Свинобаза

3.

Бертольд не оставил себя старого в Сакраменто. Он просто треснул на две половины: одна его жила, приспосабливаясь к упрямому Эл-Эй, шла за авторитетами, тогда как другая — тянулась к нормальной жизни. Жизни дешёвого мира, офисных крыс с неудобным графиком, фиксированной зарплатой — и Бертольд, ополовиненный, крутился вокруг себя. Поросёнок бегал за собственным хвостом. Поросёнка кусали за хвост сородичи. Свинарник больше похож на поле битвы. Он не до конца понимал, к какой из частей принадлежал сейчас. Скорее застрял между ними, в трещине, никак не названной. Пустота. Если сравнить с Гансом — Райан кусачий. Царапал шею зубами, хватал за бока, и отросшие ногти совсем нешуточно впивались в кожу. Бертольд беспомощно гладил его по голове, пропуская волосы сквозь пальцы, и хрипло дышал. Ему было очень жарко, несмотря на работающий в комнате кондиционер; это всё водка виновата. Погремела на тумбочке, задетой кроватью. Русские во всех бедах виноваты, да. Так удобно думать. У Райана нашлась кассета с песнями тех самых русских певиц. Это дуэт, на самом деле. Неизвестно, о чём пели, но иногда проскакивало знакомое «рашн-рашн-гёрлз» и поддатый Бертольд вертел костлявой задницей под припев. Райан тогда его звонко шлёпнул. И у Бертольда покраснели оттопыренные уши — до самых кончиков. Зона отпечаталась не наколками едиными, вблизи довольно кривыми. Ещё в сознание забралась, или Райан с рождения тянулся к мужикам. Хер его знает. Бертольда не особо оно парило. Как-то стёрлось из памяти, когда именно Райан раскрылся с этой стороны, однако подсознательно понятно. Если не Бертольду, то Эвальдам точно. Странно так всё это. Он резкий в своих движениях и Бертольду, незнакомому с полноценным сексом в принципе, очень непривычно. Сравнивая с Гансом — пусть и нельзя их в такой момент сравнивать — совсем другое. Нет внутренней зажатости, нет торопливого «давай подрочим и всё», только твёрдые решения. Как и всё остальное у Райана — даже в постели. — Может, зря ты так нажрался? — высказал он, придерживая за плечо. Большим пальцем гладил затянувшийся в светлую розочку шрам. — Лучше бы ты был трезвый. — Я в порядке, — врал Бертольд и раздвигал ноги совсем бесстыдно. Если где-то в голове существовал индикатор от «всё окай» до «пиздец», то сейчас стрелка бы лихорадочно маячила между этими двумя состояниями. У Райана не нежные и тонкие руки богатого сыночка. Они крепкие и рабочие, царапали кожу от боков к бёдрам. — Всегда, знаешь, хотел узнать, есть ли у тебя веснушки на жопе. Бертольд неожиданно для себя хохотнул. — Их там нет. Можешь посмотреть на плечах. И перекинулся на живот с необыкновенной лёгкостью пьяного тела. В полумраке спальни трудно разглядеть мелкую россыпь пятен на круглых плечах, но Райан уже заранее знал — они там есть. Запомнил с пляжа в Малибу узкие веснушчатые плечи, улыбку счастливого беззаботного человека и растрёпанный всполох рыжих волос на морском ветру — осознал, как сильно влип. С головой. Бертольд под его крепким широким телом совсем невесомая пылинка. Отожравшийся с голодных времён — у него наконец скрылись рёбра под кожей — и такой же нелепый. Какой из тебя боевик, парень? Вскрывал бы и дальше машины. Ягодица у Бертольда почти с ладонь размером. Мягкая и упругая на ощупь. Он под руками Райана ёрзал стоящим членом по простыни, поглядывал из-за плеча. Райан подумал, что никогда не трахал таких. Низкорослых, сжатых будто под прессом мужиков, и Бертольд же был красивый. Типаж с характером играл просто отлично. Бертольду не надо выглядеть мощно, чтобы хорошо выполнять работу. Райан смазал пальцы и снова, в уже разработанный и раскрытый анус, вставил сразу два. Бертольд отозвался, уткнулся носом в складки сбитой простыни. На жопе действительно не нашлось веснушек. Воображение дорисует — трахаться во мраке удобно. И может, потом он даже не сильно жалел. Райан трахал его мелкими толчками, удерживая за кости таза, на входе неприятно жгло. Но, кажется, уже посрать — почти законченная ими на двоих бутылка «абсолют водки» громыхала от коротких торопливых движений. Видел бы Ганс. Видел бы Ганс, как Бертольда пялят большим горячим хером, и как он натянуто выдыхает куда-то в сторону, пьяный, непривычно раскрепощённый. — Ты хорош, малыш, — шептал Райан в затылок. «Я знаю», — отвечал Бертольд, не совсем уже понимая, вслух или мысленно. Бертольд плох во всех аспектах своей нелепой жизни. В отношениях, дружбе, сексе, грабеже. Он просто притворялся, мимикрировал с половины на другую, умело переключался под стрелкой индикатора. И позволял завалиться между двух половин. Райан поднял его одним движением, подхватив под грудь — здоровый хряк — прижал к себе, удерживая, и вбивался до шлепков потных яиц о ягодицы. Дико дышал на ухо в пьяном угаре. Бертольд себя не слышал. Что-то нечленораздельно стонал, сжимал собственный член мягкой рукой — и кончал бурно, щедро пачкая без того несвежую простынь. Райан не кончал вместе с ним. Брал за подбородок и водил членом по губам, пока Бертольд покорно смотрел прямо в глаза, приоткрывая рот, позволяя трахать себя в глотку. С оттяжкой, удерживая за затылок, на трясущихся коленях. Слюна стекала вниз, руки сжимались на волосатых бёдрах Райана, что-то трезвое пробивалось сквозь пьяные мысли: любовь — не синоним к покорности и подчинению. Головка упиралась в нёбо, приступ тошноты подкатывал незамедлительно, а Райан этот момент отслеживал и вытаскивал член, чтобы он упал из влажного рта Бертольда, как в какой-то порнухе. Кончал всегда на лицо. Райан считал его красивым. Легче не стало.

