Июльские дни

      Когда полки этого магазина — просто огромнейшего магазина, прекрасно и заметно отличающегося от того, который находился совсем рядом с домом, неподалёку — удобного, но всё же не с таким ассортиментом товаров; казалось бы, практически ломятся пополам от разнообразия и количества продуктов, Тошинори прикусывает свою губу, и без того уже изжёванную, крайне озадаченно.       Не то чтобы Яги целенаправленно ходил здесь в отчаянных, упрямых поисках чего-то определённого, чего-то конкретного — скорее нет, чем да, однако именно это частично и осложняло ему основную задачу, даже несмотря на то, что она, на первый взгляд, была запредельно простой — до такой степени, что становилось по-настоящему смешно.       Ведь всего лишь купить продукты — продукты, из которых можно приготовить что-то полезное, сытное и, наконец, просто вкусное; казалось действительно непосильной задачей для человека, который в прошлом, очевидно, занимался более трудными и непростыми делами, чем это.       Тем не менее в реальности — в той реальности, представшей перед Тошинори так открыто и внезапно; в прошлом спасать людей из огня, из полыхающих острыми языками огня и занавешенного облаками дыма зданий, было гораздо проще банального, крайне примитивного похода в магазин, ничем не отличающегося от любой другой редкой «вылазки» за продуктами, чаще всего возникающей из-за абсолютно пустого холодильника, в котором не рискнули бы повеситься даже мыши.       Однако на этот раз всё иначе. Хотя бы то, что, к собственному удивлению Яги, его холодильник полон некоторой еды — еды, на днях так любезно приготовленной Инко и, должно быть, Изуку — Тошинори не знал точно, принимал ли мальчик в этом участие, но в глубине души надеялся, что да.       И теперь, когда она же — Инко, пригласила Яги в свой дом на завтрак — или, может быть, обед — это зависело от того, во сколько сам Тошинори освободится и сможет прийти; он просто-напросто не мог навестить их с пустыми руками, без всего.       Потому что это, как минимум, являлось для него, знающего японские традиции и правила вежливости, этикет; дурным тоном, даже если истинный умысел — настоящая причина, были скрыты за широкой и крепкой спиной обманчивой галантности.       В конце концов, Яги не собирался лгать хотя бы самому себе — в любом случае, обмануть самого себя было бы невозможно; однако та единственная причина, по которой он делал сейчас всё это, крылась в бабочках, что порхали и нежно трепетали в животе крыльями оголённых, ничем не прикрытых, чувств.       Конечно, Тошинори мог прийти и с пустыми руками, без продуктов или любых других «гостинцев» — это не было главным, или вообще каким-либо условием, когда Яги ждали у себя в квартире просто так, без обязательств.       Но Изуку, чудесный и солнечный мальчик, пригревший Тошинори собственными горячими, по-настоящему горячими лучами, несомненно, заслуживал всего, что Яги сейчас делал.       Или, по крайней мере, ещё планировал сделать, увлечённо петляя между рядами с полной растерянностью — растерянностью от лёгкого разочарования во взгляде.       Сколько бы продуктов ни лежало бы на полках, все они казались недостаточно хорошими для Мидории. Настолько, что затея отправиться за покупками именно в этот магазин, просто поражающий собственным размером, теряла не только какой-либо, но и весь смысл в целом.       И если бы не мысли об Изуку, крепко-накрепко балластом удерживающие его здесь, Тошинори, вероятнее всего, давно благополучно покинул бы это место, пойдя в другой магазин или же вовсе, полностью бросив попытки найти нечто действительно стоящее, идеально соответствующее Мидории.       Но как Яги тогда смотрел бы в эти большие еловые, по-настоящему лесные, глаза собственного крошечного чуда, появившегося так внезапно в океане серой и мрачной будничной жизни Тошинори?       Поэтому, игнорируя то, насколько сильно болели непривычно уставшие от долгого хождения по магазину мышцы — мышцы, практически одревесневшие — теперь, когда Яги не нужно держать своё тело в постоянном тонусе и форме; без всяких жалоб он продолжает шагать и дальше, одновременно смотря как можно внимательнее на надписи на вывесках, будто они могли бы подсказать правильное решение.       