Июльские дни

      С каждым днём температура стремительно приближалась к своему пику, пока, наконец, его не достигла, обрушившись на Тошинори слишком внезапно. В одну из пятниц, когда Изуку проводит большую часть дня с Яги.       Однажды, за то короткое время их знакомства, Мидория поясняет:       — Моя мама работает медсестрой в местной больнице. Она часто засиживается там допоздна.       Тошинори, кажется, понимает, к чему Изуку клонит в эти моменты. И кивает с поразительной для себя лёгкостью, позволяя мальчику остаться до приезда Инко.       Несмотря на то, что для Яги по-прежнему остаётся непонятным, почему она доверяет ему своего сына, Тошинори счастлив. Счастлив продлить моменты общения с Мидорией. Счастлив слушать его радостное щебетание, когда Изуку забывается и рассказывает о чём-то своём; о том, что первым придёт на ум.       Яги счастлив держать его в поле зрения, мысленно считая веснушки на лице, пока Мидория не замечает этого, слишком увлечённый забавным рассказом или красочным комиксом.       И Тошинори счастлив просто быть рядом, дышать затхлым воздухом Лос-Анджелеса. Ведь это воздух, который вдыхает Изуку: жадно, нетерпеливо, большими глотками — стоящая на улице духота сказывается на нём.       Как и на одежде Мидории — коварная жара раздевает его медленно и плавно, оставляя в одних лишь укороченных шортах и свободной рубашке, спадающей с плеч почти при любых движениях. Изуку не замечает этого. Но Яги видит.       Видит то, как красивы солнечные поцелуи на худых бёдрах.       …и мечтает заменить солнечные поцелуи своими, оставляя след прикосновений, длинную и томительную линию поцелуев к крошечному животу, чуть выше — к линии едва обозначенного пресса, почти — и так прекрасно, незаметного.       Июльский зной истощает не только тело. Но и разум, болезненно нуждающийся в прохладе.       В очередной раз Мидория смеётся — неожиданно для Тошинори, так легко и просто. А Яги с тяжестью и рассеянностью бросает:       — Прохлада.       Он хочет хлопнуть самого себя по лбу, словно надоедливую букашку. Но Тошинори не может иначе. Не тогда, когда волосы Изуку влажные от пота, скопившегося даже в ключичных впадинках, а щёки — очаровательно и так по-детски пухлые щёки, выглядят раскрасневшимися из-за жаркой погоды.       И он хочет хлопнуть себя ещё сильнее. Ведь Мидория тянется через него за очередным комиксом, отчаянно пытаясь достать нужный — с яркой и красочной обложкой.       Но испепеляющая жара нагоняет тяжёлую усталость и превращает конечности в желе, мягкое и тающее от высокой температуры всё больше. Поэтому она — жара, решает иначе.       Изуку спотыкается о собственные шнурки, опасно пошатываясь в пространстве и пытаясь ухватиться хоть за что-то, обнаруживая, что вокруг нет ничего такого, что могло бы послужить опорой, предотвратить падение, ставшее теперь уже явно неминуемым.       …и таким шокирующим для них двоих, когда с тихим хлопком Мидория, неуклюжий мальчик, падает на худые и острые колени Яги, тотчас замирая в неловкой тишине.       Тошинори не знает, что сказать, чтобы беседа вернула свою лёгкость и простоту вместо угнетающего молчания. Но у него слишком пересохло в горле, а слова застряли в глотке вместе с привычным солоноватым металлическим привкусом.       Яги шипит раздражённо. Тепла становится больше — оно скапливается горячей магмой в паху.       Изуку отчаянно пытается встать, осыпая Тошинори извинениями с немым ужасом на бледнеющем лице; осознавая, что только что произошло.       Однако… летнее солнце беспощадно. Как и заманчивое трение, даруемое бёдрами Мидории. И, как подмечает Яги теперь — округлыми, но всё ещё небольшими ягодицами, обтянутыми шортами вплотную.       Тошинори думает, что они идеально поместились бы в его — большие, почти огромные, руки. Яги мог бы спокойно сжимать их и гладить, на самом деле, всего одной рукой, не используя одновременно две.       И Изуку был бы таким крошечным, миниатюрным и разгорячённым под ладонями Тошинори.       Это слишком. Яги больше не может вынести этого. И, стараясь игнорировать ту приятную, едва ощутимую тяжесть тела Мидории, поднимается со старого и скрипучего дивана со всей скоростью, на которую он способен, отходя к кофейному столику — единственной «стене», препятствующей слизать капли пота с висков Изуку.       Тошинори отворачивается, не замечая капли крови в уголках собственных губ и почти шарахаясь в сторону от осторожного прикосновения Мидории к плечу.       Жара выбивает воздух из лёгкого одним большим и чётким ударом, направленным прямо в сердце Яги, когда он направляется к двери, оправдываясь сбивчиво:       — Прохлада. Нам нужно что-то прохладное, мальчик мой.       …и видит странную гримасу печали и замешательства на лице Изуку, с чьих губ сорвалась лишь одна-единственная фраза:       — Всё в порядке?       Тошинори хочет вернуться. Сделать пару шагов назад и заключить Мидорию в кольцо из рук, шепча на ухо, что всё хорошо. «Я здесь».       Однако Яги смахивает пальцами алые капли от смеси воспоминаний и боли на лице Изуку, отражающейся в сознании Тошинори острым клинком.       И всеми силами игнорирует пульсацию в висках, поразительно странно совпадающую с пульсацией от болезненного возбуждения в штанах.