***

На скромную долю Бертольд оплатил аренду. И мог ещё десять таких аренд оплатить — на целый год вперёд. Бандитам не чужды понятия чести и достоинства: наградили и раненого поросёнка, поздравили как полагает. Ты теперь свой, Дюрок. Маленькая свинка на большой свинобазе. Фартовый малыш для Райана. И главная любовь Ганса Эвальда. Ганс никуда не пропал. Он приехал, и Бертольд встречал его с самой кислой рожей в мире, нагло навалившись плечом на дверной косяк; держа границу, не впуская дальше порога. Со взглядом победителя. — Привет, Бертольд?.. — Ганс неловко поздоровался. Кудри с его головы беспощадно срезали машинкой; теперь макушка светилась белыми пеньками волос и прядками чуть подлиннее — ближе к верху. Да и сам Ганс — побитая уставшая псина. — Я слышал… — Что слышал? — нагло перебил Бертольд. Как умел. Вскинул разъёбанный подбородок. Всё-то ты слышал, Ганс Эвальд. Если Ганс и пришёл с благими намерениями и целями, то теперь они расплылись под этим едким взглядом. Какой-то частью своей души Ганс понимал, на что Бертольд обиделся. Оставленный совсем один и беззаботно влюблённый. — Послушай, я не понимаю, на что ты так взъелся, но просто впусти меня. — Может хуй тебе соснуть? — А может тебе, блять, выслушать меня? Прекрати корчить из себя обиженку. Эта черта — с милости на гнев — у Бертольда всегда вызывала иррациональный страх. Вспоминалась вонючим туалетом, мокрой головой Ларри в грязном унитазе и тёмными-тёмными глазами Ганса, совсем чужими в обманчивом свете. Бертольд сдался. Впустил врага в свой дом. Не без скривившегося в отвращении рта, конечно, но сдвинулся вглубь прихожей. Ганс громко хлопнул дверью. Иногда стоит чем-нибудь жертвовать. — Дед отправил меня в Сан-Диего. Я несколько месяцев ебался с их поставщиками, — он зашёл с козыря. Наверняка слезливая история о несправедливой жизни. — Я физически не мог разорваться на два города. Я знаю, что тебя подстрелили. И мне, блять, жаль, поверь. Я бы пиздец хотел оказаться рядом. — Ты бы оказался, если бы действительно хотел, Ганс. — Думаешь, оно охуеть как просто? Подай-принеси-встреть-поговори. Дозвонись до бати, чтобы узнать, как там Бертольд справился на деле, и услышать, что тебя подбили! А на тебе груз висит в это время — ну пиздец! Трудно сказать, кто из них больше выглядел обиженным: покрасневший от злости Ганс, раскинувший в непонятках руки, или униженный и принявший вину Бертольд, потупивший взгляд на чистый, в этот раз, пол. И, может, Ганс в чём-то ошибался, но Бертольд свою вину осознавал куда более явственно. — Я тебе звонил, блять. Ты не отвечал. Голос Бертольда утих. — Я был у Хью. Я был в пизде. — Я знаю. Всё рассыпалось мелкими изумрудами. Прямо на руки Бертольда. Он был у Хью. У Райана, уголовника с наклонностями отъявленного садиста. И Ганс — техасский ковбой Ганс, словно постаревший за это время, стоял сейчас в его квартире. Пришёл замолить грехи, найти пристанище. Вернуться в прежнее русло. Тусоваться как раньше, сосаться под старые фильмы и ни о чём не думать. И Бертольд горел. Тайна, оставшаяся где-то в глубине самого себя, пожиралась внезапно проснувшейся совестью. Сейчас важно смягчить углы. Не дать правде всплыть на поверхность — и утешить беспокойного Ганса простым: — Извини. И поцелуй меня, наконец. Бертольд подошёл к нему и закинул вытянутые руки на плечи. Посмотрел на загорелое лицо, подавленное в этом внезапном напряжении; влюбился словно в первый раз. Как он мог, блять. Как они могли. Ганс положил руку на поясницу. Понял и простил. Сдался и нагнулся, целуя нежно. Это победа? Поражение? На вкус он такой же сладкий, как и всегда, говорила одна из половинок; та, что стремилась к человеческому. Всё стало хорошо. Или казалось. Но Ганс сказал: «Окай. Проехали». В общем-то две половины Бертольда прекрасно уживались друг с другом. Ганс лежал в расстёгнутой рубашке, и Бертольд безучастно гладил единичные волоски на его груди, пока тот рубился в карманную «Нинтендо». По NBC опять показывали «Друзей». Каждый раз, когда кто-то на экране обращался к Фиби, Бертольд поворачивал голову к телеку и думал, какое же Фиби дебильное имя. И Ганс тоже отрывался от приставки. Повернул голову, спросил шутливо: — Назвал бы своего ребёнка Фиби? — Блять, нет, — Бертольд заржал и лёг рядом, на чужое плечо, макушкой упёрся под подбородок. — Дебильное имя. Дети с их работой не сочетаются, или сочетаются так себе. Одно такое очаровательное сочетание лежало на грязной койке. И всё было хорошо. — Короче. Дед как-то шутил, что назвал моего отца в честь кетчупа. На смотринах Бертольд думал об этом. Бутылка кетчупа стояла рядом с Хайнцем, специально или же нет, оно запомнилось лучше, чем остальные сырые факты. Заказанная минералка и передразнивание — детский сок. Какой-нибудь фруктовый. Райан ещё тогда намекнул. Он мне нравится, я положил глаз. — И меня в честь того, что я немец в Штатах.* Ганс родился в противоречивом, жестоком Техасе. Бертольд из Иллинойса с криминальным Чикаго влюбился до чёртиков. И до костей прогорал, валился как сраный коп под прикрытием, стоило вновь поворошить искорки вины. Он не должен был лезть грудью на штык. Но залез. Райан с красивой улыбкой и тёмными намерениями всех переиграл. — А меня мать назвала, — тихо ответил Бертольд, — она немка, а батя реднек. Перебрался с пизды в жопу, блять. — Ты из Чикаго? — Спрингфилд. — О, чувак, ты не жил в моём Корпус-Кристи. Я так скучаю, пиздец. Когда я был пиздюком, батя с Хью брали меня рыбачить. В эти слова верилось. Ганс, должно быть, очень хорошо привязывался к вещам, людям и местам. Прилип к Техасу, родео и ковбойским шляпам. Родом из прибрежного и наверняка очень красивого города. Бертольд не помнил, где находился сам. Мотался из рук в руки всю жизнь, запоминал случайные квартиры и случайных людей. Но не мог найти дом. Поэтому в ресторане на вопрос «откуда ты» ответил легко и просто: Сакраменто. Там познакомился с Гансом. Там подставил Ларри. Там раскололся наполовину — и жил инвалидом, мечась меж двух вариантов: да и нет. Тухлая столица Калифорнии стала его домом. — Хочешь, когда будет время, я покажу тебе свой дом в Корпус-Кристи? — предлагал Ганс. И гладил по голове, по отрастающим волосам. Причёска стала похожа на ту, что Бертольд носил в школе. — Хочу погонять на яхте. Порыбачить. Романтик там, все дела. — Хочу, — отвечал на это Бертольд. — Очень хочу. У Ганса был дом. Ганс отложил приставку в сторону и позволил себя медленно целовать. Время уходило вспять неумолимо быстро. С каждым прожитым днём хвост, тянущийся от самого Сакраменто до Лос-Анджелеса, обрастал чёрной шерстью всё гуще и гуще. Бертольд часто не мог не согласиться с тревожным предчувствием, но списывал на предрассудки. Ворьё же — люди суеверные. А жизнь — случайная цепочка событий. Ничего нельзя предугадать заранее. Кое-что, всё же, можно. Бертольд навис над Гансом, локтем упираясь в подушку под его головой, и другой рукой гладил костяшками по острой скуле. Совсем невесомо и осторожно. Любовался. — Знаешь, я бы хотел съездить в Сакраменто, — неожиданно признался Бертольд и встретился с вопрошающим взглядом Ганса. — Как будто я потерял батю, а не он меня. — Он пытался с тобой связаться? — Ганс положил руку ему на щёку. Прикосновение почти что жгучее. — Нет. И я нет. А теперь, ну, знаешь, я вырос. Может быть. За несколько лет и сдохнуть можно. Ничего хорошо не было. Одно утешало: детей извещают о смерти родителей. А никаких похоронок Бертольду не приходило. — Съезди, — просто и кратко ответил Ганс. Бертольд прижался к его тёплому телу и метался в трещине меж двух половин.

***

Не сказать, что Бертольд из миллиарда возможных вариантов предполагал такой исход. Он был конченым фаталистом, в какой-то мере, и необъяснимо суеверным в тот же момент. Он верил в закон бумеранга или похожую лабуду. Но на себе прочувствовал лишь удивительную закономерность жизни — и рассматривал повзрослевшего Ларри Конрада в переулке. Таком переулке, которым не сокращаешь путь, а ищешь чего прикупить на вечер. Косяк изо рта Бертольда почти выпал от неожиданности. — Охуеть, вот так встреча. Ларри гордо носил широкую кожанку и фингал под глазом. Ларри вырос вширь и теперь не напоминал задохлика из старшей школы. У Ларри сбитые костяшки и облезлые ногти. Ларри не выдавал, что когда-то знал рыжее лохматое чучело, решившее накуриться под вечер. — Ага. Трава давила на мозг и предлагала потрещать. Человеческая половина размышляла о прощении. Бандитская немногословна, сказала: нахуй его. А Бертольд привалился к стене из красного кирпича и затянулся самокруткой: — Ищешь чего, примерный Ларри Конрад? У Бертольда на таких не стоит. — Не твоего собачьего ума дела, Бертольд Шульц. Голос у Ларри также покрылся коркой. Стал колючий и прокуренный. Ему нет дела до выёбистого торчка — обогнул, намеренно задев локтем, и спешной, широкой походкой удалялся вглубь, докуда не доставал свет фонаря. Бертольд резко развернулся. — Эй, а я по-нормальному хотел перетереть! — крикнул вслед уходящей фигуре. И Ларри остановился. Что-то заставило его это сделать. — Сколько, блять, прошло лет? — Чего тебе, нахуй, надо? — не скрывая раздражения, громко говорил Ларри, но послушно развернулся и шёл навстречу Бертольду. — Мне твоего ебальника ещё в школе хватило, иди в пизду. Бертольд обкурился и не совсем отвечал за самого себя. Чего ему с бывшего одноклассника, и что конкретно хотелось узнать, опьянённому сознанию не понятно. Но в Ларри определённо поменялась деталь. Очень маленькая и очень важная в огромном механизме. — В смысле, чем ты занимаешься? Не каждый первый знает эту улочку, чел! Взгляд Ларри как-то заметался. Но попутно он завозил рукой в кармане куртки — и вытянул оттуда раскладной нож. Череда ярких воспоминаний вспыхнула перед глазами; Бертольд не знал, что такое вообще возможно, и звон металла о кафель туалета будто опять прозвучал в голове. — Тем же, чем и ты. Вопрос исчерпан? — остро заточенное лезвие слегка коснулось подбородка; там, где когда-то давно лопнула кожа и заросла уродливым шрамом. — Вопрос исчерпан. — Ладно, — Бертольд поднял ладони вверх, раскрыв пальцы веером, зажав косяк зубами, и глаза его выглядели чёрными из-за расширенных зрачков. — Ладно, блять. Окей. На самом деле осмыслил, что всё здесь не окей: и школьный тихоня, превратившийся вдруг в криминальное ебло, и расцветающий фиолетовым фингал под глазом, и вот эти потёртые широкие джинсы — ну не Ларри Конрад это. Таких травлей на корню ломают, оставив на всю жизнь душевными инвалидами. И те мучаются, никуда не вписываясь, а тут на тебе. Нашёлся в Эл-Эй. Но слишком много думают только копы. Бертольд же не коп — а ещё и укуренный насмерть, поэтому только и мог беспомощно хлопать ресницами. — Пошёл ты нахуй, вот что. Всегда мечтал сказать тебе в лицо. Сдохни — и дружка своего забери, — накинувшись чуть вперёд, осадил Ларри, и всё-таки резко черканул ножом по подбородку снизу-вверх, оставляя неглубокую и неприятную царапину. В морду не плюнул. Хотя порывался. И эти эмоции — настоящие, прямо как трава у Далласа. К Далласу Ларри и шёл, наверное. Барыга знал бывшего отличника-тихоню? Видел бы кто их дешёвые тёрки, будто у сопливых школьников среднего звена, спросили бы по полной. Но Бертольд сейчас мир видел в приглушённых тонах, а Ларри глаза застелило красным. Гневом или кровью, мелкими каплями проступившей на подбородке задиристого придурка. — Много ты тогда за чужую тачку башлял, а? Задело, правда же? — Больше, чем стоит твоя жизнь. Бертольд в последний раз запомнил злобное рыло Ларри; наблюдал, как тот резко развернулся, сгорбившись, и ушёл по своим делам. Теперь с концами. Барыга нихера не знал. В том-то и дело. Ларри переродился в совершенно нового человека, а Бертольд смотрел на его широкую плечистую спину, залитую в полумраке жёлтым светом. И знать, чем на самом деле занимается Бертольд, ему совсем не надо. К чьим рукам принадлежит, кто его держит на коротком поводке, и кто угощает пряниками, чередуя кнутом. Чем занимается Ларри — тоже знать не следует. Вообще.

