Все когда-нибудь станет лучше

      — Ты почему не спишь? — Девушка поднимает уставший взгляд и расплывается в мягкой улыбке, озаряя ею тускло освещенное помещение, в котором они встретились.        Вопрос бледноликую не удивил, ведь он задавал его каждый раз, когда появлялась возможность увидеть это лицо. Лицо, на котором некогда жила повседневно счастливая улыбка, а сейчас от которой осталась лишь тень и былой свет.       — Ты задаёшь мне этот вопрос каждый раз, и ведь знаешь, что ответ все тот же. — Дева переводит свой взгляд в окно, глядя куда-то в темную даль ночного неба, словно не желая вновь встречаться со взглядом своего ночного гостя. От него всегда веяло безразличием и теменью. Холодной теменью, от которой бежали мурашки и теплое сердце тянулось согреть холодные руки. — Что на этот раз тебя привело ко мне, дорогой гость ночи?       — Я все думал о том, почему ты тогда пошла за мной. Не забавы ради. Глупо спрашивать было напрямую, но все же спрошу, ведь столько времени прошло и столько страданий пережито. — Гость мотает головой и облокачивается на дверной проем.       Между ними в последнее время слишком много несказанностей и молчания. Дева будто скрывает чего от него, и конечно это задевает его, ведь они обещали, что всегда будут честны друг с другом. Бледноликая словно что-то рассказать хотела с тех пор, как в груди потухло тепло, а на лице перестала ссиять улыбка. И ее молчание, язвительность, дерзость, излишняя саркастичность — следствие чего-то, что гложет ее. Гложет с тех пор, как вступилась за него, потеряв всю свою силу и возможность ещё когда-нибудь прикоснуться к тёплому небу, протянуть руку к горящему солнцу.       — Жизнь проклятых нелегка, но что если ты отродье этого самого проклятого? Жизнь, сама по себе, с самого зачатия, дарит лишь боль и потери. Ты лишаешься, в первую очередь, выбора: появляться на этот свет или нет. Никто не спросит тебя: ты хочешь появится именно в этой семье? Тебе нравятся члены этой семьи? Ты не знаешь, будут твои родители холодными к тебе, вечно занятыми, которым и дела до тебя, как от Звезды до Луны пешком туда и обратно, или же они и вовсе поставят тебя перед выбором меж ними и своим сердцем, заставляя быть честной с собой. Увы, бывает такое, что даже такие, как мы, не выдерживают. Не могут смириться с тем, что их, ещё не родившись, лишают права голоса и выбора. Ставь ультиматум — никто не услышит. И что делать тебе, если ты один из двенадцати детей избранных, что в своем сердце носит пламя, от которого все жжут руки и свои души.       Она голову опускает и сжимает пальцы в кулак, пока тело наполняется ядом злости и ненависти ко всему, что в воспоминаниях проигрывалось стёртой пластинкой. Губы давно дрожат, глаза рыщут по полу и все лежащее на небольшом столике летит к чертям под ноги девы.       Девушка поднимается из-за стола и медленными шагами приближается к открытому окну, позволяя потоку ветру ворваться прямо в ее лицо, колыша темные волосы. Она говорила ему, что все в порядке и все хорошо, но он не видит, чтобы с ней все было хорошо. У них были свои роли. И ее роль в этом мире была перечеркнула обычными чувствами. Непозволительными чувствами, которые заставляли сердце сжаться. Сердце, которое не должно ничего чувствовать, потому что ему совсем не дозволено.       Она должна была быть благодарна той, что дала ей жизнь и позволила иметь имя, которое она даже не помнит. Не помнит ничего из того, кем была до этого, потому что попросту захотела забыться в одиночестве и тишине. В тесной темноте этой комнаты. Она руками дрожащими тянется к свету на ночном небе и пытается почувствовать тепло, но кончики пальцев обжигает холод и загнанная в клетку птичка прижимает к тлеющему сердцу руки, выдыхая ни них еле-еле теплый воздух из своих лёгких.       Она делает вдох холодного воздуха, пропуская тот до самых дальних уголков своих лёгких, обжигая давно обложенную кожу, и откидывает голову, выдыхая. Это приятное чувство пробуждало в ней забытое приятное чувство, от которого кончики пальцев покалывали, напоминая, что она все ещё жива.       