Июльские дни

      Он выходит из своей машины шатко, вытирая крупные капли пота со лба, исчерченного тонкой сетью морщин, когда лицо хмурится от испепеляющего жара июльского солнца.       Покачав головой из стороны в сторону, попытавшись убрать с глаз растрепавшиеся пряди сухих, ломких волос, похожих на солому; этот мужчина, непривычно высокий, почти гигантский, недолго осматривает место, куда приехал, чтобы поселиться здесь.       Город детства, давно забытых времён, покрытых пылью старых, ветхих книг из библиотеки: Лос-Анджелес, штат Калифорния.       Солнце — огромный великан, высушивает оголённую кожу вместе со словами, застрявшими комом в горле, когда Тошинори Яги — как звали мужчину, делает шаг вперёд. И ещё. И ещё. Плетётся по земле устало, подобному путнику, бредущему по раскалённому песку в пустыне, палимый лучами раскалённого шара в прозрачной синеве неба.       Всё, что ранее, давным-давно, было родным, кажется теперь таким неуютным и чужим до боли в сердце. И Тошинори хочет сделать шаг назад в тот же самый миг, отступить, развернуться и умчаться на машине в самую даль.       Но там, где его сердце, чужеродный холод встречает у гранитной плиты, превращая душу в лёд, тающий на жаре и оставляющий на впалых, острых скулах — кажется, достаточно прикоснуться к ним лишь раз, и порежешься; кристальные капли воды. Воспоминаний.       Он не может отступить и переселить себя, отправиться обратно туда, где родной кров стал неуютной и пустой квартирой, обставленной ненавистно-обожаемыми фотографиями.       И поэтому делает шаг. Не просто новый, очередной шаг вперёд, к багажнику машины.       Яги делает шаг в новую старую жизнь.