***

Ящик с апельсинами опустел и остался как сувенир. Рубашка во время уборки перекочевала в шкаф. Ганс начал приезжать чаще, горячий, влюблённый и заведённый от какой-то херни. Бертольд с радостью впускал его, целовал до остановки дыхания, ржал как бешеный и накидывался вновь, повиснув на шее. Ганс мог легко закинуть Бертольда на плечо и оттащить к кровати, похлопывая по жопе. И Бертольд при этом смеялся звонко — такое простое глянцевое счастье. Сегодня вечер в Эл-Эй необычно мягкий. Суетливый и загадочный. Полный скрытой под роскошью мути. Бертольд не отрывался от спешных поцелуев, пока ладонями Ганс гладил его под футболкой, обводя все выступающие кости изогнувшегося в блаженстве тела. Торопливые в беспамятстве прикосновения, чей-то смех с улицы — и одна интересная мысль, пришедшая совсем случайно: — Я хочу поебаться в Понтиаке. То, о чём можно иногда подумать, но вслух озвучить — ни за что. Ганс оторвался от чужой шеи и предупредил: — Там тесно. Я знаю. — И что? Много кого ты там трахнул? — улыбался Бертольд, кусал слегка за нижнюю губу. — Да было один раз. Ганс как-то упоминал про королеву выпускного, хотя настоящей королевой стал Бертольд, которому он подарил первый поцелуй и разбил сердце. И сердце это билось, надтреснутое на две части. Бертольд схватил Ганса за яйца сквозь брюки: — Ну давай. Я хочу. — Блять, окай, — он сдался. Не мог жить с тяжёлым хреном в штанах, да и признаться, идея перепихнуться с парнем в тачке — оригинальная. — Пошли. Это победа. Взлохмаченный Ганс вскочил с кровати, утянул за собой. Потный, в наполовину расстёгнутой рубашке. Бертольд бежал за ним, спешно закрыл дверь квартиры на один поворот ключа и думал попутно, что видел Ларри Конрада. Спускался торопливо по лестнице, игнорируя упирающийся в ширинку член; размышлял, когда будет уместно рассказать об этом. Не забыть такую важную деталь одного из вечеров в Эл-Эй, подозрительно похожего на сегодняшний. Не забыть, залезая через пассажирское кресло на тесные задние сиденья Понтиака. Не забыть… Ганс залез следом, вечно куда-то спешащий, точно с горячим дрыном в жопе; потянулся к кнопкам на водительской двери, и Бертольд услышал, как щёлкнули замки. Как отщёлкнуло от всего, что случилось за пределами авто. Как съехало вниз стекло спереди. И Бертольд — туда же, вниз. Ларри же там остался, в переулке. Всё правильно. Не здесь. Какая разница? Поцелуи обжигали. Одежда падала на грязный пол, и Ганс с полуспущенными трусами согнулся задницей к лобовому стеклу (треснутому с правого угла), коленом упираясь в бардачок — любой желающий мог посмотреть это шоу. Бертольд цеплялся пальцами за его тощие ягодицы, сжимал несильно, будто пробуя. Затем рывками спустил трусы на бёдра, и рассмотрел длинный обрезанный член совсем близко. С неподдельным интересом. У Райана другой. «Мужицкий», — описывал бы Бертольд, заставь его кто писать порнуху. А хранить слишком много мыслей в голове — бесполезно. Лучше лечь на нагретую жарой кожу и раскрыться целиком. Позволить Гансу порыться в бардачке, нетерпеливо разминая свои же яйца, и затем — провалиться с головой. Бертольд упёрся ступнёй в тонированное стекло. Ганс, согнувшись в три погибели, засунул ему крепкий хер между раздвинутых ягодиц, придавил согнутую в колене ногу ещё крепче. И задвигался; шлёпались с мокрым звуком яйца о жопу, скрипела кожа дорогого салона. Если смотреть со стороны — тачка наверняка шаталась от их фрикций, и Бертольда оно возбуждало только сильнее, до прижатых к болезненно-липким сиденьям лопаток, урванных от острых вспышек стонов, случайных взглядов на улицу через лобовое стекло. Левой рукой Ганс держался за спинку, затылком упирался в потолок — открыл влажные зацелованные губы, дышал горчим воздухом. Случайно задел лежащее за креслами барахло, свалил вниз. Мануал по «Понтиак Файербёрд» 1977 года упал Бертольду на лоб. Он тут же вскинулся, недобро скалясь, и зло откинул толстую книженцию куда-то под руль: — Будь аккуратнее, придурок. Выпавшие листы рассыпались по салону. Лицо Бертольда с красной отметиной на лбу выглядело бесценно, немного злобное от сорванного удовольствия. Эффектно. — Тут не дохуя, сука, места, чувак. Ганс в отместку выскользнул из растраханной дырки почти полностью — чтобы потом проткнуть целиком. И сделался мягче. Эти движения, с острых животных рывков перешедшие на плавные и нежные, вызывали в телах обоих что-то потрясающе невообразимое. Бертольд зажмурился, искривив рот в тихом стоне: дрочил по-разному, выворачивая кисть, но неизменно сжимал у основания каждый раз, когда Гансу удавалось проехаться крупной головкой по простате. Это очень странно и очень хорошо, трахаться в тесной бандитской тачке; смотреть за проходящими мимо людьми, и как-нибудь изворачиваться перед случайной любопытной мордой: прогнуться в спине, похлопать влажным членом по животу, облизать соблазнительно губы — и наблюдать затем, как прохожий краснел, спешно скрываясь с глаз. Ганс тоже иногда оглядывался. Но больше сосредоточен на процессе. Затылок от давления уже болел, ноги затекли. — Блять, давай поменяемся, — шёпотом предложил, осознав это в полной мере. И Бертольду сделаться маленьким гораздо легче. Сдвинуться в сторону, пуская Ганса на своё место, липкое от пота, забраться сверху, красиво откинувшись на согнутые ноги. Ганс раскрытыми ладонями провёл от выступающих костей таза до шерсти в подмышках; перемахнул на грудь, задевая твёрдые соски, и за плечи утянул к себе. Они сосались, в открытую облизывая языки друг друга, и горячий член Ганса лежал между ног Бертольда. Тот притёрся ближе и завёл руку за спину — вставил ствол внутрь. Ганс выдохнул в чужой рот. Прикрыл блаженно глаза. Бертольд подвигал бёдрами, примеряясь, упёрся руками по обе стороны от головы Ганса. Он положил ладони на округлые ягодицы и направлял, удерживал в цепком капкане, вдавливая ближе к себе. Так, чтобы яйца ёрзали по жёстким волосам на лобке, и подтекающая головка чертила вязкие точки на крепком животе. — Ты такой охуенный, — шептал в беспамятстве Бертольд. Его волосы липли к мокрому лбу — Ганс убирал руку с бедра и зачёсывал назад. — Никогда б с тебя не слез. Если Райан даже в сексе был лидером, то они с Гансом здесь на равных; Бертольд резко потянулся к губам Ганса, прижался скользким языком и дождался ответа — нет, сейчас не надо о нём думать. Есть только Ганс. И его красивый обрезанный член, выбивающий из лёгких воздух, а из головы — совесть. Его апельсиновый барон Ганс. И ласковый-нежный зверь Райан. И Ларри, ебать его, Конрад, что-то забывший в Лос-Анджелесе. Бертольд кончил жидкой прозрачной спермой на чуть загорелый живот Ганса, и тому стало нереально хорошо от сжавшихся в оргазме мышц. Но он не хотел кончать вот так. Осторожно приподнял Бертольда с себя и сказал: — Погоди-ка. Сейчас. Оставил его отходить, опустошённого, а сам, с ещё стоящим членом, перелез вперёд на пассажирское место. Отодвинул кресло как можно дальше, похлопал себя по бедру. — Отсосать тебе? — самостоятельно догадался Бертольд. В мгновение вязкой жижей сполз Гансу в ноги. — Да. Умоляю. Дважды повторять не надо. Бертольд стянул резинку, кинул её к раскрытому мануалу и заглотил сразу наполовину, жадно работая своим языком. Прижался, ощущая твёрдые вены, выпустил изо рта с мокрым звуком. Ганс смотрел на его пожелтевшие от курева неровные зубы и длинные клыки. Взгляды столкнулись: Бертольд посмотрел в ответ. И совсем слегка поцарапал грязно-розовую головку зубами. Сгладил мягким поцелуем. Обвёл языком. Головой вниз, почти до самого горла. «Кто-то научил его сосать», — пробивалось сквозь ещё кучу мыслей и ощущений. Кто-то, кого Ганс уже давно знал. А ещё Бертольд не брезговал глотать, у него мило подрагивали ресницы, и уставший вид — прекрасен в закатном солнце. Ганс обтёрся салфеткой из бардачка и упал набок; дотянуться до кнопки и опустить второе стекло. Бертольд так и сидел под ногами, ощущая голой задницей скопившийся на коврике песок.

