Свинобаза

— Добрый де… Бертольд поднял голову, выглядывая из-за кассы. Высокий и красивый Ганс Эвальд стоял, навалившись левым боком на прилавок, и улыбался своим солнечным взглядом сквозь стёкла очков. — День, — Бертольда словно кипятком ошпарило. Он здесь, за кассой ближайшего к школе Wendy’s, в их дурацкой красной форме. Ганс в голос засмеялся. Бертольд тоже бы посмеялся от души, не будь сейчас на работе. — Пробей мне два «Дабл-стака» и один «Биг бейкон». И три средних колы. Их тут трое, значит. Считая Ганса. Кто-то из его школьных друзей или же нет? Он бы с удовольствием спросил, если бы менеджер не крутился рядом с хитрожопой шпаной невзначай, следя за его руками и кассой, у которой эти самые руки скакали. Больше всего Бертольд любил жарить котлеты. Никто не сновал рядом. Никто не лез под нос. Не надо вымученно улыбаться в лицо очередному сальному любителю майонезных булок. Менеджер следил краем глаза, не отрываясь от своего прилавка. И Бертольд тоже с него взгляда не сводил — посматривал периодически; два «Дабл-стака» и один «Биг бейкон». Последнее Ганс явно заказывал для себя. Неплохой выбор. Но Бертольд, честно, жрал бы отсюда только картошку. Ганс забрал поднос с горячими булками и подмигнул Бертольду. Он кивнул в ответ, а менеджер проводил парня-ковбоя недобрым взглядом. Уже позже Бертольд заметил Ганса в зале. Нет, не с друзьями. Нет, не с родителями, что из всего меню знали только «Дабл-стак». С двумя уголовными мордами. Здоровенный мужик с мутными наколками на открытых предплечьях, какой-то чернявый; то ли итальянских, то ли испанских корней. И «плешивые усики»: худой, старый, глаза навыкат, словно только что травы курнул. На нестриженных усах у него висела капля кетчупа. Бертольд тыкал пальцами на клавиши кассового аппарата, старался считать падающие в руки деньги и поглядывать на компашку Ганса. Час-пик, мать его. Суббота, два часа дня. О, какое же дерьмо. Вся биография этих увальней написана на их лицах. Чутьё Бертольда никогда его не обманывало. Ганс — пришит к криминалу Калифорнии белыми нитками. Один похож на налётчика или вышибалу, другой на взломщика. И Ганс. Ели булки, сосали колу из стаканчиков, о чём-то говорили. Ганс рассказывал, жестикулируя худой ладонью. Эти слушали. Красавчик Ганс. Держал этих двух, что ли? Будучи учеником старшей школы. Да ладно. Ну и бред. Его держали эти два урода. — Бертольд, забери булки! Менеджер смотрел на него с неприязнью. Бертольд подорвался и в два шага оказался на выдаче.

***

Больше этих мужиков рядом с Гансом Бертольд не видел. И менеджер в Wendy’s не заметил, как накануне увольнения Бертольд тырнул из кассы сотку баксов и мешок картошки фри с кухни. С деньгами всё понятно: накупит себе сигарет или ещё какой-нибудь дряни из немногочисленных увлечений. Но картошка. А картошку Бертольд просто любил. Близился выпускной. С работой в фастфуде Бертольд твёрдо завязал: нет, всё, нахер их всех. Ноги просто отваливались после смены. Лучше в каком-нибудь прокате фильмов торчать или на заправке, чем здесь. Негоже продавать булки человеку, который ни разу не напоролся на легавых в процессе своих недокраж. Фартовый. Всегда с удачей в кармане. Таким парашу зазорно драить. Ганс хорошо с ним сдружился. Лучше, чем с теми, с кем общался с самого начала; а тут с новеньким, переехавшим невесть откуда. Сжалились, нашли место, впихнули в класс. Дружки Ганса недобро смотрели на Бертольда, занявшего почётный стул в кафетерии рядом с вожаком: ты кто вообще? Из Иллинойса — спрингфилдский чертила? Зачем ты вообще в Калифорнии, так далеко? Да, я. Он самый. Голливуд покорять приехал, мать вашу. Сидели в тачке Ганса. Ели бургеры из придорожной забегаловки. Бок он машине давно залечил, будто ничего и не было. Забылось под слоем полированной чёрной краски. И Ларри, и плешивые парни, и директор Стивенс. — Надо валить из этого ёбаного Сакраменто, — рассуждал Ганс вслух, рассматривая освещённую фонарями парковку. В очках отражались желтоватые блики фонарей. Не Джеффри Дамер — Марлон Брандо. — Здесь слишком тихо. Бертольд щедро обмакивал картофельную дольку в сырный соус. Откусывал половину. Макал снова. Приборная панель, отделанная золотом, сильно выделялась в темноте; Бертольд невольно сравнил этот цвет с сырной жижей. — Все хотят жить в Майами, чувак, — ответил, прожевав картошку. — Но Майами не хочет, чтобы все там жили. Ганс зашуршал бумажной обёрткой бургера. Кататься ночью и жрать всякую дрянь оставалось их любимым занятием. — Нахуй нам Майами? — он откусил, показалось в темноте, сразу четверть. Бургеры здесь и вправду делали неплохие. С самодельными котлетами, не как в франшизах. — Эл-Эй, Бертольд. Эл-Эй. Это откровенное предложение свалить вместе? Они толком не узнали друг друга. — А в Эл-Эй слишком громко, — картошка у Бертольда заканчивалась. — Да ну, — усмехнулся Ганс, вытирая рот от жира салфеткой, — не, нам надо остаться в Сакраменто, найти работу пять на два, и в жизни не скурить ни одного