***

      Разгрузка вещей занимает меньше времени, чем хотелось бы: совсем скоро вокруг машины, пострадавшей в борьбе со временем, появляются несколько картонных коробок с необходимыми на первое время вещами.       Тошинори проводит дрожащей рукой по волосам, распутывая спутанный беспорядок и облегчая боль, приставленную к вискам дулом пистолета от усталости, нахлынувшей цунами обескураживающе, совершенно неожиданно.       Но уже сегодня он сможет отдохнуть после долгой дороги, когда разберёт вещи и сходит в магазин за продуктами быстрого питания, не наблюдая смысла в том, чтобы действительно следовать диете, прописанной ему врачом.       Это придаёт толику сил на пробу взять сейчас в руки несколько коробок. Чем быстрее начнёшь, тем быстрее закончишь, ведь так?       Дрожь в руках усиливается — изнеможённый отсутствием нормального сна и еды, старый организм не может иначе. Тело кажется свинцовым, а коробка, самая тяжёлая из всех, с грохотом приземляется на землю. К счастью для Яги, в ней не было чего-то особенно ценного.       Разве только фотографии за стеклянной фоторамкой или кружки, подаренные ему однажды.       Неприятное чувство скручивается в животе тугим узлом бессилия — Тошинори сжимает кулаки ощутимо, до побелевших пальцев и лёгкого онемения в них; но абсолютно бесполезные тощие руки свисают по бокам, когда Яги морщит нос. Его голова опускается под невидимой тяжестью, грозового облака мыслей, изолируя от любых звуков.       В том числе и от голосов жителей этого района. Или просто прохожих — Тошинори, с трудом уловивший это, не знает. Пожимает плечами, возвращается к первоначальной и главной своей задаче, игнорируя боль в затёкших мышцах.       Пару очередных попыток, и они все проходят даром. Яги не в лучшей форме, чтобы перетаскивать слишком крупногабаритные коробки, которые планировал занести в квартиру в первую очередь, вернувшись после за более лёгким грузом.       Он вздыхает, подавляя кашель, желающий в любой момент вырваться из груди грохочущим звуком; и оборачивается с единственной и последней надеждой, что вокруг окажется хоть кто-то.       Ему действительно везёт. Даже больше, чем Тошинори может себе представить, фокусируя взгляд на двух силуэтах, находящихся совсем рядом, приближающихся к нему.       Синие глаза распахиваются удивлённо, в этом бездонном океане плещется интерес.       Невысокая женщина плотного телосложения, скорее очаровательно пухлая, слишком далёкая от типичной — в некотором смысле, американской внешности.       «Иностранка», — думает Яги. Отталкивает мысль как нечто второстепенное — не его дело.       Вместо этого он распрямляет плечи, сгорбившиеся уже привычно от тяжёлого облака усталости — такого же, как и его дешёвые сигареты в кармане брюк. Такие же, как и все коробки перед ним. И такие же, как и его дыхание сейчас, когда во взгляд бросается кое-что другое, по-настоящему запоминающееся.       Водопад мягких вьющихся волос, стекающий по плечам, к почти болезненно тонким ключицам, выглядывающим из-под майки.       Он скользит взглядом чуть выше.       Любопытные большие глаза, окаймлённые пушистыми ресницами — поразительно длинными и прекрасными, смотрят на него в ответ невинно, а крошечные точки на щеках — поцелуи солнца, веснушки, весело пляшут с застенчивой улыбкой на розовеющих губах.       И июльская жара наступает слишком внезапно. Моментально.       Тошинори открывает рот беззвучно, точно собираясь задать вопрос. Не людям, идущим ему навстречу. А себе. Но женщина прерывает его с нежной улыбкой на лице.       — Здравствуйте, мистер…       Её голос ласковый. Тёплый. Незнакомо-знакомый. И Яги искренне теряется, выдавливая из себя:       — Можете звать меня Тошинори. Просто Тошинори.       Он поражается, как умудряется сказать это так легко, слова вырвались из его подрагивающего рта гладко, несмотря на взбесившееся сердцебиение и лихорадочно потеющие ладони.       Женщина говорит что-то ещё. Кажется, она представляется Инко Мидорией. Но Яги не слушает, выборочно пропуская слова, доносящиеся до него как сквозь плотный слой больничной ваты.       Ровно до одного момента.       — А это мой сын, — продолжает с неизменной улыбкой Инко, мягко подталкивая под спину мальчика, указывая на него головой, — Изуку.       Странный озноб пробегает по спине, когда Тошинори обращает своё внимание на сказанное женщиной.       «Изуку», — проговаривает он в мыслях. Пробует каждую букву, растягивает каждый слог. И перекатывает имя на языке как дорогое вино, которое пару раз ему доводилось пробовать.       Нежное. Лёгкое. Запоминающееся. Вино из одуванчиков с цветочно-медовым и мягким вкусом.       Яги думает, что это имя ему определённо нравится. Как и робкая улыбка на губах мальчика. Такая же лёгкая. И пьянящая: самый настоящий летний, солнечный алкоголь.       Тошинори кивает бездумно. Или обманывает самого себя — не знает. И не хочет знать, одаряя улыбкой в ответ, совсем немного натянутой и кривоватой от волнения.       — Приятно познакомиться, — выдыхает он.       Это правда. Одуванчиковое вино, разбавленное горечью гречишного мёда, когда крошечный язык смачивает пересохшие от жары губы. Яги невольно видит это, кашляя в кулак — на ладони привычные алые капли, а голос становится ещё более хриплым, чем ранее.       Тошинори нужна вода. Живительная влага в июльскую жару. И эта влага блестит заманчиво на пухлых губах, изогнувшихся в добрую улыбку.       Тогда Яги небрежно бросает одно-единственное слово: «да», даже не помня — и не зная, какой был вопрос.       Ведь мягкие кудри Изуку игриво подпрыгивают при каждом движении, когда он, такой беззащитно крошечный и хрупкий, помогает перетаскивать коробки.       Тошинори не позволяет ему брать в подростковые тощие руки что-то слишком тяжёлое. И справляется почти полностью сам, не замечая, как в процессе разговор завязывается ловко и легко.       — Мы и сами переехали сюда из Японии не так давно, — поясняет Инко, — поначалу было так непривычно: одна моя хорошая знакомая, Мицуки, говорила нам остерегаться здесь людей… Но, — она делает короткую паузу, придерживая небольшую коробку в руках, — Вы кажетесь мне совершенно другим.       Яги неопределённо пожимает плечами. С его внешностью болезненно худого человека, словно сошедшего с комиксов про зомби-апокалипсис, это было поразительно — не казаться для кого-то отпугивающим.       Инко болтает и дальше, порой Мидория вступает в разговор. И это самое прекрасное, что происходит за сегодняшний день.       Но всё когда-то заканчивается: все до единой коробки стоят на пороге небольшой квартиры Тошинори, в которой он жил в детстве.       И то, что слышит Яги в итоге:       — Мы живём в соседнем доме. На двадцать пятом этаже.       …даёт зыбкую надежду и обещание. Обещание о том, что эта встреча — не единственная. И не самая последняя.       После, поблагодарив Изуку и Инко за помощь, Тошинори поднимает с пола одну из коробок, подписанную маркером.       «Комиксы».       Улыбка на впалых щеках Яги становится самой глупой и самозабвенной из всех, что когда-либо у него была.