***

— Слушай, может тебе железки на зубы поставить? Райан аккуратно оттянул нижнюю губу большим пальцем. Присмотрелся к скачущему ряду зубов: где-то просто неровно выросли, где-то не на своём месте. Не критично, но эстетически неприятно вообще. И Райан постоянно на эту деталь пялился. Бертольд так же мягко отстранил его руку, взяв за запястье. В своё время отцу было насрать на посещение стоматолога, затем на кривые зубы и установку брекетов; теперь Бертольд вырос и знал, что носить эти штуки очень больно. А боли он боялся до потери сознания. — Не надо. Я боюсь боли. Когда тычут в недостаток, оно сравнимо с иголками под ногти. У Райана, например, под футболкой нарощенный на отличных зарплатах живот и некрасивые жиденькие брови, но Бертольд мирился и не обращал внимания. Бертольд вообще часто ранился о слова. Бертольд любил, когда его любили, а не лишь покровительствовали над ним. После Сакраменто жизнь потеряла свой курс. Стала неправильной и искусственной. Находиться в чистой спальне с кондиционером и хорошим телевизором — значит снова потеряться между. Значит беспечно рассматривать интерьер: лежащий на тумбочке мобильник, перевёрнутые оранжевые пузырьки с колёсами и стакан с плавающей в воде пылью. Засмотреться на экран телевизора, в пустую документалку. Посчитать до трёх. Ровно столько неприятных людей засело в голове. — Я это уже на практике понял, — Райан за его спиной, кажется, сел и закурил. — Ты не расслабляйся, Папа новое дело мутит для наших свиней. Расположенных к себе людей Райан любил. Специально под себя подгибал, чтобы иметь под рукой верного пёсика, а Бертольд плюсом ко всему красивый. И верил ему. И всё остальное, что обычно говорилось про хороших парней. — Какое? — развернувшись, спросил Бертольд и, казалось, заинтересовался. — Банк. Ты же хочешь грабить банки? Бертольд уже ничего не хотел, что касалось грабежа, породистых свиней и жирного маленького старика во главе. Бертольд сомневался так, что готов был прыгнуть в окно под гнётом собственных мыслей. — Вообще, не хочу. Одним из двух заканчивается. Райан грязно засмеялся: — А придётся. И тогда стало по-настоящему страшно. Бертольд покрутил кольцо, как обычно делал, если сильно волновался. Подушечкой пальца провёл по гравировке. Во мраке оно фальшиво блестело отсветами от работающего телевизора. Он оглянулся на курящего Райана за спиной, посмотрел на экран, затем снова на кольцо. Заметался между, спросил у каждой из своих частей: надо ли? — Слушай, Райан, — решился всё-таки обратиться. А почему бы и нет. — Латынь знаешь? В тюрьме Райан много читал. Не то чтобы сильно пригодилось, цензуру в основном проходили книги про добро и всякое такое, не интересное криминальным ублюдкам. — Только самое ходовое. Бертольд снял кольцо и переложил в ладонь Райана: — Чё написано? Он покрутил кольцо под лампой, внимательно рассмотрел почерневшую гравировку. Что-то очень знакомое, вроде бы эпиграф в одной из прочитанных книжек. К таким оставляют сноски и переводят в конце страницы. «Abyssus abyssum invocat» — уместили на узком и небольшом кольце. Очень тонкая работа. — Бездна взывает к бездне, — крутилось на языке и вспомнилось. Он отдал кольцо Бертольду, тот сразу надел его обратно. — Честно, не стал бы такое носить. Бертольд не слишком понял смысл изречения, сонный и уставший. Ясно одно: что-то недоброе. А всё началось со звонка. «Моторола» на тумбочке задребезжала посреди ночи. Никто не звонит ночью с хорошими новостями. Проснулись оба: и Бертольд, и Райан, и последний сразу же убежал из комнаты, прикрыв за собой дверь. Даже если не пытаться вслушиваться, всё понятно заранее по возникшей в доме суете. Бертольд завернулся в одеяло и отсчитывал удары паникующего сердца — в ритме раз-раз-раз. А если они соскочили с тонкого лезвия? А если это полиция? А если — если что-то, что предвещало беду? Ночь тёмная, луна в окно не пробивалась, не играла светом с оранжевыми пузырьками на тумбочке. Райан потом пришёл и очень быстро одевался без всяких объяснений. Сказал, уходя: — Буду утром. И Бертольд уснул только под утро. Не копы. Начальство. Пять и один. Дом Хайнца отдавал цыганщиной. Райан раздвинул висящие в проходе бусы, они гремели за его спиной и наверняка путались, если пытаться пройти через них в каком-либо угаре. Хайнц и сам как цыган. Только волосы у него светло-русые, растрёпанные и рассыпались по плечам без укладки. Цветастый халат кое-как запахнут на голом теле. Райан привык видеть его таким. — Это пиздец, — бросил Хайнц через плечо очень неспокойным голосом. Как впервые влипший во что-то серьёзное подросток. Как шокированный голыми сиськами мормон. Они оказались в его кабинете, тесном и заваленным всякой чушью с других континентов, где Эвальдам уже удалось побывать. Хайнц зажёг одну лишь настольную лампу, из-под стола достал бутылку скотча и два стакана; быстро сдул с них пыль, протёр халатом. Лицо в свете — просто бешеное. — Старик начинает меня вымораживать. Когда кто-то слишком дохуя живёт, всегда происходит подобное, — Хайнц разлил скотч по бокалам, на два пальца. Только начало. — А чего? Ты за этим меня вызвал спирта бахнуть среди ночи? Райан взял предложенный стакан и посмотрел на плавающую пыль. Но Хайнц свою дозу опрокинул на его глазах. — Твой рыжий хрен ему не нравился, — пока что Хайнц говорил очевидные вещи, но, предвидел Райан, дальше — только хуже. — И пляски на костях — только чтобы его грохнуть? Да не поверю в жизни, нахуй! Тут-то и засосало где не надо. Райан, быстро забыв про пыльный стакан, влил в себя обжигающий скотч. Неожиданные догадки больно ударили, словно крепким ботинком по яйцам. Он упёрся о подлокотник кресла, почесал задумчиво бровь: быть такого не может. Какие основания? — Батя хочет списать меня? Да гонишь. Ну нет. Хуйня. — Ты хороший боевик, Райан, но не единственный на всю Калифорнию. Тем более, с зоны за тобой такое дерьмо тянется, что отец больше об этом думает. Бухло продолжило литься. — Вот этот ебанутый, как его там… Беркшир, — дёрганный от стремительно наступающего опьянения, Райан зло вскинулся, и тыкнул указательным пальцем в зелёную обивку стола, — вот эта тварь отшибленная, она по-твоему вписывается? — Отец хочет насрать мне. Лишить меня — моих людей. Умру — и насру вам перед смертью, мрази. Ты знаешь Беркшира? Я, блять, его не знаю. Он не мой парень. И Пьетрен тоже, — голос у Хайнца надорванный и хриплый. Его корчило от возникшей внутри свинобазы несправедливости. — Если бы батя хотел закопать малька, сделал бы это уже давно. Без всяких хитровыебанных планов. Стреляли не в Бертольда. Стреляли в Райана, однако промахнулись в этой мясорубке, и у Райана сорвало башню от злости. Словно лопнула цистерна с паром; он вскочил с места, чуть ли не опрокидывая кресло, и лоб в лоб спросил: — Казино было ловушкой? — Казино было ловушкой. — Не схлопнулась. Хуй ему! Он широко развёл руками, вскидывая брови, открывая злобный взгляд. Нарваться на Райана в таком гневе — значит лишиться жизни. Райан не боялся открывать в себе психопата. Не боялся Хайнца, с ним можно натворить любую хуйню и не сказать Хенрику. Его правая рука и преемник. И старый не мог смириться. Он сумасшедший собственник, дряхлый маразматик и любитель подставить палки в колёса. Хенрику не нравится, что его сын носит длинные волосы, а внук похож на пидора — и работой их тоже нередко недоволен, но это уже другое. «Вот в моё время!..» — любил ворчать он. Время Джона Диллинджера и сухого закона. Тогда Хенрику от силы года три было. — Я не за этим тебя вызвал, — вдруг обрубил Хайнц. Налил ещё скотча, чтобы успокоиться, и до сих пор взвинченный Райан сел на место. — Под нас копали. Долго и упорно. — Да ёб твою, — спирт обжигал глотку, — что за херня за нами тянется? — Пока неизвестно. Тот коп клялся, что нихера не сказал своему начальству, но я сомневаюсь. Поэтому лучше готовься к неприятностям. И поглядывай за Беркширом. — Я его, нахуй, прибью. Прямо там и застрелю. — Райан. — Ты меня почти тридцать лет знаешь. Я это сделаю. Отсижу, но мне не в первый раз, а эта тварь уже в земле закопанная валяться будет. Этим Райан Хайнцу и нравился. Отсидит за их интересы и вернётся обратно, готовый к новому делу. Хенрик Эвальд совершал большую глупость, задумав избавиться от этого человека из-за одной лишь личной неприязни. И Хайнц с папашей в корне не согласен. — Сначала нам надо разобраться с копом. В подвале сидит, места себе не находит. Райан Хьюберт не любил мокруху. Но копов, русских и Беркшира едва ли за людей считал.

