком лице смотрелось просто отлично, как на Дамере, чью морду крутили по телеку каждый чёртов день. Да и были они чем-то похожи. Душегуб Дамер и Ганс-Ганс-Ганс, красивый парень из Техаса. Как его фамилия? Он американец? Немец? Каменное лицо Джорджа Вашингтона почти осуждающе смотрело на собранную толпу хулиганья. Государственный флаг грустно свесился из органайзера с канцелярией. «Тихо как в блядской каталажке», — размышлял Бертольд, и был прав. Кто-то грустно вздыхал, потел, протирал мокрые глаза. Но не он и уж тем более — не Ганс. Отпетые преступники. Дверь подсобки с полупрозрачным стеклом открылась. Миссис завуч поправила очки и попросила каждого из присутствующих представиться. Ганс прочистил горло: — Ганс Хенрик Эвальд. Эвальд, значит. Немец, даже второе имя немецкое. Увидели друг друга, зацепились. — Бертольд Майкл Шульц. Так и познакомились чуть ближе. Завуч записала их имена на листочке и вернулась искать карточки. Мистер Стивенс горбатый и выглядел как алкаш: закрывал залысину жидкими седыми прядками, зыркал исподлобья. Бертольд занял свою позицию. Раскинулся на стуле, положил согнутую в колене ногу на ногу. Сложил руки на груди. Стивенс сел за свой рабочий стол, сгрёб в охапку их личные дела. Полистал карточки, выискивая имя наглого рыжего пацана. И посмотрел чётко на него: — Сядь нормально, Шульц. Бертольд опустил ногу. Выпрямляться не стал. У каждого должна быть своя версия произошедшего. Первым рассказывал Ганс, сидящий с краю. Задал начало выдуманной истории. Умолчал про разборки с тачкой, но соврал, что защищал Бертольда от напавшего на него Ларри. Бертольд подыграл. Да, на меня набросился Ларри. Хотел подставить, что я украл ключи от машины. Но ключи лежали в его кармане. А Ганс просто оттащил полоумного. Клевета, товарищ прокурор! Я новенький, меня не любят и задирают! Бейсболисты, послушав двух немцев (что явно были заодно, судя по кротким одобрительным взглядам), соврали, что всё так и было: разборки. А они ничего. Поссать пришли, потом сбежали. Последним остался Ларри. Призадумался под пристальным взглядом директора и завуча, выдохнул, закусил губу. И начал говорить чистейшую правду: «Бертольд приехал на моей машине. Поцарапал машину Ганса. Ганс подумал на меня. Задел. Я увернулся, пошёл искать Бертольда, нашел в туалете и высказал всё, пока тот угрожал ножом трём другим ученикам. Придавил к стене. А потом появился Ганс и не стал ни в чём разбираться». Бах-бах-бах! Ларри словно расстрелял их всех, сложив пальцы в пистолет. Финита ля комедия, парни. Негласно сочинённая история рассыпалась. Бертольд побледнел, выпрямился на стуле, подорванный гневом. Бейсболисты побелели с ним вместе, только уже от страха. Один Ганс сохранял лицо, сидящий с противоположного от Ларри края, в противовес его словам. Я здесь закон. Я здесь крутой. Я здесь в очках а-ля серийный маньяк, аккуратный и зализанный, все верят мне, а не растрёпанному выскочке в почищенной жилеточке. Стивенс вдруг рассмеялся тяжёлым смехом. — Лоуренс… — посмотрел в карточку, — Конрад, ты долго это сочинял? Бертольду показалось, или Ганс улыбнулся? Ларри и сам не ожидал, что ему не поверят. Раскрыл рот, глаза, обмяк в мгновение. Серьёзно? Директор встал на сторону какого-то богатого сынка, с которым его бывший друг стал заодно? — Ты понимаешь, что это звучит как какой-то бред? — Стивенс успокоился, сел ровно, прижался к столу полным животом. Взял листок, начал небрежно вырисовывать произошедшее: — Первый приезжает на твоей машине, задевает машину второго. Сговаривается с ним, чтобы подставить тебя, третьего. Третий бежит от второго в туалет, где первый угрожает четвёртому, пятому и шестому. Третий нападает на первого. Первого спасает второй, избивает третьего. Четвёртый, пятый и шестой убегают, — закончил Стивенс, показал лист с цифрами и стрелками всем, точно насмехаясь, — может тебе в литературный кружок, Лоуренс Конрад? Он растерялся, как и всегда, когда его в чём-то обвиняли. И правда же, наверняка звучало как сюр в глазах того, кого там не было. Но это правда. Такая вот хитрая, запутанная правда, где весомую роль играли только первый и второй. Проще поверить в историю Ганса. Ларри сам задел машину, сам хотел подставить Бертольда, новенького, с кем был знаком едва несколько месяцев. Парни-бейсболисты просто попали под раздачу. Ганс заступился за слабого. Да, это очень удобная история. Первый и второй. Бертольд Шульц. Ганс Эвальд. Один будет мозгами, второй силой. У Ларри выступили слёзы от происходящей несправедливости — Стивенс записывал замечание именно в его карточку. А в горле встал плотный ком, из-за которого невозможно что-либо возразить. И видел он, как выходя из кабинета Бертольд с Гансом крепко пожимали друг другу руки.