***

      Сегодня Яги готов умереть от невыносимой жары на улице. И от горящей кожи в тех местах, где Мидория невинно касался его, не понимая, какое воздействие оказывал на Тошинори.       Он тяжело прислоняется к стене в магазине, ломаясь длинной соломенной палкой пополам.       Яги не обращает никакого внимания на взгляды шарахающихся от него в сторону людей, когда зарывается в безжизненную копну своих волос и дышит так, словно только что пробежал самый настоящий марафон.       Но Тошинори не стоит так долго: толпа покупателей то и дело толкает его в плечо, в бок. Целенаправленно или нет — Яги не думает об этом, делая шаг назад и случайно задевая один из прилавков, пытаясь выбраться из состояния оцепенения.       Небольшая банка газировки падает к его ногам точно так же, как и один из многочисленных шоколадных батончиков с соседней полки.       Тошинори склоняет голову набок задумчиво, поднимая свалившиеся из-за его неуклюжести товары. И кладёт их в корзину, когда грань мыслей стирается, уступая место реальности.       …неправильно-правильной реальности для Яги, в которой его собственное, испепеляющее лучами солнце, является ещё и панацеей от жары, живительной влагой и единственным в пустыне одиночества оазисом.       Тошинори трясёт головой, отгоняя сейчас любые мысли, приходящие на ум. Вместо этого Яги делает пару шагов вперёд.       Вперёд. Вбок — странный танец, повторяющийся алгоритм в поисках нужного товара. Чего-то, что смогло спасти от жары хоть немного. Хоть как-то.       От холодильных камер в магазине ощущался приятный, отчаянно нужный холод.       А два оставшихся в них эскимо в такой знойный день выглядели слишком заманчиво, чтобы Тошинори прошёл мимо, не купив для Изуку и для себя освежающую сладость.

***

      С тех пор обстановка в комнате едва ли меняется. На самом деле, Яги не может сказать о том, что изменилось хоть что-то.       Не считая хорошо спрятанной на лице Мидории печали и чувства вины, когда Изуку поджимает дрожащие губы почти незаметно, склоняя голову над всё тем же комиксом.       Наверное, если бы Тошинори не вглядывался в каждую деталь в действиях и эмоциях Мидории, он бы с уверенностью сказал, что всё в порядке.       Но это не было таковым. Абсолютно.       Нахмурившись, Яги присаживается рядом, отодвигая пакет с купленными продуктами на другую часть дивана. И это не приносит плодов: Изуку не поворачивается в ответ на шум, а его тускнеющие изумрудные глаза устремляются куда-то между строк диалогов в комиксах.       Такая реакция — или, точнее, её отсутствие, вызывает недоумение, зеркально отражающееся в скривившихся уголках губ Тошинори. Как и в его дрожащих конечностях.       Яги почти впервые не знает, что ему делать, когда он готов предоставить Мидории весь мир, чтобы на его лице воссияла привычная застенчивая улыбка, смешанная с энтузиазмом от неожиданного поворота в комиксе.       Поэтому все слова, вырывающиеся из пересохшего горла вместе с сухим кашлем, кажутся совершенно нелепыми, не способными оказать никакого воздействия.       …кроме того, что с коротким кивком Изуку выдавливает из себя благодарную улыбку, принимая в руки завёрнутое в невзрачную обёртку мороженое.       Давящая на разум тишина нарушается тихим шуршанием, когда Мидория с пустым взглядом слепо открывает протянутое ему лакомство, не говоря больше ни слова.       Но его глаза, теряющие собственную сочность, красочность и жизнерадостность, говорят за Изуку без всяких фраз или даже звуков.       Тошинори, слишком озадаченный неразрешимой на тот момент задачей, как в замедленной съёмке видит, что совсем скоро кончик розового языка прикасается к уже подтаявшему шоколадному эскимо, позволяя ему растекаться по покрасневшим губам липким сиропом.       Он слизывает языком шоколадные следы с нижней губы, совсем немного опухшей — Мидория действительно так сильно переживал о чём-то, что искусал собственные губы. Это не укрылось от Яги вместе с тем фактом, насколько невинно выглядел Изуку, неторопливо глотая мороженое, стекающее и дальше, теперь уже по его пальцам.       И Тошинори просто дышит. Дышит, наблюдая с замеревшим сердцем и дальше, когда Мидория берёт кончик эскимо в рот.       Сладкая и липкая жидкость сочится в его рту с влажным, почти хлюпающим звуком, вдоволь наполняющим комнату блаженно-греховной для Яги мелодией.       Пухловатые губы растягиваются вокруг мороженого с лёгкостью — Изуку проталкивает его чуть глубже.       Взгляд Тошинори наполняется любопытством. И какой-то тёмной, пугающей самого Яги, частью.       Нарочно ли Мидория делал это, вытаскивая эскимо изо рта и облизывая остатки жидкости с каждого пальца, посасывая их поочерёдно?       Но Изуку отворачивается с надутыми губами, как только замечает, что Тошинори, тяжело и рвано дышащий, смотрит на него пристально. Неприлично пристально, вглядываясь в каждую деталь и в то, как капли шоколада стекают за воротник свободной рубашки, прямо к идеально маленькому животу.       …или даже, возможно, охлаждая его торчащие соски своей прохладой — Яги может лишь гадать, мысленно мечтая обладать способностью видеть через одежду.       Ведь это казалось до боли досадным.       Видеть то, как эскимо пробирается к телу Мидории, и не иметь возможности снять с него одежду, чтобы рассмотреть это ближе. Каждую веснушку и каждую каплю мороженого.       Видеть его липкие губы и не целовать их.       И видеть уставшего от жары Изуку, не имея возможности прикоснуться к нему.       Должно быть, Тошинори просто-напросто перегрелся.       Но июльская жара в этот день не прекращается даже тогда, когда он жадно глотает прохладную воду, в действительности неспособную подарить Яги хоть каплю свежести. Абсолютно. До сжигающей внутренности точностью.