Отчасти, и одновременно к радости для Тошинори, это так и есть; к великому счастью для человека, чей взгляд синих и внимательных глаз случайно — чистая удача и случайность, не больше; натыкается на нечто, моментально привлекающее собой и своей яркостью красок внимание.       Отдел со сладостями, ароматной и, наверное, действительно вкусной, распакованной по пакетам, выпечкой. В любом случае, узнать последнее — вкус той еды, Яги не сможет, но Мидория — ещё как. И, пожалуй, это настоящее спасение для Тошинори, фактически спасительный круг в целом океане отчаяния, начавшего подступать, подкрадываться к мыслям крошемными, однако вполне заметными шажками.       Тогда Яги быстро и коротко — практически бегло, смотрит на свои старые — хотя, впрочем, это не играло никакой роли — значимой или хотя бы даже маленькой; наручные часы, в то же время не прекращая своё движение в сторону нужных полок магазина.       Замерев только на секунду — явно не больше, всего лишь на какие-то мгновения; Тошинори внимательно сосредотачивается на стрелках, на их расположении, упорно игнорируя взгляды других людей — таких же покупателей, как и он сам, отличных от него только тем, что на их пути, прямо посередине дороги, появилось своеобразное препятствие.       Препятствие в виде высокого — а то и вовсе — громадного, в буквальном смысле соломенного человека, не придающему времени особого значения, однако мысленно подмечающего, что на покупку продуктов оставалось не так много свободных и подходящих для этого часов.       И, несмотря на лёгкое, с трудом ощутимое среди полной задумчивости и горящих от дельной идеи глаз Яги — ранее синих и спокойных, проницательных, теперь же — воодушевлённых, игривых и по-настоящему сосредоточенных на чём-то; волнение, от которого, должно быть, избавиться просто невозможно, в глубине собственной души, когда длинные руки тянутся к полкам с одним определённым из всего количества других продуктов товаром, Тошинори чувствовал некую уверенность.       В конце концов, выпечка, наполненная клубничным джемом, несомненно сладким — точно таким же, как и сам Изуку, как и его нежные, искусанные от волнения и возбуждения губы; казалась самым подходящим и самым лучшим вариантом из всех возможных.       И даже если Яги, выполнив за прошедшее время хотя бы одну часть задач из списка дел, мечтает оказаться сейчас рядом с Мидорией как можно быстрее, всё-таки ему придётся задержаться в этом магазине ещё ненадолго, докупая оставшиеся продукты из небольшого списка.       Но награда — по-настоящему достойная награда в виде улыбки счастливого и довольного Изуку; способна перекрыть любые неудобства.

***

      …особенно, когда неспешно, совсем неспешно — будто не услышав звонок сразу, или, может быть, будучи слишком занятыми чем-либо; однако Яги, ненадолго нахмурившегося — ненароком он даже почти решил, что в квартире никого нет; открывают дверь с противным, и одновременно желанным, скрипом.       Желанным — потому что скрип — ровным счётом одно-единственное, что отделяло Тошинори от того, ради чего всё это — на самом деле, полнейшая мелочь, ничего потрясающего, но такое важное для Яги, такое важное для его драгоценного мальчика; было затеяно.       «Изуку», — не думает Тошинори, нет — утверждает в собственных же мыслях, даёт очевидный ответ на невысказанный, неозвученный вслух вопрос, желая — и практически произнося, имя Мидории. Сладкое настолько, насколько было сладким и лакомство в пакете для продуктов — мысли об этом вызывали едва заметный, но в то же время хорошо скрытый жарой, румянец.       Знал ли сам Изуку, каким он был… на днях? Чудесным. Привлекательным. Соблазнительным чертовски сильно, однако всё таким же невинным — невинным, как, пожалуй, самое невинное существо во всём мире, на всей планете. И, если Мидория действительно не знал — или попросту сомневался в правдивости вышеперечисленного, то это, пожалуй, было его громадным упущением и, в какой-то степени, даже несправедливостью.       Переведя взгляд с пакета на Изуку, Яги лишь больше — казалось бы, куда ещё больше; понимает, какое же и впрямь это упущение. А главное — каких именно оно масштабов: невероятных. Ни с чем не сравнимых. Фактически несоизмеримых, не имеющих собственных границ. Тем не менее Тошинори отбрасывает эти мысли в сторону хотя бы ненадолго, обращая внимание на ещё некоторые точно такие же важные вещи.       