косячка за рулём, ни-ни! — Завали-ись. Ганс уже не пытался скрывать, что связан с криминалом, косвенно или напрямую. В Сакраменто большой куш не сорвать, это название не висело у народа на языке. Вот Эл-Эй — Голливуд — это да. Там всякое крутилось, прикрытое кинокамерами. Подумать только, сколько денег отмывается, Бертольд в жизни таких сумм не видел. Тачки, бабки, всякое дерьмо! Он призадумался, размазывая жирные крошки между большим и указательным пальцем. Посмотрел на капот — на феникса. За спрос не побьют. Город Ангелов, чтоб его. — Чем ты занимаешься, Ганс? Ганс уже почти доел и посмотрел на Бертольда, сидящего рядом, зажав пальцами обкусанную со всех сторон булку. — Рэкет, — ответил спокойным голосом. Что-то вроде: ты чего, не догадывался, дурень? Вор вора издалека видит. «Какого хуя ты мне это выдаёшь? Откуда знаешь, что я не обращусь к легавым?» Да потому что они оба такие. — Рэкет? — в недоумении переспросил Бертольд. Поставил локоть на бардачок меж двумя сиденьями, подтянулся, шурша пакетами. — Гонишь, бля. — Не-а. — Тебе же даже пушку не продадут. — Открой бардачок. Дрожащими нервными пальцами Бертольд подцепил крышку. Интуитивно понял, что делать: порылся в кассетах, каких-то мятых бумажках, выкинул коробку с презервативами и маленькую записную книжку. И нашёл «Беретту» девятого калибра. Почему-то заржал очень жирно. Во весь неровный ряд зубов своего лягушачьего рта. Вытащил пистолет, зацепившись пальцем за спусковую скобу. — Сколько банков с этой пукалкой ограбил? Ганс поддержал чужой ржач. Доел, наконец, свой бургер, смял упаковку и кинул в лицо Бертольду — шутливо, беззлобно. — Банки с этой пукалкой и не грабят. Только корейцев в их дебильных магазинчиках, — он двинулся вперёд, чтобы отобрать у Бертольда пистолет и крутануть в руке. В узкой длинной ладони Ганса «Беретта» смотрелась детской игрушкой. — Ты к нему влетаешь, приказываешь кассу выносить, а он смотрит и «не понимаю нихуя, начальник». Потом достаёшь волыну. Из кармана, буквально. И понимает сразу, надо же. Инструмент для разговора. Пе-ре-вод-чик. С Гансом общаться очень легко. Шутливый, весёлый, любил трепаться по делу и нет, практически за любой движняк. Это тот человек, с которым Бертольд не хотел бы иметь исключительно выгодную дружбу. И так некрасиво всё началось с подставы. Как будто Ганс не заметил бы мелкого вора сам, через какое-то время. — А ты? Ты кто? — Ну так, — Бертольд пожал плечами. Ганс положил пистолет обратно в бардачок, придавил хламом. По сравнению с вооружённым грабежом, бертольдовские деяния — детские шалости. — Подворовываю. Кошельки из карманов, с прилавков что-нибудь. Старые машины вскрывать умею. — Я же это увидел. У тебя на морде написано. Хитрый взгляд из-под опущенных ресниц, изогнутые губы, вытянутые в хитрую ухмылочку, — Бертольд, юный преступник. Знакомьтесь. — А много ли честных людей ездит на «Файербёрде»? — Да мы повязаны судьбой, чтоб её! Ганс окинул взглядом безлюдную ночную парковку; не хватало для полноты картины только несущегося меж рядов перекати-поля или зловеще мигающего света. Нет, только они здесь жрали в такой час. Старенький Форд в тёмном углу привлёк его внимание: а что, а если проверить Бертольда в деле? Тень на лице Ганса повисла совсем злая. — Давай вскроем какую-нибудь малышку, а? И Бертольд ответил: — А давай. Давно этого не делал. Успокоился немного на новом месте, устроился в фастфуд как большинство подростков его возраста, честно работал и честно платил недостачу из своего кармана. Только вот на душе кошки скребли: да какого я должен платить за идиота с прошлой смены? Потому, что у одного прилавка стоим? Или что? И менеджер с лоснящейся рожей лишь посочувствовал в ответ, ничего не предприняв. Проще всё повесить на бунтующего Бертольда. Выглядишь как бандит. Общаешься под стать шпане. Да и запашок от тебя так себе, уличный. Нет, Сакраменто с честной жизнью не для него. Лос-Анджелес: дурь, кино, большие деньги. Ганс собрал весь мусор в один пакет и резюмировал: — Пойду на шухер. Вышел из машины. Поплёлся медленно к мусорке на другом конце парковки, щеголяя чёрным кожаным жилетом на белую футболку. Ковбой Джон Уэйн. У Ганса и шляпа имелась, самая настоящая, ковбойская, был уверен Бертольд. В Форде нашли кассету с Мадонной, упаковку хорошей жвачки, начатую пачку American Spirit, мусор, мусор и мусор. Багажник оказался пуст; инструмент и запаска их не интересовали. Перешёптывались, рассматривали этот хлам, ржали. Ушли с места преступления прогулочным шагом, словно Бертольд только что не вскрывал замки ножом и шпилькой, а Ганс не топтался по периметру, создавая ещё больше подозрения. И кое-что интересное, кроме Мадонны и сигарет, Бертольд всё-таки нашёл — кольцо в подстаканнике. Серебряное, с гравировкой. Цитата на латыни, которую ни Ганс, ни Бертольд не знали. — Оставь при себе. Может, удачу приносить будет, — сказал Ганс, когда шли обратно к Понтиаку. И Бертольд оставил. Надел на средний палец, подобно Гансу.

