Свинобаза

Визиты Ганса сменились визитами Хью. Большой пёс держал щенка на коротком поводке. Чтобы не соскочил в последний момент, не удивил в день икс неприятным «я передумал». «Прыгай в мою Шелби, прокатимся до Dollar Tree», — однажды пошутил Хью. И Бертольду эта фраза так въелась в сердце, что он мог бы описать ею свою жизнь. Он прыгал не в Шелби, а в катафалк-Таункар, и катались просто по Эл-Эй, живописному в шумных улицах. Роскошные автомобили на дорогах, гудящие потоки туристов, девочки в бикини, фотки, кино, бухло у забегаловок льётся рекой! Бертольд лыбился в открытое окно, подставлял лицо горячему солнцу, смеялся и был необъяснимо счастлив. Привет, Даунтаун. Привет, Эл-Эй. Теперь я часть этой тусовки. — Покажи мне Малибу, — просил Бертольд, разваливаясь на нагретом сидении. — Я хочу увидеть чью-нибудь голливудскую рожу. Хью бы всё в этом мире показал очаровательному парню с лисьей мордой. Когда Ганс обрисовывал его досье по пути в Даунтаун, и представить было невозможно, что матёрым безбашенным ублюдком окажется парнишка лет двадцати, совсем ещё живой, пугливый, падкий на деньги и сильную руку рядом. Но Хью зацепился за историю про картошку из Wendy’s. Бился за него перед Папой. Дал понять — моя собственность. Отвечу за него, если подведёт. И Хенрик согласился с тяжёлым сожалением. Русские насрали старому немцу. Решать нет времени. — Ну да. Тебя там будет ждать Джей-Ло, покажет сиськи и распишется на заднице, — съязвил в ответ Хью, но решение принял твёрдо: съездим в Малибу. Пожрать и понюхать океан. — Мне не нравится Джей-Ло, — вскинул руки Бертольд. — Не люблю современное кино. — Сопляк. Бертольду нравилась классика шестидесятых, подъём комиксной культуры. Да и женская грудь, по праву, не очень-то его привлекала. Но в кругу настоящих мужиков, конечно, о таком лучше не зарекаться. Дорога вдоль южного побережья тянулась длинной кишкой и открывала нереальный вид на голубой океан, белые пески и раскинувшие листья высокие пальмы. Чайки кружили над машиной, краска на капоте чёрного Линкольна отливала тысячей мелких блёсток, а по радио шла передача с последними хитами этого года. Бертольд не отлипал от окна. Раскрыл глаза, точно ребёнок, и смотрел на тёплый океан, ранее ещё не виданный вживую. Ганс был прав — в Сакраменто очень тухло. Если бы Бертольд до сих пор вёл личный дневник, то обязательно упомнил бы Малибу. Здесь пахло свободой и деньгами. А Хью бы проехался здесь на малышке Z3, но посчитал безрассудным палить личное авто малознакомому человеку. Полностью открыл окно со своей стороны, впуская в салон морской воздух, и выставил руку наружу. Таункар из автопарка Эвальдов тоже ему нравился. — Мы поедем на пляж, Хью? — Бертольд отлип от окна, но только чтобы обратиться к Хью с вопросом. Эл-Эй для Хью — золотая жила. Этот яркий город он знал лучше самого себя, заученных фраз тюремщиков и матушкиного рецепта печёного мяса. Как мать, кстати, в Эл-Эй никто не умел готовить. Это Хью тоже знал, хранив бережно внутри вкус того самого «фирменного блюда мамы». Линкольн въехал на парковку у пляжа, чистого и немноголюдного, непременно привлёк взгляд охранника: звезда пожаловала? Или просто дядя-толстосум? На самом деле — лишь случайные воры, и никому лучше об этом не знать. Бертольд резво выпрыгнул из машины навстречу жаре, пока Хью возился с парковочным талоном и своими вещами. Надел тёмные очки и раскинул руки в стороны, вытянулся ближе к солнцу — счастливая собачонка, радовалась совсем нелепо. Хью за спиной хлопнул дверью. Бертольд обернулся; веснушек на его лице, казалось, прибавлялось с каждым днём. Они пошли вдоль по набережной. — Знаю тут неподалёку хорошую жральню, — рассказывал Хью. Бертольд на его глазах снял рубашку и остался в майке. Худые плечи также усыпаны веснушками. Интересно. — Ценник хороший. Жрачка вкусная. И подкинуть чего из-под прилавка могут. «Из-под прилавка» — это Бертольд не в настроении. Изредка покупал и перепродавал за дорого — бывало, но чтобы самому — как-то не хотелось. Есть что-то полегче белого порошочка, излюбленного местными звёздами, а цена кусалась, и Хью едва ли станет платить за голодранца. — Я не собираюсь сегодня нюхать. — Ну, а я не курю за рулём. Так, к слову. Тебе полезно знать то, о чём дешёвый мир не подозревает. Ясен хуй — полезно. Но внутреннего ребёнка Бертольда не интересовали взрослые штучки. Морской воздух опьянял лучше любого наркотика — разве Хью на это всё равно? Или он вырос в Эл-Эй, в богатой семье, а потом пошёл воровать по принципу «просто догнаться»? Или приехал сюда вообще с другого штата. Многое хотелось узнать; предостерегал голос Хенрика, оставшийся в голове Бертольда с собрания на свинобазе. Никаких разговоров о жизни. Только о работе или сиськах с экрана — если совсем скучно стало. Бертольд снял обувь и опустил босые ступни в белый песок. Он не мог поверить, что чувствовал так много эмоций от, казалось, банальных вещей. Не надо думать о мокрухе. Русских в казино, расстрелянных на поле бутылках, морде Лакомба, нечитаемой в своей скрытой злобе. Хью спустился с набережной и любовался юным напарником. Как подставлял плечи солнцу, смешно щурился под стёклами очков и убегал от прибоя. Был бы с собой фотик — сделал бы эти фотки. Он бы хотел эти фотки. Океан унесёт всю дурь под воду. К вечеру Бертольда подбрасывали до хаты. Он возвращался домой, раздевался, брал апельсин из ящика — ящик перенёс в комнату, поставил на стул, на котором до сих пор висела рубашка Ганса. И ел под кислую передачу с телека. Радость сменялась грустью. С утра наоборот: грусть на радость. Так по кругу, ебучее колесо Сансары. Неделя не хотела заканчиваться, всё тянулась как «Друзья» на NBC. Бертольд без интереса наблюдал за этим сериалом; больше на фон, разгрузить голову. Пососать апельсиновые дольки, размыслить о насущном. Хью внимания уделял куда больше, чем Ганс, думал Бертольд. Они не всегда находили темы для разговоров, да и смотрелись как отец с сыном — не наставник и протеже. Но рядом с ним хорошо и спокойно, и Бертольд ловил себя на неприятной мысли, что ему подобного более чем достаточно, чтобы довериться на все сто процентов, словно наивному дураку. Хью заинтересован в его карьере. Ганс — не особо. Приоткрыл эту дверь, а дальше как-нибудь сам. Может, вспомню о тебе, когда в очередной раз хер зачешется. Бертольд заметил, что бездумно ломал апельсиновые дольки на две половинки. Они рассыпались сочной мякотью на изломе. В одном он уверен: Хью снова приедет завтра. Будем стрелять, где-нибудь жрать и посмотрим на очень красивые места. Много интересных мест он знал. Весь Чайнатаун, полный своеобразной азиатской культуры: маленьких, тесных до ужаса пёстрых магазинчиков с иероглифами, китайцев, туристов с ними вперемешку, запахов восточной кухни. Но Бертольд смотрел на азиатскую суету и тянулся к пляжу в Малибу — вновь и вновь. Две половинки. Два огня. Красавчик Ганс и громила Хью. «Узнать бы его имя», — Бертольд закинул в рот ту половинку, что сжимал пальцами правой руки. «Увидеть бы как-нибудь Ганса», — и заел левой. Если бы Хью не тащил за собой тюремный душман — женщины бы вешались кучей. У него выразительная внешность какого-нибудь плохого парня из кино. Типичный американец, влюбляющий в себя с первого взгляда: у меня зализанные в причёску чёрные волосы, голубые глаза и очень милый взгляд из-под бровей. Я такой мощный, что могу выносить быдло на улицах пачками. Я ношу золотые часы, я очень богат, красив и обходителен. Только я сидел несколько раз и не работаю по графику пять-два. Плавающий, понимаешь, график. Когда мой Папа захочет. Да и вообще — иди-ка ты подальше. С двух рук зашибить могу. Угадай с какой. Нахуй апельсины. Бертольд поднял с пола джинсы и достал сигареты. Вытянул из-под кровати банку с окурками. Поставил себе на живот, смотрел мимо, стараясь въехать в происходящее на экране. И вспоминал рекомендацию приглашённых в школу пожарных Сакраменто, что курить в кровати так себе идея. Хью, наверное, тоже срал на рекомендации федералов. В прямом смысле, сидя за решёткой. Этой ночью трудно решить, кого представлять рядом с собой в кровати. Медленнее всего тянулся понедельник. Вязким дёгтем. Той чернотой, осевшей внутри. Бертольд надел костюм с выпускного. Стряхнул пыль с плеч, поправил галстук, проверил карманы — не завалялось ли чего с тех лет. Он выглядел как школьник. До сих пор. Смешно и нелепо; не вписывался в кучу амбалов, самый заметный из них, мелкий и худой. В этой толпе разношёрстных пород дюрки, яркие рыжие свиньи, выделялись пуще других. И Хенрик намекнул на это. Я тебя, шкет, уберу. Не скажу Хью, но обязательно пущу на мясо. Сделаю так, чтобы ты сам попал в мясорубку. Кольцо на среднем пальце так и сияло неизвестной латинской пословицей. Прошло с ним ограбление ломбарда, переезд в Эл-Эй и принятие на свинобазу. Бертольд поцеловал его перед зеркалом, расчесался и вышел из квартиры. Хью спокоен. Слушал музыку, покачивал головой в такт. Бертольд сел в его машину, застал водителя со здоровенным стаканом из Wendy’s. Посмотрел на губы, сомкнувшиеся вокруг трубочки. — Будешь? — предложил вместо приветствия. — Я ещё картошки купил. Бертольду показалось — или ему подмигнули? В подстаканнике лежала средняя картошка в упаковке с улыбающейся девочкой. У Хью всегда всё хорошо. О чём бы ему беспокоиться? Не первый раз. И не последний уж точно. — Давай. Это был апельсиновый сок. Кислота осталась во рту до самого момента «икс» — апельсиновая, рыжая как закат, веснушки на морде, поросята дюрков.