Вид Мидории вызывает у него широкую, по-настоящему искреннюю улыбку, невольно — Яги даже не может этому сопротивляться, да и, на самом деле, не хочет: зачем? Зачем, если тёплые чувства начинают бурлить в грудине, в острых и торчащих рёбрах, дыру, а губы дрожат и медленно, как можно осторожнее, пытаются сложиться в нужные, правильные и важные слова, обрывающиеся в голове ровно на половине пути ко всем остальным мыслям.       Но всё же, Тошинори удаётся выхватить из отрывков фраз — фраз, крутящихся ураганным ветром, самое важное, их суть: он просто счастлив видеть Изуку, своего мальчика — невысокого, фарфорово-хрупкого и худого — болезненно худого, нуждающегося в заботе Яги больше, чем в заботе какого-либо ещё человека.       И разве Тошинори здесь не для этого? Не для того, чтобы позаботиться о Мидории? Не для того, чтобы оказать ему должное внимание и любовь — истинную, неподдельную; такую, которую Изуку сможет получить только от Яги, ни от кого другого, ни от кого больше. В том числе и не от Инко, ведь она, какой бы хорошей на первый взгляд матерью ни была бы, очевидно, не справлялась со всеми своими обязанностями…       — Мой мальчик, я… так рад тебя видеть, — спустя, наверное, долгие секунды — или же вовсе, долгие минуты; говорит Тошинори мягко. Нежно. Без обмана. — Должно быть, даже больше, чем ты меня, да?       Несмотря на лёгкую нервозность, возникшую от звука шагов — шагов приближающегося к этой комнате человека, Яги улыбался неподдельно искренне, по-прежнему тепло и радушно. Для своего Мидории — мальчика, изначально явно напуганного столь внезапным звонком в дверь — не поэтому ли он держал некоторую дистанцию, не подходя к Тошинори слишком близко, но и не находясь от него слишком далеко?       Яги не знал этого на сто процентов точно — или, возможно, всего лишь собирался узнать ответ на собственное любопытство, если бы не одно «но».       Инко — миловидная и добродушная женщина; та, которых обычно без раздумий называли домохозяйками, появляется в дверном проёме, застывая на одном и том же месте ненадолго — вероятнее всего, просто думает о чём-то важном, прежде чем улыбнуться в ответ — улыбнуться застенчиво.       И, конечно — что вовсе не удивительно для него самого, Тошинори даже практически не слушает самый настоящий бесконечный поток благодарностей и брошенных из-за смущения фраз, пока Инко аккуратно забирала пакеты из рук Яги, упрямо настоявшего между делом на том, чтобы всё же принять его «подарки».       — Большое спасибо, что пришли, — говорит она, кружась вокруг Тошинори несколько растерянно, смущённо, невзирая на лёгкую растерянность во взгляде Яги, но в то же время — и на незаметное безразличие к данной ситуации в целом, — мы с Изуку тоже всегда будем рады видеть Вас. Но Вам не стоило…       Вместо всего этого Тошинори сосредотачивается на Изуку как можно тщательнее. Не исключено, что даже тщательнее, чем ему нужно было, чем ему вообще стоило это делать, слушая Инко только на крошечную, до смешного крошечную половину, и не пытаясь уловить всю суть сказанного ею.       Однако… когда постепенно, когда неторопливо — точно так же, как и перемещалась стрелка старых и обшарпанных — не то чтобы данная информация вновь играла хоть какую-то роль; часов, застывшая в районе десяти утра, обстановка слегка изменилась, Яги не мог не отреагировать на это, отмирая внезапно, возвращаясь в реальность из мира грёз и мыслей.       — Гм, — неловко кашляет в кулак Тошинори — на самом деле, имитирует кашель, чтобы попытаться сделать ситуацию менее неловкой, — простите, Вы что-то говорили? Эта непрекращающаяся жара просто сводит с ума.       В конце концов, Инко не выглядит раздражённой или даже обиженной, расстроенной, вместо этого спешно поясняя, что на такие случаи у неё есть кое-что подходящее, и указывая на другую комнату своей ладонью: маленькой — но всё-таки отличной от ладони Мидории, притихшего внезапно.       Но Яги, человеку, уже поддавшемуся жаре безвозвратно, жаре — прикусывающей свои нежно-розовые, слегка красные — от отголосков прошедшего дня, губы; не кажется, что в этом мире существует хоть какое-то спасение.       Особенно, если он сам не против оказаться в её личной власти, пусть сегодня жара шпарит уже не так сильно, касаясь жгучими лучами тепла едва-едва.