***

Песню «Like a virgin» Бертольд слышал и ранее, по радио в машине. Мадонна не входила в его вкус. И всё же, они с Гансом сунули эту кассету в проигрыватель. Просто так — как-никак, это честно украденный, если украсть вообще можно было честно, — трофей. Дом у Бертольда скромный. Съёмный. Комната ничем не завалена, как бывает у подростков, только одинокий постер «Челюстей» над кроватью. Стерильный порядок в шкафу, минимум вещей. Джон Диммик не собирался задерживаться в Сакраменто надолго, Бертольд тоже. Закончить, наконец, школу, и свалить куда подальше от отца. А Диммик пусть делает что хочет. Продаёт всякие пустышки, проводит курсы личностного развития или строит пирамиды — абсолютно всё равно. В школе с этим трудно было; не скажешь же, что отец ходил по приличным коттеджным районам и толкал старикам дешёвые витамины под видом чудо-таблеток. Бертольд и сам не всегда знал, чем Диммик занимался. Как-то случайно просёк на пороге средней школы. Куча коробок с таблетками в гараже, такая же куча пустых баночек, напечатанные на огромном листе этикетки. «Да ты, батя, мудак», — размышлял уже сейчас, в более зрелом возрасте. Нет, мошенник Джон Диммик даже пытался воспитывать Бертольда честным человеком. Щедро раздавал подзатыльники за кражу из своего кошелька, хулиганство в школе или задиристый нрав. Обычно людям Бертольд представлял отца риелтором. Реже — бухгалтером. Но во всех случаях он оставался мудаком. Закон яблочка и яблони работал не один десяток лет. Ганс лежал поперёк узкой койки Бертольда, листал найденную в комоде книжечку про бандитов — оставили прошлые жильцы. Бертольд в жизни эту книгу не видел. Единственное, что о доме знал, это как включить стиралку, плиту и разморозить холодильник. — Жрать охота, — невпопад начал Ганс. Потряхивал ногой в такт Мадонне. — Есть чего? — А ты жрать пришёл? Бертольд покрутился на стуле, заулыбался. Книжку Ганс кинул на край кровати. — Ты знаешь, я много жру. «Красавчик с идеальной фигурой и лицом, тебе ли это говорить», — думал в ответ Бертольд. И кое-что из пожрать у них дома было, кроме ветчины в банке. Мешок картошки из Wendy’s. Это будет коронной историей; как он тащил этот мешок по ночной парковке, закидывал в багажник своей машины и драл оттуда с пробуксовкой. Уклонялся от расспросов отца: мне разрешили забрать, пап. Не уволили. Все окей. «Окай» — как говорил Ганс. — Я спиздил картошку с работы, прежде чем уволиться, — раскинулся Бертольд на стуле с гордым видом. — Можно пожарить. — Чего молчал? Погнали. Мадонна продолжила петь. Раньше Бертольд не понимал, зачем ему столько картошки. Просто захотелось украсть, это уже стало сродни наркотику. Стоило один раз попробовать — не слезешь же, затянуло и тянет в могилу. Так и рэкет. Могилой или тюрьмой заканчивается. Ни первого, ни второго Бертольд в своей жизни не хотел. Но картошка пригодилась — покормить вечно голодного Ганса. Он ел и вытирал пальцы от масла салфеточкой. Аккуратный. — У меня нет денег на блядский выпускной, — жаловался Бертольд. — Батя жмётся как последняя скотина. Это, конечно, было предложение тиснуть что-нибудь вдвоём. Ганс заинтересовался, отложил еду. На просторной кухне стало душно после жарки картошки, или это разговор так напрягся? Не хобби и последние выпуски комиксов обсуждали, в конце концов. Бертольд не представлял, где можно найти деньги на нормальный костюм. Не в берцах и футболке ему же идти — хотелось выглядеть рядом с Гансом хорошо, под стать другу и его компашке дорогих ублюдков. Кошельки воровать в таком количестве слишком опасно. Замки вскрывать — тоже. Камеры и сигнализации везде начали ставить, черти. А в Wendy’s платили не так уж и много. «Рэкет, — говорил Ганс в чужой голове. — Рэкет. Инструмент для разговора. Пе-ре-вод-чик». Здесь поблизости стоял небольшой ломбард, провинциальный и зачуханный. Бертольд не знал, кто его держал, но засматривался. Без напарника тяжело, тем более, когда ты всегда предпочитал действовать тихо. И мысли в голове роились разные. С чего-то надо начинать, но не заканчивать работой графиком пять на два. — Так что я предлагаю навести немного шуму в Сакраменто, — он развил мысль, раскрытой ладонью закинул рыжую чёлку назад. Любимый жест больших разговоров. — Чтобы в Эл-Эй войти как блядские знаменитости. Может, в глазах опытного вора великие мечты незрелого щенка покажутся бредом. Но Ганс рос таким же щенком. Любил цацки, золото и дорогие машины. Тот, кто ему позволял носить подобное на своих плечах, не слишком обрадовался бы его согласию и хитрой улыбочке, адресованной Бертольду: это хорошо звучит. Этот твой настрой