***

У русских развалилась страна. Они были злыми, как ебучие шершни. И в это гнездо не следовало соваться. Внутри русская музыка играла громко. Торжественно, задорно, весело. Проигрыш на пианино — и вкрадчивый женский голос звучал на всё казино. «Мне надоело петь про эту заграницу!..» Бертольд чувствовал себя зомби; бежал за широкой фигурой Хью — Ландраса — а он наперёд знал эту историю. Красный свет падал на чёрный пиджак. За спиной Лакомб с Беркширом начали палить по стеклянным вставкам дверей. Лопалось оглушительно стекло. Как бутылочное. Как чья-то бритая башка. Рассыпалось изумрудными осколками, а народ начинал медленно соображать. В фильмах грабители кричат: «Всем лечь на пол! Это ограбление!». И массовка послушно ложится на пол. Закрывает ручками головку и терпеливо ждёт копов. В реальности орали отборным матом, надрывая глотки до противного першения. Звуки смешивались в один адский крик: визжали молодые подружки богатых жиробасов; жиробасы орали такими же отборными матюками, обещая грохнуть каждого из этих клоунов, крутилась русская попса на фоне. Хью направил чистенький «Смит-Вессон» на голову паренька в костюмчике у игрального стола. Бертольд подошёл с другой стороны — тоже с волыной. Вцепился в неё намертво. «Представь бутылку. Не чью-то мордочку», — успокаивал себя попутно, а пот впитывался в рубашку. Когда всё пошло не так. Когда всё пошло не так — тогда началась настоящая пальба, не сравнимая с простреленными дверьми. Старожилы казино ожидаемо сдаваться без боя вовсе не были намерены — и начали огонь первыми, превратив ограбление в кровавый замес раньше намеченного плана. Гораздо раньше. Четыре свиньи договорились между собой: успеваем забрать деньги, только потом начинаем дискотеку. Но дискотека уже началась, и без них. Русские сейчас в состоянии перманентной готовности. И — ох — лучше бы никто сюда не лез. Не Пьетрен нужен Хенрику на случай, если всё пойдёт не по плану, понимал Бертольд в момент, когда левая рука стала очень лёгкой, а песня на фоне — с куплета вязко перетекла на припев. Хью сообразил раньше. Дал ребятам знак, шмальнул вверх в этом кавардаке — делаем ноги. Дело хуйня. Схватил Бертольда за шкирку, змеёй уползая от озверевших русских и Беркшира, с военным хладнокровием расстреливающего всё живое в казино. Успел опознать в месиве свиней и русских своего бритого Лакомба в костюме, дёрнуть за рукав. Тогда до Бертольда всё дошло. Тогда он верил, что сорвал голос. Рыжий цыплёнок Райана Хьюберта, ближайшего к Семье человека, человека, с чьим мнением считался сам Хенрик Эвальд, — попал под пулю. Глупый, ничего ещё не знающий, не понял, какой пиздец закрутился — не успел сообразить. Неизвестно ещё, чей огонь задел — своих или чужих — но Бертольд заверещал от боли в общей панике, и продолжил верещать тогда, когда Райан волочил его за шиворот на выход и буквально закинул в машину, ненамеренно приложив головой об торпеду. — Блять, извини, пацан! — Райан паниковал не меньше, чуть не заглох и тронулся с таким визгом, каким мог бы разбудить целый район. — Всё окай будет, ты только веди себя тише! Бертольд замычал, корчась от боли, и схватился за левое плечо. Рука мгновенно испачкалась красным — кровь, много крови. Он хотел ответить очень грубо: какое, нахер, тише? И тут же прикусил губу, потому что знал, как будет кричать, и как быстро жар от простреленного плеча перетекал вниз, к животу, скручивая в узел пустой желудок. Бертольд совсем не переносил боль и кровь. Мотало из стороны в сторону, мутило до скользкой тошноты в горле, а ноги внизу елозили по резиновому коврику, сбивая его в угол. Как будто не он. Как будто не с ним. Райан так и гнал на пятой скорости. Вслед летели протяжные злобные гудки. Хенрик Эвальд мог обосраться и обозлиться на весь мир — на подставной тачке укатил Ландрас с раненым Дюрком, а остальные свиньи набились в трак мексикашки Темворса. Неизвестно, в полном ли составе. Неизвестно, с деньгами ли. У старика Хенрика прихватит сердце. Он хотел стрясти долг с процентами, но получил кровавую русскую баню. — Я сдохну, — голос Бертольда содрогался от рыданий. Слёзы чертили мокрые дорожки по щекам. — Я, нахуй, сдохну! Он всхлипнул, ударился головой об окно и сполз вниз, лбом упираясь в торпеду. Испариной прошибало всё тело сразу. Матёрый дядя Хью обычно не испытывал жалости в той мере, которую можно назвать душераздирающей. Но раненый в плечо парень, даже не доросший до тупого американского совершеннолетия, вызывал именно эту жрущую жалость — не у дядюшки Хью, но у Райана. Райан помнил кухню мамы, её тушёное мясо и цветник на заднем дворе их домика в Мадисоне. Райан понимал пацана, который корчился на пассажирском, истекая кровью, и боялся за плёвое ранение так, будто пробили лёгкие насквозь. — Кто сказал, что ты сдохнешь? — Райан положил руку на спину Бертольда, слегка потряс его, не отвлекаясь от дороги. Он хотел ударить его по башке. Выбить всю эту дурь. — Кто здесь такое сказал, а?! И Райан срывался, кричал от паники, злости, желания быстрее доехать до квартиры врача и засунуть эту рыдающую морду в руки профессионала. Чтобы понял: это всё хуйня. Будешь жить, и лучше всех. — Мне так страшно! — скулил Бертольд в пол. Сопли и слёзы стекали туда же, вместе с кровью. — Мне так страшно… Блять, мужик, скажи своё имя!.. Я не хочу… Не хочу… Бертольд жадно глотал воздух, моргал мокрыми ресницами, и смотреть на него очень