***

Райан приехал без предупреждения. Сказал с неприятной усмешкой: — У нас есть небольшой подарочек. И в машине Бертольд чувствовал, будто точно сел к маньяку. Каким же довольным Райан выглядел, как в неизвестном ритме дёргалась его нога; счастливый головорез ехал за жертвой. Свою подручную собачонку ещё не забыл прихватить, но Бертольд нерешительно смотрел на дорогу, не рвущийся что-либо обсуждать. Дорога вела за город. К заброшенной свиноферме. Заброшенная свиноферма скалилась открытыми дырами ворот. Тут очень тихо. И сюда никогда внезапно не нагрянут копы, если не вызывать специально. Просто дыра. Райан провёл Бертольда к дальнему ангару. Там с озабоченной улыбкой сидел в багажнике пикапа Темворс, а за его спиной валялся ком брезента. Или что-то, накрытое брезентом, и в руках сального мексикашки — чьи-то корочки. Бертольд вспотел. Не нужно много думать — сейчас кого-то убьют. — Хайнц обещал подарки, — радостно прозвучал голос Темворса, и он сунул ксиву в руки Райану. — Хайнц сделал подарок! Темворс откинул брезент. И Бертольд знал, как его лицо позеленело от шока, а колени подогнулись. Этого не могло быть. Такого дурацкого совпадения в принципе не могло случиться. — Под прикрытием? — задумчиво спросил Райан. Взгляд под его очками — бешеный. Бертольд не мог этого увидеть, просто понимал. — И на чём спалился? — Ксива, — коротко и просто ответил Темворс. Подцепил рукой верёвку, подтащил тело к краю багажника: — Очень тебе обидно, да-а? Ну ничего, милый, иди к папочке. — Ну, — Райан медленно подошёл к связанному телу, рассмотрел с головы до ног. И улыбнулся, нагибаясь вперёд, — мы не очень любим, когда нас наёбывают, парень. И вы тоже не любите наебалово, правда же? У Бертольда стрелка зашкалила на отметке «пиздец» и готовилась просто пробить стекло. Он запихнул руки в карманы, заставил себя сделать это — тоже подошёл посмотреть, постарался стать частью этой команды. — А в жизни есть такой закон. На грязном полу багажника лежал Лоуренс Конрад. — И перед законом все равны. Лоуренса Конрада связали строительной верёвкой, заклеили рот плотным скотчем, разукрасили лицо заранее — оно заплыло от перенесённых ударов, превратилось в уродливую гематому, но Бертольд узнавал Ларри. И Ларри его узнавал. Зло мычал в липкий скотч, прожигая взглядом. — Я-то в курсе, пацан. Уж поверь мне. И Бертольд сделал это первым — смачно плюнул Ларри в лицо. Честный как легавый, податливый Ларри, выбрал себе самую идиотскую работу. Как там к нему обращались? Младший детектив Конрад? Или что-то уличное, которое ему навязал куратор, чтобы влиться в зачуханные переулки Эл-Эй? — Ненавижу блядских копов, — цедил сквозь зубы Бертольд. И ни капли не сомневался. Темворс и Райан грязно заржали. Выкинули тело на землю, подхватили вдвоём и потащили в свинарник. Бертольд отмерял шаги от пикапа до свинарника. Старый вещий сон. Настолько ли сон — уже как-то терялось среди этих полей, лесов и одинокой фермы. Коп-Ларри был здесь. Разношёрстные свиньи — тоже. А кровь появится чуть позже. Внутри их дожидался Лакомб, Бертольд спустя какое-то время увидел его совсем иным. От него сладко разило чем-то славянским, лягушачья морда с крупным носом, и поросшая русым ёжиком башка как у тех бритых парней в спортивных костюмах. Они слушали русскую попсу и веселились. А старый немец подложил свинью. Может, у них у всех не было мотива пытать молодого детектива Конрада. Но у Бертольда — был. Пришли на бойню. Там стоял заржавевший аппарат, на который подвешивают свиные туши для разделки, и пол отделан битым кафелем со сливом. Бертольд подумал было, что сейчас Ларри вгонят крюк в сухожилия и подвесят вниз головой, но нет. Лакомб хитро связал его щиколотки, подошёл Райан, и вдвоём они повесили Ларри. Он мычал, извиваясь из последних сих, и видел мир перевёрнутым. — Mi casa es tu casa,** — задорно произнёс Темворс на родном языке и заулыбался, шевеля своими подвижными толстыми кистями. Он весь такой был, как на шарнирах, язвительный иммигрант. Райан снял очки, убрал их осторожно в карман куртки. Сел на корточки перед Ларри, широко расставив в стороны колени. Каблуки его сапог поднялись над землёй. — Я не люблю мокруху, парень, — мягко объяснял он, поглаживая Ларри за ухом. — Меньше всего мне нравится убирать кровь. Ты знаешь, как тяжело отстирать засохшую? О, чёрт возьми, ты хорошо знаешь. Взгляд несчастного копа бегал по лицам своих мучителей. Толстый мексиканец с сальной мордой, костолом-скинхэд, Бертольд Шульц. Для последнего имелось точное определение — полное имя. И одна интересная связка, крепкая шёлковая нить между двумя людьми: Шульц и младший из Эвальдов. На них обязательно что-то найдётся, эти имена будут стоять рядом. Ларри тыкал пальцем в небо. Но куратору об этом рассказал — и оказался прав. Бертольд Шульц, неприятное наглое лицо со шрамом, с ними. И перед противной мордой какого-то педика, вроде бы Хайнца Эвальда, говорил, что ничего не знает. А тот раз за разом бил по лицу. Унизительно, крепко. И кричал. — Если не кормить свиней несколько дней, то они сожрут труп. А это знал? Райан говорил мягким тоном психопата-убийцы — теперь Бертольд узнал, что есть позволить стать себе психопатом. Немного, на полшишки; все собравшиеся свиньи, не принадлежавшие к двум другим, открывали эту сторону. Два и четыре. Или пять и один. Ларри немного шатался, подвешенный на бойню. От него воняло грязным телом и мочой. Он будто сгнил заживо; Бертольд держал сжатые кулаки в карманах, рассматривая его. Челюсть сомкнулась крепко: пришёл по мою душу, ёбаный праведник Ларри? Но карты тебе наврали. Это я по твою пришёл. — А свиньи очень больно кусаются, знаешь, — Райан поднялся, рукой упираясь о колено, и продолжил говорить уже нависая сверху. — Папа моего друга разводил свиней, когда я был ребёнком. И голодная свинья укусила меня за ногу. Такая большая жирная свиноматка. Ландрасов он держал, кажется. Из кармана Райан достал нож-бабочку. Раскрыл его одной рукой. — Мне срать, за что ты держался всю эту жизнь. Мы тебя убьём — чтобы ты не держался за нашу. И Бертольд сделал шаг вперёд. Затем резко вскинулся — ударил ботинком по лицу со всей силы, что в нём была. Загремела бойня, висящее тело отлетело в сторону. Ларри качался, орошая кафельный пол каплями крови. Здесь снова стало красно. Это была правая половинка? Левая? Расколотая на две части апельсиновая долька, или же никак не названная трещина? Бертольд не узнавал себя. Ларри пришёл из-за начатого несколько лет назад конфликта. Из-за предательства, унижения, и красавчика Ганса Эвальда со своей рыженькой собачкой на поводке. Он хотел мстить — похожим на тех ублюдков из школы, что любили ходить вразвалочку и общаться жаргоном. Не один Бертольд зацепился за блондина Джонни Кэша. А ещё, пожалуй, полиция всей Калифорнии. И Ларри в её рядах — какой номер был выбит на его жетоне? Но они закопают его заживо. И всё будет хорошо. Корпус гремел от ударов, сыпавшихся на Ларри. Кафель забрызгало красным. Бертольд бил ещё и ещё, вкладывая всю скопившуюся в себе злость, боль и обиду, пока светлая кожа на его ботинках не стала бордовой, а Темворс не оттянул слегка за плечо: — Всё-всё, пацан, он отключился, — и посмотрел на жадно глотающего воздух Бертольда. Даже шарнирному Темворсу стало не по себе. Бертольд ничего не слышал. У него болела голова, и пальцы на руках дрожали очень ощутимо. И Райан действительно знаком со свиньями: вновь присел перед слегка ещё качающимся телом, вогнал клинок своей бабочки сбоку, перерезать артерию. Свинья потом дрыгает ногами, механически пытаясь убежать от опасности. Ларри Конрад даже не двигался. — Пора спать. Может, на тот момент он уже умер. Может, умер ещё в Сакраменто, когда Ганс макал его лицом в парашу. По приезде домой Бертольд добрался до автопарка и арендовал бирюзовый Форд Таурус.