мне нравится. Те два мужика с уголовными мордами, их Бертольд запомнил неплохо, будут ими гордиться. — Ради этого сраного выпускного? — Ради сраного выпускного. — Ты мне, блять, нравишься, чувак! Ганс, подкинутый на волну надвигающегося дела, задорно рассмеялся. Сумасшедший рыжий подонок. Навести шуму ради выпускного, что забывается на следующий день. Криминальный мир ещё узнает о Бертольде Шульце. И запомнит его надолго. Бертольд не смог бы назвать себя сентиментальным до этого момента, но это «ты мне нравишься, чувак» задело нежные струны души, припрятанные под борзым нравом. Ганс Эвальд из Техаса, действительно ли тебе нравился безродный кривой беспризорник? У Ганса есть всё, чтобы влюбиться: деньги, внешность, манеры. Он никогда не придёт в грязном, оставит после себя беспорядок или будет курить у кого-то дома. Ганс — хорошо замешанное тесто. Но его ещё не выпекли. Бертольду хотелось бы попробовать. Какой-то его части: безнравственной или живущей остатками совести. Они покидали грязную посуду в раковину. Бертольд залил сковороду водой и бросил её отмокать от вязкого жира. В комнате открыл окно, сел на подоконник, поджёг ментоловую Мальборо. Ганс снова косился на бирюзовую пачку, исчезающую в кармане джинс, но уже молчал. Ночью в скромном жилом районе, где старина Диммик решил залечь на этот раз, очень тихо. Собачий лай где-то далеко от них отражался от стен коттеджа, натягивал совесть внутри: ты правда будешь это делать, Бертольд Шульц? Копы надерут и тебе задницу, и твоему папаше. И Гансу надерут, куда без него. Две вещи Бертольд ненавидел в своей жизни: закон и его блюстителей. — Итак, — зажав тлеющую сигарету зубами, Бертольд потянулся к стоящему рядом с подоконником столу. Взял свой ежедневник и карандаш, — пиздуй сюда. Ганс сел с противоположной стороны. Раскрытый дневник Бертольд уложил между ними, примял и склонился над чистой бумагой. Стряхнул пепел в окно, затянулся. С чего-то надо начать, и покурить в это начало не входило — так, успокоиться. — Есть тут ломбард недалеко. Не то чтобы зачуханный, не то чтобы очень богатый. Ниггеры туда цацки закладывают, — он нарисовал схему той улицы, подписал ломбард. — Я подумывал угнать чью-то тачку, поставить вот в этом проезде, — карандаш уткнулся в узкую линию между двух домов-прямоугольников, — и смотаться. Тачку кидаем где-нибудь в городе. За «Таргетом», может. Бертольд никогда не был тактиком. Вытащить кошелёк из чужого кармана задача несложная, только смотри по сторонам, чтобы на тебя не смотрели в ответ. Нападение с их пукалками — «Береттой» Ганса, не будет же у него где-то ещё лежать «Смит-Вессон» — требовало некоторых планов. Ганс вздохнул, наклонив голову, и отобрал почти сгоревшую сигарету у Бертольда (он и не заметил, что просто сидит с зажжённой сигаретой); крепко затянулся, одной затяжкой выкурив остаток до фильтра, бросил бычок прямо в окно. Выпустил дым через нос. — Ну и параша же. План? Сигареты? Он внимательно рассматривал небрежно набросанную схему квартала. Мадонна, кажется, пела по третьему кругу. — Слушай, это неплохо, — наконец сообразил Ганс, этим своим ответом мгновенно спихнув камень с души Бертольда. — Но это всё надо сделать быстро. Что тачку угнать, что дебилу в ломбарде по башке постучать. Ганс знал, что на хорошее ограбление затрачивалось максимум пять минут — копам требовалось ровно столько же, чтобы приехать на вызов. Залететь, припугнуть народ, поторопить менеджера, делать ноги. — Да и выглядим мы слишком заметно, — Ганс поднял голову. Бертольд вместе с ним; неаккуратный шрам тянулся почти по всему подбородку, затянутый розовой тонкой кожицей. Он в принципе приметный: заляпанный яркими веснушками, пучеглазый и носатый. Гансу проще. Ганс в Голливуде как свой будет. — На лицо, может, нацепить что-нибудь. — Становится похоже на ебучий вестерн. — А как иначе, — усмешка, — в панике ты замечаешь что-то, что бросается в глаза. Шмотки какие-нибудь интересные, усы на морде. Да и не факт, что тот педик в ломбарде не зашаренный. Достанет из-под прилавка такую же пушку — и всё. Тогда точно вестерн. Джон Диммик как-то купил обрез ружья на награбленные деньги. Ни разу не использовал, но сиротливо таскал с собой по штатам, прятал в сейфы, даже пару раз угрожал какому-то бомжу. Не спал только с обрезом. — У моего бати в сейфе обрез, — оборвал Ганса Бертольд. Посмотрел на его лицо, слабо освещённое прикрученной к потолку одной единственной лампочкой. — Ты стал бы спорить с человеком, который пришёл с обрезом? — Я не спорю с людьми, которые направляют на меня пушки. — Вот. Во-от. Ганс по-разному умел улыбаться. Улыбка красивая, губы по-девичьи изогнуты, но читать его надо и по глазам: плясали черти. Предвкушали первое серьёзное дело с Бертольдом, подвернувшимся под руку вором, перспективным, лишённым принципов морали и до ужаса хитрым. Настоящее сокровище. Ганс видел в нём человека, которому можно довериться, — и доверялся. И Бертольд в ответ видел покровителя, более опытного и с «Береттой» в бардачке спорткара. Красивого покровителя. Такого, какого можно заиметь только в голливудском кино, где даже бандиты подбирались под стандарты. Он был близко. Наклонись чуток вперёд — сможешь поцеловать. Впрочем, Бертольд не стал бы этого делать. «He's a pretender, why'd I fall in love?»*