больно. Райан забыл своё имя. Он видел бесконечную серую дорогу, и помнил сейчас только вычурное имя своего напарника. Бертольд бредил. Бертольд утекал из этой реальности, до ужаса напуганный и с одним только желанием. И руль в руках казался неповоротливым, когда мягкая сторона души умоляла нарушить главное правило. — Райан! Я Райан! — Не бросай меня, Райан. Бертольд взвыл последний раз и замолк, закашлявшись, согнувшись совсем к низу. Блевал желчью, рыдал и изодрал собственные губы в кровь, надеясь убежать от жгучей боли. Ему стало легче, надеялся Райан. Глупый парень; бросать его на дорогу — всё равно, что добровольно сдаться копам. — Мы едем к мяснику, Бертольд. Слышишь меня? Сейчас подлатают тебя и как новый будешь. Плана, если всё будет не по плану, не было. Сочиняли на ходу. Пьетрен только и успел шмальнуть в воздух, вызвать тележку. Всё, что в его полномочиях. Райан услышал этот выстрел у себя за спиной, когда уже кинул Бертольда в машину и прыгнул за руль — старый волк, скорее всего, увидел их раньше двух громил, вовлечённых в пальбу внутри казино. Флаг красный — пиздой план пошёл. Сматываемся. И именно Пьетрен будет рассказывать Бате всю правду. Самую неприглядную, от которой у старого заклинит сердце. Может, он расценит всё по-своему: Дюрок стушевался и решено было прибить. Труп забираем с собой и прячем от копов. Но про «может» Райан не хотел думать. С папой Хенриком каждый поговорит лично. Папа Хенрик говорил с Райаном наедине. Не доверял Бертольду, видел насквозь, что не фартовый он, несчастье для новой команды. Старика уверяли в обратном: я воспитываю молодёжь под себя, всё будет окай. Кто-то из них был прав. «А счастье будет, если есть в душе покой».***

***

Бертольд только выглядел худым и лёгким. Райан взвалил его на себя, перекинув здоровую руку за спину, и потащил вверх по лестнице. Один пролёт, второй. Обшарпанная дверь предстала перед глазами безликим полотном — Райан колотил по дереву со всей силы, в мыслях отсчитывая прошедшие секунды. Один-два-три-тридцать. Тридцать один. Слышится осторожное шарканье резиновых тапок. — Кто там? — приглушённо отозвалось с той стороны. Сонным, ничего не понимающим голосом. Переклинило злостью. Конечно, что ещё мог делать их доверенный врач, кроме как спать. Райан со всей силы ударил в дверь и почти заорал: — От Эвальда, блять! Свинобаза! Хезер тут же завозилась и быстро открыла дверь. Ни один из Эвальдов не предупреждал её, что среди ночи в квартиру завалится Райан с тушкой какого-то пацана наперевес. С ужасно злой мордой, вонючий, взмыленный. Отпихнул от порога, сам понёс тело куда надо. — Что за хуйня? — Хезер вошла в рабочий кабинет — «операционную» — от названия здесь только стол и синие жалюзи на окнах. — А ты не видишь? Или тебе на пальцах показать? Пацан и вправду хреново выглядел. Побледнел, мычал что-то нечленораздельно, катался свободно по кушетке — явно нихрена уже не соображал. — Ох, блять, — вздохнула тяжело Хезер и тут же забегала. Рыскала по шкафам, шуршала пакетиками с инструментом, параллельно успела помыть руки и натянуть перчатки. — Раздевай его. Бертольд сопротивлялся. Чувствовал боль, пытался закрыться; Райан снял с него пиджак, стараясь сделать это аккуратно, но с рубашкой уже церемониться не стал — просто сорвал все пуговицы, выдернул из брюк, швырнул на пол. Быстро отстегнул кобуру и отложил на подоконник. Хезер вернулась со шприцом в руке, забралась сверху на изворотливую тушу, села на ноги. Кивнула Райану — прижми его сверху. И Райан навалился, прижал грудь коленом, удержал правую руку. Хезер воткнула шприц в вену и что-то вкачала внутрь — новокаин или морфин. — Придётся потерпеть, — врачебная жестокость здесь была лишней. Они так и удерживали Бертольда. Хезер, нагибаясь совсем близко, ковырялась в развороченном плече. Её белая сожжённая химией чёлка падала вниз, нависала над Бертольдом: взгляд его хаотично бегал с неаккуратного лица хирурга на Райана, который пригвоздил его к холодному столу — дышать тяжело, ноги сами по себе брыкались, всё порывалось вырваться, сбежать отсюда. Сволочи удерживали крепко. Мясник ворошил свежую рану, искал пулю — с каждым новым движением Бертольд всхлипывал и кусал щёки изнутри. Так не обращаются с людьми. Только со скотиной. Никогда ещё Бертольд не жалел так, как сейчас. Плыло в глазах: безымянная врачиха и Райан сливались в размытое нечто. Белый свет сверху выжигал сетчатку. — Закрой ему рот, — вдруг приказала Хезер. Ладонь Райана, потная и вонючая, опустилась на плотно сжатые губы. Бертольд тут же замычал, задрыгался с новой силой, распахнул глаза. Дурной, совсем дурной парень, снисходительно думал Райан, и только крепче держал чужое тело. — Есть! — удовлетворённо зашипела Хезер, вцепилась в пинцет и выдрала из мяса пулю. Если бы не Райан — Бертольд бы верещал на весь дом. Хезер слезла со стола, ушла вместе с пулей, зашуршала новым пакетиком. От боли Бертольд гнулся дугой, царапал стриженными ногтями стол под собой, плакал, смотрел с нечеловеческой жалостью. Или гневом. Он в сознании и всё понимал — отвратительный факт. Райан не мог помочь. Только услышал Хезер, подошедшую со свежей дозой: — Кто у вас там такой отбитый? Пулька-то от автомата. — Если бы я, блять, знал. И теперь она сама придержала Бертольда за кисть. У русских на дискотеке не было автоматов. Автоматчик был у них — и Райан понял это только сейчас. — Успокойся, пацан