***

За день до ограбления Бертольд позвонил Гансу — его номер наконец-то появился в телефонной книжке — и попросил приехать. Он волновался. И муть из переулков вылезла на большие улицы, преследуя шаг в шаг. Куда бы ни пошёл. Что бы ни делал. Неясного рода паника накрывала своим одеялом. Бертольд больше не хотел видеть Райана. И мексиканца Темворса. И страшного бритого Лакомба. Взрывной характер Ганса немного успокаивал. Как фонарь, с которым в детстве ходишь по тёмным комнатам, когда неожиданно вырубает свет. Никаких чудовищ за занавесками нет — посвети и проверь. Чудовища крылись в нас. Такой гвоздь, на него крепится картина мира. Джеффри Дамеру не шептал монстр из-под кровати, он просто был больным ублюдком; а потом его молодое еблище в очках очень часто крутили по телеку, и Бертольд смотрел эти новости после школы. Он не пытался разобраться в причинно-следственных связях, он сам примером этой зависимости являлся. — Я ездил в Сакраменто, — признался Бертольд. Ганс лежал на животе перед ним и смешно болтал ногами в воздухе. — И как? — перед его лицом стояла банка с мороженым. Он ел, болтал ни о чём, и не знал, что у Бертольда все внутренности переворачиваются, как у бедного мёртвого Ларри. Домик, в котором Бертольд жил с отцом, вновь сдавался. Пустой, мёртвый, совершенно безликий в потоке таких же ничейных жилищ. Нет бордового Цивика у гаража, нет света в окнах. Нет тепла при взгляде на неубранный пожелтевший газон и табличку в земле: «Сдаётся. Позвоните сюда». Бертольд тогда заглушил арендованный Форд, выключил фары, вышел на улицу. Сел на капот и долго курил, пока не докурился до кашля и горечи. А потом ехал в Лос-Анджелес и плакал. Совершенно искренне, как обиженный ребёнок. Он безвозвратно потерял дом. Говорил тому шкету в зеркале, себе-школьнику на фоне болотной плитки: вот, где будет спокойно твоей душе. Куда можешь прийти и поплакаться. Почувствовать себя в безопасности. И это было концом. — Там больше никто не живёт, — резко севшим голосом сказал Бертольд. Он сидел у стены, подогнув ноги, и синий свет от телека освещал сгорбленную фигуру. — То есть, отец переехал. Дом снова сдаётся. — Чего? Реально? — Ага. — Охуеть, — Ганс поднялся, закрыл плошку с мороженым и поставил её на тумбочку. Готовый всегда поддержать, если Бертольд сейчас разрыдается. А он готов разрыдаться. Ганс сел рядом, приобнял участливо за голые плечи. Бертольд не мог признаться в том, что Ларри Конрад из школы вырос и стал копом под прикрытием, посланным достать башку Хенрика Эвальда. И теперь лежал, похороненный в лесополосе рядом со свинобазой. Не мог сказать, что трахался с Райаном, когда почувствовал себя забытым и брошенным. И признаться в самом главном. «В тот день на Таункаре приехал я». Поздно, очень поздно. — Если я завтра умру, ты вспомнишь меня? Ганс тут же шлёпнул Бертольда по губам. Несильно, просто хлопнул кончиками, попросив заткнуться. Пальцы у него пахли мороженым. — Не говори так. — Но мне очень плохо, — Бертольд не заткнулся. Съёжился от холода в тёплых объятиях и ощущал, как неприятно щипало веки подступающими слезами. — Меня жрёт хуёвое предчувствие. И я не могу справиться. — Никто достоверно не знает, что случится завтра, — Ганс вздохнул, точно уставший прожжённый жизнью старик. Он смотрел на заставку новостей. И перебирал нужные слова. — Мы все живём чередой случайностей. И какая подвернётся завтра — одному никому известно. Дай этому случиться, окай? О, кому Ганс это говорил. Бертольд знал по себе. Случайности сложились в один огромный пиздец, нависший над вечно солнечным Лос-Анджелесом. И иногда Бертольд думал, что недостоин самого паршивого надгробия. — Но всё-таки. Ответь, Ганс, — он прижался ближе, и Ганс посмотрел на него. — Вспомнишь? — Вспомню. Придурок ты. Когда-нибудь криминальный мир узнает о Бертольде Шульце. Фартовый он, этот малый.