***

Цивик третьего поколения, принадлежащий на самом деле Джону Диммику, привлекал гораздо меньше внимания, чем машина Ганса — если вообще внимание привлекал. От смены позиций Бертольду было очень непривычно. Ловить восхищённые взгляды, скалиться на проезжающих мимо ниггеров в золотых цепях: это превратилось в обыденность за два месяца, что они оба — и водитель, и пассажир — скучали в салоне квадратного двухдверного Цивика. Жарко, грязно, слишком скромно. Оба окна спереди открыты, от поднявшейся днём жары не спасало; лёгкий ветерок облизывал упавшую с окна руку Бертольда. В день «икс» план не обсуждали. Ганс только спросил: — Курить можно? И Бертольд ему ответил: «Можно». Сам взял любезно предложенную сигарету, красный Винстон, прикурил от своей пластиковой зажигалки. Воняло. Резало горло. Отдало в голову. То что надо. На заднем сидении грелись школьный рюкзак Бертольда с припрятанным обрезом и широкая спортивная сумка Ганса. Что принёс — не сказал. Так надо, значит. Он опытнее, если не соврал про рэкет. А у Бертольда руки знобило и голову напекало; он никогда не считал себя бесстрашным, хоть и нередко лез грудью на штык. Странно, но довольно интересное ощущение: адреналин, стучащая в висках кровь, ватные ноги, лёгкие-лёгкие руки. Это могли чувствовать самоубийцы перед смертью, думал он. Минутную эйфорию и последующее облегчение. Преступники в некотором роде все самоубийцы. Прирождённые или нет — Бертольд не знал. Иногда казалось, что от матери в нём только имя, нос и рыжие волосы. Всё остальное отдал Диммик. «Можно было бы поступить в колледж, — периодически думал Бертольд, размышляя о правильной жизни. И сразу же себя перебивал: — Ну и хуйня». Лёгкие деньги манили всех. На светофоре Бертольд подрезал какую-то бабульку за рулём, сворачивая направо из левого ряда, и был таков. Нырнул в переулок между домами, где заканчивались старомодные магазинчики на первых этажах, припарковался у подъезда. — Допустим, мы приехали в гости к тёте, — пытался шутить он. Поднял ручник, закрыл окно. Ганс последовал чужому примеру. С внушительной сумкой и рюкзаком, в почти одинаковой одежде, светлая футболка и джинсы — так почти вся Америка ходила — они вылезли из Цивика. Приехали пожить у тёти. Похоже, прокатывало. Но пошёл Бертольд не в подъезд, а дальше по переулку, завёл их с Гансом в достаточно отдалённый от места парковки тупик, кончающийся кирпичной стеной. Сыро и грязно, над головой возвышались задницы домов с навешанными на них пожарными лестницами, а у стены стояла одинокая машина. Белый Шеви. Старый, почти что брошенный хозяином. — Бьюсь об заклад, на этом дерьме даже нет сигнализации, — бурчал Бертольд под нос, пока Ганс суетливо оглядывался по сторонам. Шеви ещё умел ездить. Выезжал Бертольд аккуратно и тихо, не как на своей машине. Быстро и без шума. Он бы посадил за руль Ганса с честными правами и чистой историей штрафов, если бы не паранойя. Ганс опытнее, будет прикрывать жопу в случае форс-мажора — но только Бертольд знал эти места как свои пять пальцев. И белый Шеви в одиноком переулке, и как проехать к ломбарду, не столкнувшись ни с одной камерой. Сделал свою часть — неделя на подготовку. А Ганс будет отрабатывать свою. На самом деле у Ганса где-то лежал «Смит-Вессон» — в этой самой чёрной сумке под кучей тряпья. Для конспирации, видимо. Бертольд смотрел на пушку, серебристую, массивную и залитую лучами солнца, и мысли скакали вне предстоящего ограбления. Ганс сменил свои привычные очки на классические пилоты, Бертольд нацепил отцовские — прямоугольные, водительские. Тяжёлая дверь ломбарда буквально перед носом. Стоит только вылезти из машины и перемахнуть тротуар. Дальше судьба-злодейка распишет свои планы; в их сторону или нет, сейчас никто не думал. — Готов? Бертольд не видел взгляд Ганса за очками. — Готов. Ганс тоже его не видел. Идеальное ограбление длится не больше пяти минут. Раз. Выйти из машины, спрятав