из Сакраменто. Теперь всё будет окай, — Райан не умел успокаивать людей. Не по его части оно было — но утешить Бертольда посчитал обязанностью. Огонь, блять, по своим. Бертольду действительно стало легче. Та химия, которую в него залили, разогналась по крови. Так что зашивала Хезер уже спокойное тело. После всех процедур Райан просто сел на пол. Снял пиджак, обнажая плечевую кобуру и всё ещё заряженную волыну, откинул окровавленную рубашку Бертольда подальше. Хезер не надо объяснять происходящее — сама знала. Она слетела с последнего курса медицинского из-за проблем с законом, и там её подобрал Эвальд как очень перспективного хирурга. Сказал: будешь парней моих латать. А что за парни, думать не надо было. Ей платили долю, защищали от неприятностей, доставали интересные ампулки — и Хезер работала. — Я спала, — призналась Хезер. Оно и видно. Босая, в трусах и футболке — выскочила из кровати и никак не ожидала услышать от приходящего в ночи пароль — «свинобаза». Хезер убирала беспорядок, раскладывала упаковки по шкафам и принесла швабру с ведром. Райан пялился на её закрученные вензелями татуировки под задницей: «Hate Me». И сейчас уж точно он Хезер ненавидел. Расскажи кому, что людей Эвальда оперирует алкоголичка в трусах — не поверят. Так грубо зашить рану молодому парню, как сраной свинье, ещё надо постараться. Но Бертольд живой. В отрубе — но дышал. Со стен на них смотрели всякие рекламы косметических штук. Накрашенные ретушированные лица и всё такое. Хезер здесь обычно рисовала модные нынче брови-ниточки, а по ночам штопала раненое ворьё. Райана ударили шваброй по жопе. — Двинься, — шикнули. Он скривился, встал, опираясь о кушетку, и захватил лежащую на полу одежду. Хезер повозила шваброй по месту, где только что сидел Райан, но лишь размазала кровь ещё сильнее. Организм требовал догнаться. Утро обещало быть тяжёлым. — Есть чего под жабры плеснуть? — У меня шесть месяцев трезвости. Иди в жопу. Вот это звучало как удар пониже пояса. — Разверни лучше диван на кухне. И забирай своего подбитого. Похоже, завтра к Хезер на бровки никто не придёт. Хезер знала по опыту: Райан плохо переносил, когда его напарников ранили. Принимал на свой счёт, как любой заинтересованный наставник: не уберёг, не смог защитить, направить. Этот новенький под вкусы Райана не подходил — их Хезер тоже выучила. Мелкий, угловатый, похож на жабу. Не шёл в сравнение с крепкими парнями, ранее уже прошедшими через её чудо-кабинет. Видимо, тюрьма из Райана — дяди Хью — не выветрится уже никогда.

***

Каждое случайное пробуждение долбило по голове крепким отходняком. Тело пылало. Будто сжигали в костре, на раскалённых углях или иглах, или вообще в крематории — Бертольд не различал границу сна и реальности; лежал на спине, намертво прилипшей к тонкой простыне. Левая рука никак не ощущалась. Правой удалось пошевелить, нащупать край дивана. Сквозь веки не проникал никакой свет, никаких оранжевых отсветов. Это не утро. Апельсиновая кислятина на языке. Или железо. Или горечь желчи. Глубокая тяжёлая ночь. Бертольд застонал, попытавшись облизать израненные губы, но во рту ужасно сухо. С противоположной стороны кто-то возился. Шорохи либо наяву, либо в голове. Но вот случайное прикосновение к плечу — очень яркое. Как по ожогу хлопнули. — Ты пить хочешь? Бертольд бы ответил что-нибудь, но потерялся. Голос Райана не звучал как нечто, находящееся вне головы, рядом с собой. Бульканье под толщей воды. Райан дал попить. И вроде бы потрогал лоб, погладил сальные волосы у корней; грязные свиньи вернулись с разгромной вечеринки. Отрывки этого фильма иногда мелькали в мыслях, отзывались изнутри женским визгом, разбитой дверью, попсятиной с колонок. О чём пела их местная звезда? Звучало весело. Хотелось рассмеяться. И, о господи, как же хотелось жрать. Тьма затягивала вновь. Отпускала, не забыв укусить на прощание. Жар накатывал волнами и спадал мягким отливом. С каждым пробуждением реальность подбиралась ближе и ближе, пока не вернулась окончательно. Как резкое переключение рычага: щёлк — и нету. Райан приносил воду ещё два раза. Скорее всего из-под крана, с острым запахом хлора, но какой вкусной сейчас казалась эта муть! А утро от ночи можно отличить по свету. У утра он мягкий. Над головой шептал телевизор. Через стенку долбила струя воды об ванную. И говорили по телефону. «Что я должен был сделать? Он кричал и думал, что сдохнет прямо в машине, а я что? Отвечу: иди ты нахуй, мы поедем в ангар за три пизды отсюда, подождём там всех и потерпим развороченное в мясо плечо!» Слова пробивались сквозь шум воды. Бертольд прислушивался и не спешил просыпаться. «Ты можешь это понять, мужик. Мы всё ещё люди. И всё ещё команда — схуяли я должен бросать её члена? Пацану двадцать, и он буквально нихуя не понимает в этой жизни». И Бертольд даже сквозь сон понимал — это о нём. Тёрли кости с кем-то из верхушки. Может, с самим Хенриком. Может, пытались отмазать через Хайнца. «Если бы он сдох от страха или боли — я бы заставил тебя рыть могилу». «Думаешь, мне не похуй? Беркшир не взял оружие Бати. Он притащил ёбаный полуавтомат — он хотел, блять, перебить всё казино! И нас тоже! Зацепил Дюрка, моего Дюрка!» «А я, нахуй, и не сомневался. Там без нас мутится пиздец. И без тебя». Видит бог, Райан держался изо всех сил, чтобы не перекричать намеренно созданный шум. Но Бертольд-то уже не валялся под действием непонятной