***

Когда всё снова пошло не так? Когда Бертольд переехал в Сакраменто? Когда подставил Ларри? Когда сказал Гансу: я вор. Когда заорала сигнализация, посыпались блестящими на солнце осколками окна, и на улицу спешили чёрно-белые патрульные машины. Их можно увидеть, выныривающих из переулка, точно из засады. На хорошее ограбление требуется пять минут. Копы сегодня уложились в одну. Прогремели первые выстрелы с их стороны, и Бертольда снова, точно в замедленном кино, тащили за шкирку к выходу. В этот раз он вывернулся из-под руки Райана и продолжил бежать сам, нервно оглядываясь по сторонам. За спиной стреляли. Беркшир. Ёбаный Беркшир начал мясо в русском казино. Ёбаный Беркшир, чей-то чужой человек, не понравился трём давним знакомым. И Райан очень ловко увернулся от его пули, поддав огня из своей пушки. Предупреждение для него и знак для Темворса. Не связывайся со мной, тварь. Я теперь на тебя охочусь — явная граница. Бертольд слабо разбирался в причинно-следственных. Но кое-что догнал, когда залетел в стремительно подкатившийся пикап Темворса на задние сиденья, достал из-за пазухи волыну, прицелился уверенно в безликие тачки с мигалками через окно. Страшно, но рука не дрожала. Страшно, но Райан за его спиной в бешенстве орал Темворсу, куда ехать и как скинуть с себя хвост, а Темворс грязно ругался на испанском. — Дерьмо-дерьмо-дерьмо! — повторял он на родном и вилял по холодной утренней трассе. Саундтрек получше «нахрен всеми забытых песен из восьмидесятых». А в Лос-Анджелесе сегодня солнечно. Если Бертольд выстрелит, то пикап на потолке зальёт красным. Если Райан выстрелит, он уверен, это будет не собственный лоб. Испанская матершина легко вписывалась в кавардак, как и здоровый трак в узкий переулок между какими-то бараками. Копы остались тошнить где-то позади. И Бертольд только тогда стёк бесформенной кучей по спинке, заткнул пистолет за ремень брюк. Он молодец, удержал на прицеле копов и прикрыл старшего; только думал Бертольд вообще не про Райана. — Они, блять, не могли сообразить так быстро, — сорванный голос Райана отзывался пульсирующей болью в висках. — Нас слили как последних мразей! — Блять, кто?! — Мы убили ёбаного копа. Закопали на скотобойне, и ты наивно думаешь, что он нихуяшеньки не знал? — Дерьмо! — плюнул злобно Темворс. Вскинулся, вцепившись в руль толстыми смуглыми пальцами. — А Батя? А Хайнц? А младший этот? Они тоже нихуя не знали? — Да хуй они знали. Хайнц своими руками его расколоть пытался. Они же, эти уёбища с погонами, всё как один честные и неподкупные, когда очень надо. Тьфу, нахуй! На выходе из засранного переулка Темворс замолк и поехал спокойнее. Теперь уже по направлению к свинобазе. — Вообще хуйня, — деловито заключил чуть погодя. Его лоб блестел от пота. И Райан блестел от пота. Его причёска растрепалась, подвиваясь чёрными кудрями. Бешеная псина. — Может, коп знал кого-то из наших. Может, каким-то образом разнюхал, какой банк мы собираемся ограбить в этот раз, — Райан не побоялся произнести это вслух: — А может, Батя нас закладывает. Бертольд притворился пришибленным и вжался в угол двери. На него и не обращали внимания, он умел сливаться с окружением и ничем себя не выдавать. Тайна рисковала выбраться наружу. Распирала, словно за ночь чёрная муть собралась в одну кучу и вселилась в его тряпочное тело. — Типун тебе на язык! — Я знаю, что говорю, ебло ослиное, — Райан вылез вперёд, почти что крича Темворсу в ухо, и Бертольд мог наблюдать, как смешно он округляет глаза в ужасе. — Беркшир охотится на меня. По наставлению Хенрика. И на тебя. И на Лакомба. Мы не его люди, блять. — Я тогда не забрал его у казино. Только Лакомба и Пьетрена. Райан обессилено откинулся назад. Пейзаж за окном сменился на просёлок. — Ёбаный в рот, — устало выдохнул он. Бертольд выпал из мира. Пустота сожрала его, вытеснив всё остальное. А пикап трясся на колдобинах, подскакивал неприятно (отдаётся в прижатое к двери плечо), и солнце сегодня яркое-яркое. На свинобазе ещё никого не было, когда они втроём приехали к ангару, и там Бертольд устало сел на оставленную кем-то табуретку. Райан измерял шагами помещение, расхаживая туда-обратно меж пустыми клетками, нервно хлопал карманы в поисках сигарет. Бертольд, заметив это, осмелился скромно предложить: — У меня есть курево. Скрыть волнение в голосе не вышло. Курево здесь никому не помешает. Даже бабские ментоловые. Райан деловито покосился на пачку, но вытянул сигарету резко и прикурил — тоже, смазав порывом огонёк зажигалки. — Ну и говно, — скривился, сделав затяжку. Темворс за его спиной уселся на забор. Райан развернулся и обратился к нему: — Где Эвальд? — Если б я знал, — развёл руками Темворс, — то был бы самым счастливым человеком на земле! Из шести приехало трое. Психопат-Беркшир остался в центре со своим блядским автоматом, Лакомб затерялся в толпе, а Пьетрена, кажется, можно поминать — старик на входе наверняка окочурился, нашпигованный пулями, и неизвестно чьими. Бертольд до последнего не хотел думать о самом плохом. На полу фермы с лучших времён осталось сено; он ковырял его носом ботинка, перекидывая по разные стороны, и стебельки непредвиденно сложились по пять и один. Совпадение, получается, но Бертольд почему-то тут же раскидал всё в стороны. — Дай покурить, рыжий, — нервный до ужаса Темворс соскочил с клетки и быстрым шагом направился к Бертольду. Обернулся на Райана: — Так ты думаешь, что нас слил кто-то из наших? Бертольд тоже дал ему сигарету. И закурил сам. Кличку Дюрок не хотел применять никто. — Яйца ставлю на Беркшира, — уверенно ответил Райан. Жестокость в нём проснулась до конца. — Ты его знал? — Нет. — Я тоже. Даже Хайнц хуёво его знает. Хенрик решил ничего не оставлять сыну, поэтому происходит… Хуйня! — О, господь милостивый, — вздыхал Темворс, покачиваясь туда-сюда на негнущихся ногах. — Лучше бы на стройке, блять, работал! Бертольд кинул окурок на землю. Всё, что сейчас оставалось, это ждать кого-нибудь из Эвальдов. Когда всё завертелось — Райан уже успел отодрать кормушку и перевернуть её, состроив импровизированную лавку. Дверь в воротах ангара порывисто хлопнула, и появился Ганс. Он говорил по телефону на повышенных тонах, протирал ладонью потный лоб и сильно, сильно нервничал. Бертольд выучил: Ганс нервный — не трогай его. Ганс на взводе; взводе хорошей охотничьей двустволки, а смотрит так, что по одному взгляду понятно: вот сейчас не суйся. — Где твой дед? — озверевший Райан вскочил с перевёрнутой кормушки и поравнялся с Гансом. Они были почти одного роста. — Где, сука, они? — Да я почём знаю? — он скинул звонок и всплеснул руками, в правой сжимая мобильник. — Едут где-то. Едут. Ждите. Воздух в заброшенном свинарнике спёкся. Бертольд смотрел на Ганса — и понимал, что тот совершенно на себя не похож. С побритой башкой, в пёстром спортивном костюме и белых кроссовках — это не его ковбой Джон Уэйн. Это бандит Ганс Эвальд, прихвостень своего деда на работе. Готовый разнести его подопечных, пока громила Райан налегал на него и имел кучу претензий. Ганс держал дистанцию между ними. У Райана развязался галстук. — Это все? Где ещё трое? — спрашивал лоб в лоб младший Эвальд, это вызывало у Райана ещё больший всплеск агрессии. — Надеюсь, что в гробу. Выкинуть меня решили, черти? Молочный щенок двух Эвальдов вряд ли знал про все конфликты. Мотался туда-сюда по просьбам, ручная собачка, и не подозревал, как дражайший дедушка старательно выживал одного из лучших подручных боевиков. Чтобы не досталось Хайнцу. И затем — вот этой хитрой молодой роже. А может (скорее всего), это просто личные претензии. Хенрик имел право. Но Райан ссал на все его недовольства, пока хорошо выполнял свою работу. — Ты мне не язви, дядя Хью, — взъелся колко Ганс. — Я всё ещё выше тебя по иерархии. — Да хуй я клал на тебя, педик ебаный! — выпал в ответ Райан, накинулся вперёд, замахиваясь крепким кулаком. И он бы точно вдарил Гансу по лицу, если бы Темворс не вклинился в крохотное пространство между ними, как у него обычно получалось, и не раскинул их в стороны: — Я тут с этим рыжим, один, что ли, спокоен? Но Темворс кричал; его акцент отлетал эхом от стен ангара, и спокойствием оно не пахло. Все разом обратили внимание на Бертольда. Бертольд продолжал молчать. Райан пометался в приступе. Лицо его покраснело от жары или злости, а грудь вздымалась под рубашкой очень заметно. Он стремительно ушёл, оглушающе хлопнув дверью в воротах. Ганс шумно выдохнул (Бертольд услышал это краем уха), затем поманил к себе пальцем: — Подойди, — и порывался назвать по имени, но Темворс за его спиной подозрительно затих. Вот тварь. Вот они всё твари, думалось сейчас Гансу, и он наблюдал, как тяжело передвигается ватный Бертольд. Бертольд встал перед, почти уткнулся носом в сине-зелёную ветровку. — Что произошло? — обратился Ганс к нему, но и к Темворсу тоже; бросил взгляд из-за рыжей растрёпанной головы. — Я, блять, нихрена не понял. — Беркшир, — Бертольд проглотил горькую слюну, — как и в казино, стрелял по всем подряд. — Да какой, в пизду, Беркшир! — Темворс хлопнул себя по бёдрам, быстренько подошёл к воркующим голубкам и втолковывал свою правду: — Там были копы. Очень дохуя копов. Очень дохуя, неизвестно откуда взявшихся, копов! У Ганса чёрные красивые брови поползли совсем некрасиво вверх, затем вниз, сходясь на переносице. Он сжал губы в одну тонкую полоску. Бертольд говорил о том, что волновало его. Темворса, попрыгунчика на тележке, волновал один лишь хвост из полицейских. Всё не так с Беркширом. И причиной, по которой тот так хочет завалить Райана. И с Ларри Конрадом тоже не всё окай; Бертольду кажется, что он вот-вот окончательно расколется на две части. — Хуёво, — заключил Ганс и достал телефон из кармана. — Просто пиздец. Он быстро развернулся, ничего более не объясняя, и большим пальцем попутно набирал чей-то номер. В спину Темворс бросил презрительно: — Ты, блять, очень логичен, mi amigo. Это пиздец. — И тебе тоже пизды вломить могу, — плюнул Ганс на пороге. — Уёбки. Хлопнул дверью, так же сильно и громко, как Райан, затем Бертольд услышал уезжающую машину: Понтиак с пробуксовкой проехался колёсами по грунту. Темворс ещё немного повозмущался себе под нос отборной испанской