***

      Вместо коридора теперь Тошинори, сам того не замечая, уже находился и сидел на удивительно просторной кухне — несмотря на то, что сама квартира не была большой; а ароматный запах чая проникал в его ноздри.       Отпивая из кружки совсем немного, делая всего лишь крошечные глотки зелёного чая — чтобы не обжечься, чтобы не отвлекаться на такую несущественную мелочь, но концентрируясь на главном — на Мидории, Тошинори прикусывает собственную губу почти что озадаченно.       Потому что напряжение — странное и непривычное, непривычное и странное, повисает в комнате облаком лёгкого волнения, полного молчания, нарушаемого лишь тихим шорохом целлофановых пакетов и звоном тарелок, других столовых приборов.       И, пряча собственный взгляд в успокаивающей, наполовину прозрачной зеленоватой жидкости, налитой в кружке, Яги не знает, с чего ему стоит начать разговор, и стоит ли ему вообще делать это именно сейчас — сейчас, пока момент, во время которого Инко накрывала стол для завтрака; вероятнее всего, не был самым подходящим для непринуждённой беседы.       Пожав плечами — легко и незаметно, скорее лично для самого себя, чем для кого-либо ещё, Тошинори коротко окидывает Изуку взглядом. Но всё-таки, как бы быстро он ни сделал бы это, от пронзительно-синих, особенно серьёзных и проницательных сейчас глаз, не укрывается вид Мидории. Грустный? Расстроенный? Скучающий? Или, может, всё вместе взятое?       Более чем ясно — для того, чтобы понять некоторые вещи, не нужно быть провидцем; что Изуку, обычно радостный, озаряющий весь мир своей улыбкой мальчик, по-весеннему юный и игривый, лёгкий — как вкус вина в июльскую ночь, по-летнему жаркий и испепеляющий, испепеляющий самим собой, целиком взятым — как самое настоящее солнце; был теперь просто полной противоположностью привычного образа и манер поведения.       Но всё, что Яги мог сделать сейчас — именно сейчас — только нахмуриться, сведя брови к переносице озадаченно и неосознанно, действительно не замечая этого, не обращая на собственное действие ровным счётом никакого внимания; и продолжить нагревать кружкой зелёного чая и без того уже вспотевшие ладони, пока тишина, наконец-то, закончит своё существование, нарушенная сказанной Инко фразой, благодарностью:       — Большое спасибо, что так заботитесь о моём сыне. Надеюсь, он не доставляет хлопот… Я просто не знаю, как отблагодарить Вас за это.       С новым, очередным глотком, на языке — на самом кончике языка, лишь чуть-чуть ощущается неприятная — казалось бы, паразитирующая во рту, горечь от зелёного чая. Но Тошинори только пожимает плечами в очередной раз.       — Ну что Вы, — отмахивается он слишком правдоподобно. Действительно убедительно — ведь в этом нет ни капли лжи, — мне действительно нравится проводить время с Вашим сыном. Он — чудесный мальчик.       Ненадолго Инко отрывается от своих дел — не совсем понятно, но, похоже, она занималась приготовлением какого-то незамысловатого, но вполне ароматного блюда — не то чтобы Яги это сейчас интересно…       В следующее мгновение Инко смотрит ровно в ту сторону, куда и Тошинори. Ни на сантиметр левее, правее, выше или же ниже — нет; она смотрит прямо на Изуку, на своего сына. И былая улыбка медленно пропадает с её губ, заметно бледнея, оставаясь лишь в прошлом.       А в настоящем — взгляд, тянущий за собой короткий шлейф сомнения и чего-то ещё. Того, что Яги, как бы сильно ему ни хотелось бы разобраться в выражении лица Инко, абсолютно не мог понять — но мог догадываться, будто это дало бы Тошинори хоть какую-то разгадку, ключ к запутанной головоломке, главный в которой — Изуку. Его мальчик.       — И всё же, — осторожно, в буквальном смысле подкрадываясь к мыслям Яги, тревожащих его сейчас, начинает женщина, — у вас двоих точно всё в порядке? Просто…       Реакцию Яги и реакцию Мидории запросто можно было бы назвать идентичной, похожей: оба вздрагивают. Опалённые ярким солнцем, опалённые летней жарой и опалённые друг другом, теперь их тела знобило, посылая по коже лёгкую, почти неощутимую дрожь и неприятную ломоту в костях — точно их, по каждой косточке — даже самой крупной, даже самой маленькой, ломали.       Ломали — точно так же, как и тонкую, опасно тонкую цепь волнения, однако моментально порождающую собой цепную реакцию.       Синие глаза сливаются с еловыми, тёмно-зелёными — теперь ещё более тёмными, чем до этого, когда Тошинори почти — единственное ключевое слово, что мешалось здесь сильнее всего; дал Инко хоть какой-то ответ. Ведь от горечи — или же от чего-то ещё: неясного, исходящего прямо из центра груди мягким теплом; в одно мгновение перехватывает горло, точно целая охапка чайных листьев перекрывает глотку.       Яги требуется время, чтобы прийти в себя, восстановить дыхание хоть немного, аккуратно откашлявшись в платок мутными красно-жёлтыми разводами — пролитая на холст неряшливым художником краска.       …и, наконец, успокоить Инко и Изуку — успокоить их двоих взглядом, говоря уверенно, говоря чётко, пусть в глубине души волнение и скакало галопом, не сбавляя собственную скорость.       Но, когда проходят эти минуты, сменяя друг друга неминуемо, все сидят за столом, уже окончательно готовые вернуться к беседе точно так же, как и сам Тошинори — даже если в глазах Инко и её сына всё ещё сверкало — сверкало на солнце этого очередного жаркого, не на шутку жаркого — по прогнозам синоптиков, дня; беспокойство.       Лишь после этого Яги говорит, говорит легко и просто:       — Всё в порядке. Просто бедный малыш, должно быть, обеспокоен тем, что июль совсем скоро подойдёт к концу. В конце концов, лето всегда — на первый взгляд, пролетает, к сожалению, неожиданно быстро даже для взрослых.       Глядя на то, как большая — большая и костлявая рука, тянется к плечу Изуку, Инко слегка хмурится, расслабляясь практически сразу: Мидория, от неожиданности, только вздрагивает на прикосновение, а после — вновь опускает собственный плечи, слегка сутулится. Ничего необычного, ничего такого, что могло бы привлечь её внимание.       Тогда Инко понимающе, по-матерински нежно, кивает, подбадривая своего сына улыбкой.       — Да, лето и впрямь имеет привычку заканчиваться очень быстро, — соглашается она, ловко — пока Изуку этого не заметил, наклоняясь вперёд — удостоверяясь в одном, что, должно быть, в ближайшее время точно останется неизменным: щёки Мидории нежные, по-ребячески мягкие, когда Инко осторожно захватывает пальцами немного кожицы, щипая собственного сына. Шутливо. Ласково. Любяще.       Даже если Тошинори хмурится сильнее, сжимая кружку до побеления в пальцах, в своих крючковатых и длинных — паучьих, руках — точно оплетая чайный сервиз лозой; он не говорит ничего про это вслух, лишь поворачивая голову в сторону окна.       На самом деле, сегодняшний день не такой жаркий, как вчера, как позавчера и во все предыдущие дни, однако хорошая погода, по ещё одному — другому прогнозу, должна будет крепко держаться ещё как минимум до конца недели.       — Завтра мне нужно будет съездить в другой город. Надеюсь, Вы будете не против, если я возьму с собой Изуку?       Недолго думая, Инко кивает, выпуская Мидорию из собственных объятий, чтобы наконец-то приступить к завтраку — судя по времени — почти двенадцати утра; уже достаточно позднему.       Но ровно до тех пор, пока в их жизни царит полное умиротворение и обыденность — самый настоящий штиль, затишье перед предстоящей, перед возможной бурей — как это случается чаще всего; такая мелочь не будет иметь значение. Никакого.