пушки под одеждой. Преодолеть узкий тротуар, обернуться по сторонам, убедить себя: они ничего не видели. Им плевать так же, как на день рождения двоюродной бабушки или троюродной тёти. Ничего не знают. Не пойдут в этот ломбард. Глубоко вдохнуть, ощущая собственное тело мягкой несуразной кучей. На улице не так уж и жарко. Или кажется. А дверь ломбарда такая же тяжёлая, какой казалась в машине. Два. Распахнуть дверь, ворваться в маленькую каморку с грязно-зелёными стенами и рекламным плакатом на стене (наверняка висит там ещё с 80-х). — Выноси кассу, ублюдина! Ганс умел кричать. Ганс громкий, убедительный и знал это. Тыкал тётке за толстым стеклом пушкой в лоб и смотрел наверняка с невиданным прежде гневом, но этого нельзя разглядеть под очками, а Бертольд чувствовал. Его пальцы дрожали. Обрез отца направлен в сторону растерявшейся женщины, смуглой мексиканки. Пот стекал ручьями, брови сведены на переносице, стойка готового напасть тигра. А внутри страшно до одури, тусклый свет с лампы накаливания прожигал насквозь. Три. Тётя начинала соображать. У тёти наверняка есть муж, несколько детей и эта работа в ёбаном ломбарде в ёбаном Сакраменто, за которую она держалась всеми силами. — Вы, парни, прекращайте шутить. Они не шутят. Никогда не шутили. Она была смелой женщиной, раз подумала о шутке, когда её голова под прицелом сразу двух пушек. Бертольд щёлкнул предохранителем, хотя ощущалось это так, будто пальцы сами двигались под напором адреналина, и происходящее плыло дымкой. Щ-щёлк. «Смит-Вессон» в руках Ганса — не игрушечный. Настоящий, заряженный и упирающийся в стекло; но не то, каким обычно отгораживали мистера президента. Оно лопнет. И тётя грохнется на пол с дыркой в башке. — А мы не шутим, блять. Выноси кассу, нелегальщина. У Бертольда появился голос. Он не мог знать, дрожал ли он. Четыре. Женщина чертыхнулась, безошибочно определив в руках двух отморозков настоящие пушки, открыла кассу трясущимися руками. Механическим движением пыталась пересчитать внушительную пачку купюр, когда положила её в ящик и толкнула вперёд. Ганс, не сводя голову кассирши с прицела, забрал пачку, запихнул в карман и махнул Бертольду рукой. Пять. Они сорвались, убегая из ломбарда на ватных ногах, и Бертольд нырнул в угнанный Шеви на автомате. Кинул обрез назад, скрутил провода мёртвыми пальцами. Он пока не знал, где бросить машину, что делать дальше и как успокоиться. Окружающий мир не ощущался реальным. Дорога плыла под колёсами. Руль поворачивался мучительно, с усилием, скорости не хватало, как бы красноречиво не говорил спидометр — 80 миль в час. — Всё. Всё, успокойся, — голос Ганса рядом закончил обратный отсчёт. Ровно пять минут, хотя тянулись они как полчаса. — Деньги у нас. — И чего теперь? — нервно спрашивал Бертольд. Тёмные очки сползли вниз. В его голосе агрессия. — Дуй туда же, где украли эту тачку. — Серьёзно? — В конце концов, народ подумает, что этот хлам просто вскрыли. — Ну охуеть теперь! Ганс даже встрепенулся, когда услышал злобный и полный презрения плевок. Он упрятал пистолет в сумку, надел обычные очки, посмотрел на Бертольда: дёргался, глаза навыкат, вцепился в руль как на уроке с инструктором. Мимо его очумевшего лица пролетали пальмы. Сраная Калифорния. — Если что-то не нравится — можешь выйти отсюда нахуй, — ощетинился Ганс в ответ. Он нервничал ничуть не меньше, держа несчастную мексиканку под прицелом. Грабил зачуханный ломбард невесть где с невесть кем. — Ты ж, блять, у нас каждый день с пушкой банки выносишь. Чуть полные штаны не насрал в этом ломбарде! Бертольд хотел выкрикнуть что-то такое же злобное в ответ, но только прерывисто втянул в себя воздух и крепче взялся за руль. Ганс прав. С новичками тяжело, а когда они залупаются в ответ — вдвойне. Хотя они вроде как одного возраста. И вроде как друзья. Было что-то в беспокойстве Ганса касаемо Бертольда; успокойся, деньги у нас! Какая разница, что будет завтра! И правильно же. Бертольд жил именно так. Понял, что своей спешкой вызывал только больше подозрения, и наконец перестал стараться обогнать всех и сразу, насилуя чью-то чужую машину. Сбавил скорость. — Ладно, я правда обосрался, — признал Бертольд. — Погорячился. Извини. — Извиняю. Всё правда нормально: за нами не тянется хвост из копов. В зеркале не было ничего, отдалённо напоминающего чёрно-белые патрульные машины. Вдох-выдох. Гансу можно доверять. Он быстро остывал, менялся с гнева на милость. Порывался закурить, но не хотел как-либо оставлять себя в чужой машине. Тоже волновался, тоже на взводе. На вечеринке после выпускного они должны быть лучше всех.