дряни. И сам всё слышал. Хайнц, точно он. Так разговаривать с Хенриком никто бы не стал. Вода стихла. Остался только телек, висящий над диваном. Бертольд в относительной тишине немного задремал. А проснулся оттого, что кто-то намеренно раскрыл его правый глаз и посветил фонариком. Подкинуло от неожиданности так, что здоровой рукой он выбил фонарь из рук Хезер. — Блять! — воскликнула она. Пациент смотрел на неё бешеным взглядом, корячась на локте — ну извините, ошибочка вышла! — Ряха у тебя зелёная совсем была… Доброе утро, болезный. Это кухня. Большая грязная кухня, больше притон, с раскладным диваном, над которым прикрутили огромный японский телек — планировка логическому объяснению не поддавалась, да и конструкция выглядела ненадёжно. Бертольд быстро осмотрел себя: левое плечо — в мясо. Примотанная бинтом марля пропиталась бурым, сам он полуголый и с расстёгнутыми брюками, в собственной засохшей крови, потный, немытый и вонючий. Просто отвратительно. — Ну не смотри ты на меня так, — Хезер отошла к столу и развела руками. — Я боялась, что от такой дозы ты окочуришься. Желудок переваривал сам себя от голода. Тошнота перекатывалась по пищеводу к горлу. — Где Р… Хью? — Бертольд не узнал собственный голос. Шелестящий листвой, совсем тихий на фоне новостей. — Ушёл на улицу. Ты бы пожрал чего, полегче станет. Но он знал, что будет блевать. Да и чистотой обиталище Хезер не блистало. Стена за плитой пожелтевшая от нагоревшего масла. Пол под столом залит чем-то липким. Мухи свободно летали туда-сюда, ударяясь об окно. Сама Хезер выглядела не лучше Бертольда: сальные волосы убраны в высокий хвост. Нет, спасибо. — Не хочу. Бертольд встал — сразу ударило по голове. Он скорчился и застонал, но всё-таки смог подняться и застегнуть брюки: кое-как, одной рукой, не застёгивая верхнюю пуговицу. Хезер не стала препятствовать. Никаких благодарностей за спасение ободранца она не услышала. Райан нашёл у Хезер две пятилитровые канистры, набрал у ближайшей колонки воду и мыл тележку: вытряс коврик, слил смесь крови с желчью, обильно залил водой сверху, чтобы следы утекли в сток. Зажал нос локтем, стоило сунуть голову глубже — салон будто пропитался горьким запахом. Воняло всё — хотя кожа не могла провонять. Засело, скорее, у Райана в носу. Ещё с ночи. Он не увидел Бертольда, выскользнувшего из подъезда. Сидел на ступеньках, весь перемотанный, бледный, без своего лица, без озорного взгляда. Полуголый, как оставили на диване — но брюки застегнул. Расцветала на груди засохшая кровь, дёргались нервно пальцы. Закурил одной рукой, затянулся один раз и закашлялся в приступе тошноты. Выкинул только что зажжённую сигарету, привалился к стене с болезненным вздохом. — Прости, — прохрипел он. Райан это услышал. — За что? — спросил в ответ. — Я обосрал твою машину. «Я обосрал всё ограбление», — хотел сказать. Но они оба прекрасно это понимали. Боевое крещение состоялось, и очень неудачно. — Машина не моя. Кадиллак из автопарка Эвальдов следовало загнать на чистку. Райан не знал, что говорить. Боролся с жалостью и злостью у себя внутри. Как Инь-Ян. Маленькое хорошее в большом плохом — но даже хорошего сейчас не виделось. Пацан остался жив. Зелёный и заторможенный, но надо ли ему оно? Райан не знал Бертольда близко. Бился за него исключительно как за симпатичного напарника, однако слова Хенрика находили подтверждение. Да нет, быть не может. Если не психопат Беркшир, всё бы прошло по плану. Хезер, накачавшая слабое тело двойной дозой; привыкла штопать злых взрослых мужиков. Как штаб вообще терпел такого медика — загадка. Прошлого упекли в тюрячку, нынешний подводил. У немцев либо идеально вплоть до мелочей, либо раком. Иначе не бывает, выяснил Райан. — Маленьким неприятностям нужно позволять случаться, — Райан промыл коврик ещё раз, встряхнул хорошенько. Вылил немного воды на пассажирское кресло и протёр тряпкой. — Такова наша работа. — Это, по-твоему, маленькая неприятность? — справедливо заметил Бертольд. И заметил: если шевельнуть левой рукой, будет больно. — Я пытаюсь тебя утешить, чувак. Ты сидишь с зелёной мордой, как ебаный мученик, и тебя буквально корёжит от боли. Бертольд опустил голову. Соврал себе, что из-за солнца. — Извини, но по-другому никак. Или выживаешь, или идёшь нахуй как баба. Я знаю, что ты умеешь быть смелым. — Прости, — только и сказал вновь Бертольд. — Да за что? — Райан хлопнул дверью. Вонь из машины выветрится как-нибудь потом. — Выше нос, щенок. Когда в детстве Бертольд разбил подбородок об лёд, он не слышал в свой адрес даже подобного. Пропитанного воровским безразличием и человеческим участием. Райан подбросил Бертольда до дома, как обычно. Только за всю дорогу не проронили ни слова. Никакого, он даже не ругался на подрезавшего их водилу. Молчание имело запах желчи — так запомнил эти два дня Бертольд. Ехал, завалившись набок, и рассматривал пролетающие мимо фонари на фоне вновь голубого неба. Пытался считать их, снующие туда-сюда такси, туристов в футболках «люблю Эл-Эй». Помогало ровно нихуя. «Надо ли мне всё это?» — вот что старой пластинкой играло внутри. И не находило никакого адекватного объяснения. Чистые домики Сакраменто, ночные смены в Wendy’s, смазанная рожа отца. У подъезда Райан дал свой номер: — Будет плохо или ещё чего, ни к кому не обращайся. Набери мне. Почерк у Райана красивый. Бертольд сунул написанный на клочке номер в карман и вышел.