Внутри нее всегда бушевал ураган ужасной силы, а вот снаружи она вечно оставалась безразлично спокойна в любой момент своей жизни. В этом, на самом деле, с ночным гостем они и похожи. В этом мире нет ни дня, ни ночи, времени всегда не хватает, а они словно плывут по течению до последнего своего вздоха. Они улетели бы, но под ногами хотелось чувствовать твердую землю до последнего. И чувствуй она сейчас хоть что-то, кроме пустоты, холода и электрических разрядов по всему телу, то может быть она бы уже давно обозлилась на весь этот мир, что отобрал у нее огонь ее сердца, ее любовь, ее автор, и стёрла бы все к чертям собачьим. Если гореть, то гореть всему. Но она не может переступить какую-то грань внутри себя и сдаться. Будто обещание всегда быть рядом с кем-то.       Вздергивает плечами и выдыхает в морозящий и свежий воздух порцию теплоты, делая все новую и новую затяжку. Никто им никогда не поможет и никогда не войдёт в их положение, потому что никому нет дело до той, кто позволил себе поддаться глупым чувствам в груди и полюбить. Полюбить его тьму и смерть, что он несёт за собой в тени своей. А он ведь и сам такой же. Сам же чувствует, как сжимается его сердце, когда по ее щекам текут слезы, хоть она и улыбается. Фальшиво-счастливой улыбкой. И благодарит его. Благодарит за то, что он рядом и не оставляет ее в глубоком одиночестве и в этой темноте. Он не всегда рядом, да. Но он приходит тогда, когда ей это надо и за это огромное спасибо. Больше благодарить ей не за что. Раньше им было проще не воспринимать это все близко к сердцу, а теперь сердца переполнены кинутыми словами.       Она не была идеальна. Да. Она была сильной, она была красивой, она была хитрой, но не идеальной. То, что ей всегда не хватало — это полного отсутствия чувств.              — К черту все в небытие…              Девушка прижимает руку к груди и поднимается с постели, сжимая пальцами тонкую ткань рубашки. Пальцы второй руки просачиваются в волосы и их сжимают, пока дева пытается прийти в себя после удачного кошмара, которой она только что видела. В груди пекло, сердце бешено билось, а внутри внезапно стало до боли пусто.       Двинуться она не может с места. Ее словно кто-то взял и ударил лицом об холодный асфальт, заставляя открыть глаза и проснуться посреди ночи от холодного воздуха. Ичиго падает с кровати в попытке встать с нее и на шум никто не приходит. Так ей кажется. Ей хотелось таковой исход. Она поднимается, опираясь на подоконник и делает рывок вверх, чтобы встать, но ноги не слушаются, делают черезчур резкое движение и девушка чуть не вываливается в открытое окно. Лишь чья-то рука спасает ее от смерти, сжав предплечье и дёрнув ее на себя.       Ичиго падает. Падает, плача в грудь отца, что прижимает к себе дочь, обеспокоенно поглаживая ее по голове. Он не понимает. Ничего не понимает, потому что не знает чем помочь своей дочери. Он не знает что с ней происходит последние дни с того самого дня, и почему ее глаза каждое утро такие опухшие. Он не знает что заставляет ее каждую ночь просыпаться и потом сидеть на кухне до самого утра со стаканом в руках и двумя выпитыми таблетками успокоительного.       Она не говорит. Ничего не говорит.       И он боится. Боится что кто-то сделал ей настолько больно вновь, что Ичи просто не выдерживает всего навалившегося на нее. Работа не помогает. Он не помогает. Ничего не помогает. Внутри нее словно пустота, которую никак не исправить обычными словами и Ин-Хо боится, что когда-то его просто не окажется рядом. Не будет рядом для того, чтобы ее обнять, прижать к себе. Будет некому сказать «все хорошо, я тут, я рядом».       Он боится, что она сломается в какой-то момент и просто больше не улыбнется. Будет просто существовать в этом мире и делать свою работу. Делать вид, что она жива и ей ничего не безразлично.       — Если бы ты только сказала мне, боже. — Шепчет мужчина, прижимая голову дочери к своей груди, не отпуская ее дрожащее тело. — Если бы ты только сказала мне, что с тобой. Я бы сделал что-нибудь. Я бы помог тебе чем бы только мог. Лишь бы только ты прекратила страдать. Я бы сделал все…