матершиной, а Бертольд снова сел на табуретку. Он задремал или потерял сознание. А проснулся когда затекла жопа. Темворс, сидящий на перевёрнутой кормушке, собирал сено и сплетал палочки в венок. Бертольд его не интересовал. Бертольда не интересовал Темворс; он встал и несмело вышел на улицу. День солнечный. И Райан, сидящий в багажнике пикапа, взмокший. Тигром выслеживает добычу — Беркшира или Эвальдов — пистолет, лежащий рядом, говорит это совершенно искренне. — Этот пидор тебе что-нибудь говорил? — заметив стоящего поодаль Бертольда, Райан к нему повернулся и сказал громко, чтобы оскорбление Ганса услышал ещё и Темворс, оставшийся в свинарнике. Под «пидором» Бертольд, конечно, безошибочно угадал обращение к Гансу. Хуже только то, что пидоры они все. И подходить к Райану ближе — уже не так приятно. — Да нет. Спросил, чё случилось. Бертольд нелепо залез в багажник. Устроился рядом с Райаном, сгорбившись. На свежем воздухе дышалось легче. — А Мэнни как? — Кто? — Мануэль. Темворс. Конечно, они знали друг друга, догадка подтвердилась. А после проваленного второй раз дела все наставления Хенрика стёрлись, или Райану в принципе посрать на них. Райану на всё в этой жизни срать, сейчас уже казалось. — Сидит, — пожал плечами Бертольд, — сено ковыряет. — Я их знаю, — продолжил рассказывать Райан. Взгляд его направлен на поле за забором. — Лакомб, Слава, парень вообще отличный. Одолжил мне русскую попсятину. А я не отдал. От Лакомба всегда тянуло чем-то славянским. Под эту кассету Бертольд крутил жопой. — А Беркшир — хуй знает кто. Хенрик привёл со своей стороны. — А Пьетрен? — Его новый дознаватель. Этого ублюдка и так все ненавидят. Свиньи обрели имена. От подобного едва ли легче. Ожидание тянулось мучительно, схороненная внутри тайна просилась наружу — открыться перед компанией этих свиней, признаться: это я принёс несчастье. От меня горящий фитиль, я сделаю финальный взрыв. Бертольд мучился. Бертольд разглядел на дороге старый синий Форд, ненадолго отвлекающий от мыслей, Райан напрягся вместе с ним. Улыбнулся, точно заговорщик: — Хочешь пострелять, Дюрок? Если выстрелит Бертольд — заднее стекло пикапа забрызгает красным. Если выстрелит Райан — ошмётки мозгов разлетятся по багажнику и попадут на ангар мелкими брызгами. Райан слез с багажника, взял лежащий рядом пистолет, достал второй из-за пазухи, посмаковал тяжесть в руках. Солнце на его некогда зализанных волосах играло коричневым отливом. Бертольд понял, что он хочет сделать. Устроить кроваво-красный закат над солнечным Лос-Анджелесом. — Это ваш конфликт. За рулём сидел Беркшир — и Райан расстрелял его с двух рук, совершенно хладнокровно, не дрогнув ни одним мускулом. Только выстрелы звучали на территории заброшенной свинофермы, только Бертольд сиротливо наблюдал за тем, как рассыпалось лобовое стекло Форда на мелкие осколки, прошивало пулями обивку на сиденье и Беркшир — мужик с неприятным лицом — дёргался эпилептиком от каждой пробившей его тело пули. Темворс выбежал на выстрелы и что-то верещал на испанском. В его глазах машина Беркшира стояла, изрезанная насквозь пулями, и сам он истекал кровью, башкой упав на руль. Как минимум один труп у них был. Как минимум один повод злиться для Хенрика. И Бертольд не хотел посмотреть поближе. Даже просто встать, закурить или закричать от страха, показывать себя прирождённому маньяку Райану. Это ваш конфликт, парни. И вы его завершили. Ценой чего? Правды? Бутылки рассыпались так же трагично, орошая землю зелёными осколками. Свинобаза горела красным. Тот, кто желает знать, где сидит фазан, всегда его находит. Райан разгадал загадку от начальства. Такой прозаичной она была. — Ты, блять, что творишь?! — Темворс широко шагал к Райану, вскидывал руки и страшно кричал. — Ты совсем ебанутый? Я один тут, что ли, профессионал?! — Это Беркшир, — совершенно спокойно ответил Райан, будто только что не устроил собственноручно особо жестокое убийство. — Или ты был за Беркшира? Он убрал пистолеты обратно, за пазуху. Темворс беззвучно шевелил губами, как рыба, и плюнул с крепкой обидой в конце: — Ну вас нахуй! Все психопаты. Вы все чёртовы психопаты! Я ухожу! Я больше не с вами — так и скажу Эвальду! Та пуля не для Бертольда. Для Райана, против которого на самом деле строился весь заговор Хенрика. Против которого можно выдвинуть веские основания. Против его личности, поведения и стиля жизни. Против вкуса на молодых воров. Против размеренной жизни маньяка в хорошем коттедже. Против всех. Бертольд чувствовал, будто его повесили. Он уже не помнил, как заставил себя проблеваться в кустах и вернуться в ангар. Хенрик и Хайнц приехали. Ганс был с ними, в обыкновении рассказывал и показывал. От свинобазы остались только трое: Ландрас, Дюрок и Темворс. Беркшир истекал кровью в машине. Пьетрен лежал в луже собственной крови у банка. Лакомб, кажется, бежал. А Хенрик готов их убить. С двух рук. Дверь ангара распахнулась: свита вошла с вожаком, удивительно подвижным на разыгравшихся нервах. Темворс прятался в глубине, прислушиваясь к их действиям. Райан в это время сидел на клетке. Слез и подошёл ближе медленным шагом маньяка, лицом к лицу, как подобает на серьёзных разговорах. За спиной Хенрика Хайнц. За спиной Хайнца Ганс. А Райан — один перед этим лживым миром. — Это что, мать вашу, за цирк? Какого хера?! — Хенрик орал в гневе, распахнул глаза и, казалось, трясся, как собака. — Кто-то очень нехороший нас подставил, — таким же тоном Райан говорил, когда убивал Ларри Конрада. — Там были копы. И кто-то очень нехороший пытался меня убить. А Хенрик лучше всех знал досье Райана Хьюберта, подпорченное последней ходкой. Хотел бы озвучить лично, прибить в одиночку, задушить своей ладонью. Пояснить, что значит честь для мужчины, состоящего в его блядской банде, сколоченной в без того занятом Эл-Эй. Но Хенрик Эвальд — шулер. У него есть рычаг, которым можно сдвинуть любую глыбу — и Райана — в том числе. — Я тебе говорил, что Дюрку нельзя доверять, — Хенрик проигнорировал последние слова, зацепившись за то, что можно было зацепиться. В этом заключался план. — Он нас и заложил. Щёлкнул пистолет в свинарнике. Злобная морда Хенрика Эвальда повернулась в сторону сидящего на одинокой табуретке Бертольда. Оружие направлено на него. И Бертольду в этот момент словно тумблер на башке переключили, а свинобаза расплылась под ногами. Если играть — то играть по-честному. Не направлять пистолеты на людей, делить поровну до цента, хранить тайны и не только. Дюрок — такая же свинья. С такими же целями и оружием за пазухой. Звено в цепи, без которого она уже станет негодной. Он жил сейчас только по инерции. Он дышал чистым свинцом. Он достал пистолет, вскакивая с табуретки, направил его на башку старика в ответ, и сказал: — Я был готов представлять ваши интересы. У малого прорезался голос. Что-то внутри Бертольда лопнуло, он стал бесстрашным, тьма расстелилась по полу свинобазы, земля провалилась вниз, к орущим свиньям. Кому страшно умирать, когда не знаешь себя, ни одну из своих частей, и просто застрял посередине? Когда подставляешь ради выгоды. Когда не знаешь настоящую любовь, а лишь попадаешься на чужие удочки. Когда всё пошло не так. И Райан направил пистолет на Хенрика: — Убьёшь моего напарника — сдохнешь сам. Одного я уже убил. Второй валяется в морге при полиции. А чем ты хуже, старикан? Райан любил хороших парней. Райан не очень любил русских, их музыку и когда к нему имели претензии. Райан плохо вёл себя в тюрьме. А анамнез и колёса на тумбочке у кровати — совсем пугающие. Дороже всего Гансу семья. Не идеальная, нередко строгая в сводах правил, но эти два мужика воспитали его в умелого и резвого Ганса Эвальда. И Райан, воспитанный когда-то Хенриком, пошёл против своего почти что отца. Прибрал к себе Бертольда. Не смог защитить в казино, использовал как живой щит и прикрытие от мыслей старого маразматика. Его Бертольда, любимого человека, с которым он готовился слетать в Техас. Пистолет Ганса смотрел точно в лицо Райана: — Ты мне никогда не нравился. А Хайнц хотел выстрелить в сына. Человека, сломавшего ему в молодости жизнь, любителя кутить, трахаться со всеми подряд и долбить замечательный кокс. Незаинтересованного в крупных делах молодняка, отпрыска давно забытой женщины, смертника-камикадзе. Хенрик хотел видеть его в деле. Хайнц хотел быть одним единственным. — Не смей направлять свою сраную пушку на мою семью. Свиньи вышли пировать. Ганс всецело за Бертольда, надеялся он. Как за старого кореша; горькую, словно оружейная смазка, любовь. Человека, которому предложил съездить в родной Корпус-Кристи. Когда будет время. Когда всё закончится. Полюбоваться на набережную, пройтись по узким улочкам. Всполошить сентиментальность в сердце и показать — что значит дом. Там он рыбачил на катере с отцом, мелкий спиногрыз, и лез к его большому другу на колени. Там всё было хорошо. Корпус-Кристи, край Техаса, — самое дорогое, что было у Ганса. И он приглашал Бертольда в этот мир. И сейчас дуло его пистолета направлено Райану в лоб. Райан любил Бертольда. Или делал вид. Но забрал под крыло, когда Лос-Анджелес покрылся горькой чернотой перед прекрасным солнечным днём. Он пытал несчастного Лоуренса Конрада на заброшенной свиноферме. А Лоуренс Конрад оказался умным копом. Связка: где Ганс, там и Бертольд. Где Бертольд, там и Ганс. Они прикипели друг к другу насмерть. Ещё в школе. Бертольд подставил несчастного Ларри ради дружбы с Гансом. Ларри вырос в злого копа — и пришёл по их душу после своей блядской смерти. Бездна взывает к бездне — abyssus abyssum invocat — выбитая цитата на кольце. Кого ты подставил больше, Бертольд Шульц? Себя — или дорогих людей. Сознайся, скажи правду. Солги, как всегда умел. Я не хочу всего этого, Ганс. Я хочу домой. В этом есть честь, мужество, смелость — то, что хотел бы увидеть Райан, и безграничная, наполненная стеклом разбитых изумрудов, любовь — к Гансу. Это он, Бертольд Майкл Шульц, запустил. Солнечный свет всегда беспощаден к тому, чего ты не хочешь видеть. А сегодня — Калифорния горела. И Бертольд стиснул зубы до боли в челюсти. Под прицелом, под ядовитыми взглядами, записанный в историю, которая вот-вот свершится: — Я знаю, кто был крысой. Этой крысой был я.