***

«Выбери жизнь, выбери работу, выбери карьеру…» Бертольд зашёл в ванную. Грязно-зелёная плитка, чёрная плесень на потолке, запах: мерзкий запах канализации, преследующий все не слишком хорошие гостиницы. И это было похоже. Нет ощущения дома, нет постоянства; только сменяющие друг друга люди, грязные ванны, неприветливые арендодатели: вы точно в своём уме, господа? Сколько раз соседи вызовут полицию на этой неделе? Безымянный мужчина со спортивной сумкой и его рыжий щенок. Два подлых лица в маске обворожительности. Костюм на худого и невысокого Бертольда подобрать оказалось трудно. Он одёргивал рукава строгого чёрного пиджака, доставал из кармана расчёску. Как джентльмен из пятидесятых и всех тех красивых голливудских фильмов. Галантный, изящный, с какой-то подковыркой. Бертольд зачесал волосы назад, прилизал их гелем, прижимая отросшие хвосты к шее — странно смотреть на себя, непривычно официального. На фоне вонючих зелёных стен и своего прошлого. Бертольд жил своей прошлой жизнью? Или начинал новую — с новой маской? «…Я не знаю, что мог бы выбрать из этого списка. Жизнь? Работу? Карьеру? Общество говорит держаться за эти три понятия, но не объясняет, а нахуй оно надо. Для экономики, может? Возможно. Всем хочется быть американской мечтой…» Человек из зеркала. Безымянная оболочка: с укладкой, в хорошем костюме и с круглыми Ray-Ban в кармане. Эти очки ему к лицу. К острому, носатому лицу Бертольда, что никогда ранее не мог похвастаться дорогими шмотками или цацками. Но это всё ещё он; он новый, на замену старому — где остался, сам не знал. На школьной парковке, в курилке накануне или тесном туалете. Это жрало изнутри. Бертольд убрал расчёску, вышел из ванной и выключил свет. Он не видел отца уже несколько дней. Где был Джон Диммик? Что придумал на этот раз, вновь забыв про своего же сына? «…Если бы меня спросили, в чём смысл жизни, то я бы сначала загадочно промолчал. Потом сообразил и ответил: в твоих пустышках. Слепой вере во что-то. В слова дяди с добрыми глазами. В эти яркие обещания на отпечатанных в ближайшей типографии наклейках. В самовнушении — всё будет окай…» Это заставляло много думать и искать рациональный ответ, но Бертольд не любил много думать. Нелюбимый, лишний ребёнок. Сегодня он будет блистать — и так будет отныне, хотелось Бертольду. Он стыдливо опускал голову, когда закрывал дверь, точно ведомый к эшафоту, и шёл к машине Ганса. Тянулось это вечно. Мысли тонули в тарахтении заведённого двигателя. Ганс пах очень хорошим парфюмом. Его волнистые волосы уложены набок, на манер прошлых лет, а костюм такой же, как и у Бертольда. Улыбался, довольный и счастливый. Аккуратные пальцы сжимали холодный руль. — Никогда не видел тебя с открытым лбом, — почему-то сразу заметил Ганс. — Я и сам себя таким не видел, — пожал плечами Бертольд. Смотрел на маленький домик в свете фонаря и стоящий у ворот гаража Цивик. На фоне тёмных проёмов окон; никакого тепла, ощущения дома — накрывало волной только сильнее от ненужных мыслей. К чёрту всё: — Поехали. И они поехали. Ганс в своих движениях очень плавный, Понтиак его слушался. «…Наверное, я этому поддался…» — Чего-то ты нервный какой-то. Расслабься. Они пролетали сквозь яркие столбы белого фонарного света. Ганс потрепал Бертольда за плечо, чтобы он отвернулся от улицы, и Бертольд посмотрел на Ганса. Скошенный лоб, длинный прямой нос, чётко очерченные губы — породистый, как будто специально создали. На фоне скромных домиков скромного Сакраменто, сидящий в тени своей хорошей машины. Это очень романтичное кино. Это делало Бертольда ещё более уязвимым, а съехавшая с плеча тёплая рука — подавно. — Да я… Не знаю даже, — вздохнул Бертольд. Опустил голову, посмотрел на начищенные туфли, ковырнул носом край резинового коврика. — Что-то мне хуёво. Если бы не шум — дорога, всё живое под капотом и тихо играющее радио — Ганс