***

Сначала не находилось сил просто помыться. Потом скрутило спазмом живот, буквально в узел, и Бертольд от этого проснулся посреди вечера, лежащий на сбитых простынях. Титаническими усилиями заставил себя подняться, сходить на кухню. Нашёл в холодильнике бутылку кисловатого молока и выпил половину. Присел на стол, слегка сжимая замотанное плечо, закусил губу — сразу осёкся. Больно. — Блять… — выдохнул в пустоту. Бертольд совсем один. Ганс и не собирался беспокоиться или сделать вид. А он всё знал — не может не знать. Его дед с папашей заправляли ссаной бандой. И он. Дипломат ебучий, уже наверняка подставлял задницу русским мафиози. Разрывало от боли и злости; позвонить, отыскать номер, высказать наболевшее, дать по наглой холёной роже — и срать, что ростом не вышел. Тогда закрутить яйца, вдарить коленом между ног. Показать, как больно бывает быть использованным. Молоко не пошло. Бертольд перекинулся со стола к раковине и сблевал. Наверное, так и выглядело отчаяние. Становишься копией себя; вонючим уродом, отбросом на роскошных улицах Эл-Эй — и Эл-Эй вновь обращался к тебе: «Иди отсюда нахуй, Бертольд». Выбрасывал из кишок улиц наружу. Бертольд ненавидел себя-подростка. За то, как тот ошибался, принимая кражи магнитол за серьёзные дела. Я фартовый, я буду отличным вором! Отличные воры прострелили ему плечо. Вот и всё — жизнь состоит из закономерностей, словно начинающийся от курева вместо еды гастрит. Одно следует за другим. Маленькая квартирка милой женщины превратилась в притон. На кухне вешались мыши и иже с ними — тараканы, им попросту стало нечего жрать. На полу в ванной кучей лежала грязная одежда, сортир заплыл жёлтым ржавым налётом. В спальне Бертольд от досады пнул банку с окурками — разлетелось остатками табака и белыми бычками. Хозяйка имела полное право его выкинуть. Вытащить за шиворот и пустить вниз с лестницы, лаская вслед самыми крепкими ругательствами. Только «Челюсти» висели на месте, крепко прибитые к стене кнопками. Та женщина, плывущая над пастью здоровенной акулы, — Бертольд отлично её понимал. На улице играла русская попса. Или так казалось; Бертольд подошёл к окну и посмотрел на живую вечернюю дорогу. Ему очень плохо. Настолько плохо, что ломало позвонить Райану, признаться в собственной беспомощности. Он ведь для этого дал номер, для сопливых откровений? Номера Ганса-то никто не знал. Гансу срать. Бертольд снял трубку, достал из-под станции клочок с аккуратно выведенными цифрами. Не подписанный никаким именем обрывок страницы из блокнота. Подачка с царского стола. Руки дрожали похуже, чем два с половиной года назад, в день предательства ботана Ларри Конрада. Как далеко он ушёл? Бертольд почему-то не хотел знать. Набрал Райана и слушал гудки. Долго слушал. Смотрел на себя в зеркало, считал веснушки на морде. Хотел уже сбросить звонок — и на десятом гудке Райан ответил. — Да? — на фоне что-то шумело. Вода или жарилась еда на сковороде. Ах, да, сейчас вечер. Люди обычно вечером ужинают. Бертольд подумал было представиться, но сказал сразу: — Мне хуёво. Я могу приехать? «Нет, иди ты нахуй. Я жрачку готовлю на себя одного». Или: «Конечно приезжай, любимый мой, так тебя люблю, всегда готов принять!» Нет. Райан сдержан: продиктовал адрес и наказал взять такси, не геройствовать поездкой на собственном авто или автобусе. Сразу вот так, пригласил в волчье логово, да ещё сказал, что выйдет и заплатит водиле — ну совсем святой образ. Свои красные от недосыпа глаза Бертольд спрятал под очками. Плечо — под курткой. Если не сильно всматриваться, даже не видно, что примерно три дня Бертольд не был в ванной даже условно — помыть лицо. Назвал таксисту адрес и поехал. Ну, Райан жил в нормальном чистом районе. С нормальными людьми, госслужащими или примерными работниками различных частных контор. Эдакая стерильная атмосфера тихой американской мечты царила в здешнем месте; и у Райана оказался самый неприметный домик из всех, похожий больше на конуру. Новый, но маленький, с цветником у порога и недавно выпущенной Z3 у ворот гаража. Жирный намёк для остальных — я при деньгах, но скромный. Проживал чью-то чужую историю, не свою. Притворялся каким-нибудь дебилом с плавающим графиком. Напоминало Сакраменто. Бертольд попросил водителя посигналить, выманить Райана с деньгами. Райан показался через минуту-две, всунул свернутую двадцатку в открытое окно и сам, почти за шкирку, вытянул Бертольда из такси. И не зря. Стоял на ногах тот откровенно хреново. Райан зацепил его подбородок двумя пальцами, поднял и заставил посмотреть себе в глаза. — Ты был в отключке целый день. Ты бы позвонил мне ещё вчера. До этого казалось, будто с момента их последней встречи прошло всего несколько часов. Поднялся домой, уснул, проснулся к вечеру. А тут вот оно что. Не то чтобы в принципе удивило, но Бертольд опустил взгляд вниз, забыв, что смотрел сквозь линзы тёмных очков. — Откуда знаешь? — На твоей морде написано. Пошли. Так и вели до порога, придерживая за ворот куртки. Как заключённого в тюрьме. Как смертника к эшафоту. У обходительного палача Райана дома чисто, пахло жареным, включен телевизор в комнате и всё залито приятным оранжевым светом. Бертольд поначалу растерялся. Здесь даже обувь в прихожей стояла на полочке — от кроссовок до высоких ковбойских сапог. Ощущение, словно у Райана когда-то была семья: ну не может мужик-налётчик содержать в такой красоте свою хату! Не верится. — От тебя воняет как от натуральной свиньи, — Бертольд разулся, и Райан повёл его вглубь дома; но не в гостиную или на кухню, как обычно бывает. В ванную, — помойся. В ванной пахло чем-то косметическим. Всё сияло, блестел отмытый белый кафель, даже сраные полотенца лежали по полочкам — для морды, тела и жопы, — и параша как новая! В душевой кабине не воняло канализацией, нет огромных кусков плесени на полу, нет тараканов. Это всё так искренне удивляло Бертольда, и он не понимал, что может быть по-другому. Не как дома. Райан закрыл дверь. Бертольд вздрогнул от резкости. Так и стоял столбом посреди, таращась на великолепие. Одно зеркало над раковиной врать не хотело. Вонючая небритая свинья. Из общей картины этого книжного уюта выделялся лишь строгий костюм Ландраса, сваленный кучей у корзины с грязной одеждой. Что-то, что педантичный Райан хотел бы выкинуть из своей жизни. Бертольд разделся догола и также свалил всё кучей, но уже рядом с душевой. Оставил очки на полочке — положил к бритве и сиротливо стоящих в стаканчике щётке с пастой. Отодрал от себя повязку, навалился вперёд, рассмотреть сшитую неаккуратными стежками дырку. Ну и пиздец. Как же некрасиво и больно — но ничего сверхъестественного. Не сгнило, не воспалилось. Даже за этот потерянный день. В душе он просто сел и сидел под горячими струями, голову уткнув в колени. Райан нашёл у себя старую одежду, майку и шорты; всё ещё слишком большие для тощего шныря, но получше остального гардероба. В ванной кинул на закрытый унитаз, собрал в кучу грязное, забросил в стиралку. Куртку унёс с собой — и даже не сказал ничего. Без стука, по-свойски. Бертольд смотрел на его размытый силуэт сквозь запотевшие створки, безучастно вздохнул. Стало стыдно. Потом Райан помогал обработать рану. Уже на кухне, пока Бертольд пытался поесть. Но не жареное мясо с жирным гарниром (или что он там себе жарил) — свежий рис и нарезанное яблочко. Так кормят в хосписах. Выёбываться было бы лишним. Бертольд ел. — Ты видел, кто в меня стрелял? — спросил он, ложкой набирая слипающийся ком риса. Райан боялся этого вопроса. Он обязательно бы прозвучал, рано или поздно, но хуже только знать горькую правду. — Хуй знает. Там мало что было понятно. «Ландрас уехал с Дюрком — подстреленным или уже мёртвым — неизвестно. Забрали подставную тачку. Беркшир пришёл с полуавтоматической пушкой. Явное намерение перебить как можно больше народу. Вышел с деньгами. Лакомб — без вопросов. Темворс — без вопросов. Два и четыре». Или один и пять. Маленькую красную точку Хенрик сразу мысленно закрасил, ещё сидя в ресторане. Ему не нравился присосавшийся к Райану пиздюк. Райан никогда не работал с такими молокососами. А тут порвало его нежную натуру, видите ли. Это стало бы идеальной подставой. Но русские в злосчастный вечер — подготовлены хреново. Без автоматов. — Дерьмо, — разочарованно ответил Бертольд. — Я бы набил ему ебало. И Гансу бы набил. — Сначала проспись, — Райан размотал остатки бинта, подвязал левую руку Бертольда к шее — чтоб меньше двигал ею. — Кому ты ебло бить собрался в таком состоянии? — Ну, во сне хотя бы. Все медицинские приблуды Райан аккуратно сложил в контейнер и отнёс в ванную, где и взял. Вернулся и решил озвучить некоторое из разговора с Хенриком: — Батя вообще думал, что ты сдох. Пьетрен так сказал, хрыч ебаный. Затем я объявился, обрисовал как было. — А я? — Успеешь ещё. Ты, типа, официально на больничном. Плечо так близко к голове. Несколько сантиметров решили бы всё. Райан поправил стул и снова сел рядом. Бертольд боялся своих чувств. Иногда их порождалось слишком много: самых разных, грустных, тёмных, светлых до невозможности — что сменялись непроглядной тьмой. Его опускало на глубины к мёртвому дну и выкидывало обратно на горячую сушу. И он щетинился, притворялся циничным изворотливым вором, чтобы скрыть мягкое нутро от окружающих. Шёл делать вещи, о которых не подозревал раньше, когда смотрел на отца и не чувствовал с его стороны никакой отдачи. Когда сталкивался с пустым взглядом и дежурной отмашкой: я занят. Я занят, Бертольд, найди себе занятие. Когда Джон Диммик закрывал глаза на замкнутость сына в детстве. И позже — на борзое желание выёбываться. Таскал за уши и громко кричал: «Ты не должен повторять за мной! Жить мою собственную жизнь! Учись! Увлекайся чем-нибудь, общайся с новыми людьми, ищи возможности! Работай где угодно, пытайся поступить в колледж, находи своё место в жизни — только не заканчивай как я, ради бога! Выбери жизнь, Бертольд. Выбери жизнь!» Когда… Бертольд истосковался по любви и был готов упасть в любые руки, что этот ресурс дарили. Искренне или притворно. Насыщала эта любовь энергией или наоборот, отнимала, Бертольд продолжал бежать за ней. Влюблялся в тех, кто мог покровительствовать над его страхом. И гладить по колючим иглам. Принять все грехи. Впустить в дом затерявшегося в Городе Ангелов щенка. Когда он твёрдо решил, перемешивая скользкие макароны: я буду там. Хотят они этого или нет. Стану ночным кошмаром и самым счастливым человеком на земле. Заберу все деньги этого грёбаного мира. Когда мечтал о чистом и простом, пересчитывая пролетающие мимо фонари. Вспоминал отца. Проебал жизнь. Поэтому заел горький ком яблоком и осторожно попросил: — Можешь меня обнять?