бы расслышал нервное придыхание. Бертольд крутил серебряное кольцо на пальце. «…Я внушил себе, что не хочу жить честно. Не хочу ёбаную работу, не хочу видеть кислые морды в колледже, институте, ссаном офисе с видом на Капитолий. Я знаю твои грязные секреты, папа. И знаю, как тщательно ты их скрывал…» Что там было выбито? Бертольд никогда не учил латынь. Они выехали с жилого района на пёстрые улицы. Горящие разноцветные вывески, залитые жёлтым-жёлтым светом тротуары; всё больше напоминало дешёвый фильм про двоих, дурацкий и романтический до розовых соплей. — Всё будет окай, — посмеялся Ганс, плавно притормозив напротив задницы чужой машины на светофоре. — По крайней мере, пока мы вместе. «Пока мы вместе», — повторил про себя Бертольд. А потом что, звёздный покровитель? Ты богатый, Ганс Эвальд. Ограбить ломбард для тебя — развлечение, а не необходимость. Нельзя каждый раз подтягивать за собой мелкую запуганную тень, случайное знакомство из старшей школы. Нельзя просто так махнуть в Лос-Анджелес на следующий день после выпускного, бросив всё оставшееся из старой жизни. Нельзя слушать свои мимолётные импульсы. Нельзя ездить на красный, бросать бутылки в легавых и шуметь ночью. — Ну, я надеюсь, никто не захочет превратить эту вечеринку в унылое говно, — невпопад ответили Гансу. Первая скорость у Ганса идеально втыкалась, заметил Бертольд, наблюдая за движениями его правой руки. Красивой руки с ухоженными ногтями. И перстень с крупным изумрудом — очень яркий в свете случайного фонаря. Или это загорелся зелёный. «…Но я — не неизвестная мне немка с фамилией Шульц. Я — ещё и ты, мошенник Джон Диммик. Симбиоз двух противоположностей. Мне, кажется, тогда было девять. И тогда я пошёл к «Уоллмарту», чтобы тиснуть магнитолу из открытой машины…» На перекрёстке ресторан Wendy’s сильно выделялся из окружающей серости. Там высадили пальмы, в пасмурную погоду нависающие над ним жуткими тенями. Там горел свет, и на drive-thru скопилась очередь из безликих авто. Бертольд посмотрел на одинокий ресторанчик, бывшую свою работу, и отвернулся. Никаких хороших воспоминаний, кроме ста баксов, он не оставил. Ганс подъехал к школе. Народ тянулся, весёлый и разодетый. Тащили подарки или пакеты с каким-то праздничным барахлом. Затрещал поднимаемый ручник. У Бертольда, почувствовал он, рассматривая блёклое серое здание кафетерия, пересохло во рту. Сухой язык перекатывался по гладкому нёбу. «…Ты мною гордишься, отец?..» — Бертольд? — обратился Ганс, чуть поворачиваясь в сторону. Мягко и нежно, как бывает в случае только самых дорогих людей. — Что? «…Или гордишься собой?..» — Да на тебе лица нет, чувак. Я понимаю, о чём ты можешь думать, но… Всё нормально. Он улыбнулся ровным рядом зубов, белых и нетронутых желтизной. Бертольд смотрел в глаза Ганса, медово-карие, закрытые стёклами очков, и не мог оторваться. — Я знаю, блять. Я знаю. «…Или тебе стыдно до тяжести собственной руки, когда она со всего маха влетала в моё лицо? Выбери честность. Выбери специальность юриста. Выбери жизнь…» — Просто дай этому случиться. «Я дам, — вздыхал Бертольд. — Я уже тут». Ганс положил ладонь на шею Бертольда, погладил кончиками пальцев зализанные сзади хвосты. В машине стало жарко. Потом резко ударило в холод. А Бертольд раскрыл глаза: округлые, с крупными веками и пушистыми ресницами, и просто смотрел. Давай, делай. Будь смелым, Ганс Эвальд, каким был всегда, кем бы ты ни был или не притворялся. Ладонь у него тёплая и мягкая. Её приятно ощущать на себе, и в груди тяжесть всех переживаний сменялась трепетанием. Бертольд облизал губы обсохшим языком. В воздухе витало что-то неправильное. — Ганс? И он тоже прикрыл глаза. Наклонился вперёд, свободной рукой опираясь о сидение, и сладко поцеловал Бертольда. «…В любом случае, я не прошу извинений. До встречи в Эл-Эй, папа. Выбери что-нибудь получше пустых таблеток».