Pitfall

Еще два месяца назад это был совсем другой мужик. Самоуверенный, элегантный, со своим собственным, неповторимым шармом, от которого у всех практиканток сразу же случалась неизлечимая влюбленность, а у всех пациенток наблюдались либо стабильное улучшение, либо магическое исцеление хилерским наложением рук. Чудо чудное, диво дивное. Не иначе. В прокуренной до самого плинтуса гостиной со свернутым марокканским ковром Алферова стягивает черные кожаные перчатки, расстегивает пуговицы легкой шубки, ультимативно давая понять, что подчеркнутой вежливостью окончательного свихнувшегося капитана с этого слишком быстро тонущего корабля ее не выпинаешь. То, что линкор идет ко дну где-то у Тихоокеанских рубежей ясно и без замера уровня соленой воды в изрешеченном трюме. Двенадцать операций за минувший месяц, обжитая кушетка, «Браун» в коробке на подоконнике, машина, намертво припаркованная в прямоугольном дворике клиники — паника Танечки разрастается, словно шмат водорослей в осеннем океане. Преданная девочка все это уже видела. Тогда он довел себя до такого состояния, что просто упал от усталости. Теперь всё, кажется, только хуже. Чем старше, тем дурнее, так вроде. Уже нет молодой гибкости, нет способности к регенерации и юношеского умения не анализировать ситуацию, восстанавливаться мгновенно и мгновенно же ее забывать. Но — поправка: Алферовой никогда не нравилось определение «мужик». Мужик — это целина, картуз, герои Шукшина и Сельская Новь, свернутая в трубочку под мышкой. Атрибуты, Серебряникову в любом возрасте не подходившие — по определению. Он больше барин, и для счастья ему нужна нежная тургеневская девочка с оленьими глазами. Не Одинцова, Боже упаси, и не разудалая фамм-фаталь с цыганами, бросаниями денежных пачек в огонь и надрывными истериками. Ему нужен барский дом, лежащий в ногах добрейший лабрадор и та самая девочка-жена в окружении светлых детских головок. Но убедить упертого человека, словно лелеющего свою слепоту, - задача не из легких. За надцать лет не профессиональной, чуткой дружбы Алферовой так и не удалось. Теперь они имеют то, что имеют. Худой, в замызганном старом свитере (в комплекте узор из скандинавских кос, беспорядочно повылазившие тут и там шерстяные нити и обтрепавшиеся рукава), два дня небритый Серебряников выдавливает из себя ту самую подчеркнуто вежливую улыбку. На лице с провалившимися в черноту глазами и острыми, словно края расколотого гранита, скулами, она больше похожа на звериный оскал и выражает не высказанное вслух пожелание убираться к черту. К сожалению, эта психбольница у него случается. Он надцать лет вытаскивает других людей из крепких объятий могилы, берется за безнадежные случаи, когда все прочие выносят смертный приговор, и побеждает, но никогда не может спасти единственного остро нуждающегося в спасении пациента — самого себя. Благодарение Богу, пока не бросает старую привычку — бегает по вечерам. Пьет, судя по редуту нетронутых бутылок в баре — умеренно. Курит, судя по облакам дыма и запаху никотина, пропитавшему даже дверной замок, без остановки. Сейчас станет делать вид, что все у него замечательно, волноваться не следует, и вид будет получаться бодренький, но хреновый. Хреновый, потому что в хоромах барских — чехлы на мебели, сигаретный пепел — повсюду, и разве, что ураган Катрина не прошлась. Симптомы знакомые, так уже было, но теперь — да, Алферова понимает и сама: все только хуже. Строгой директрисой из пансионата для малолетних преступников упирает руки в боки. В гробу она видала все эти психоаналитические сеансы с щадящими разговорами. Тут нужен отцовский ремень, с размаха, и не важно по большому счету, сколько лет «мальчику» по паспорту. - Ты в клинику переехал окончательно? – без обнимашенек, «здравствуй, мой родной, давно не виделись», голосом инквизитора перед одержимой бесами ведьмой – крест в лоб, на голову – ушат святой воды. - Нет, - Серебряников машинально тянет пачку «Кента» из кармана брюк, по привычке прикрывает огонек зажигалки корабликом угловатой ладони – по запорошенным пеплом чехлам гуляет сырой осенний ветер – окна в дальних комнатах открыты, то, что разведка в виде Танечки точна в агентурных данных – сомневаться не приходиться: он не живет здесь и жить не станет. Вся громадная стылая квартира – памятник заброшенности. Сиротский пледик маячит краешком на диване, летние туфли брошены на паркете у столика, ноутбук лезвием криво втиснут между книг шкафа, на кухне – пожалуй, воронка взрыва ядерных испытаний в Семипалатинске. Алферова ждет продолжения, объяснения, раньше он хотя бы что-то объяснял, но теперь это просто лаконичное «нет». Точка. Сергей Дмитриевич не станет жаловаться, не станет всхлипывать и утирать слезы рукавом своего ветхого рыбацкого свитера. Не тот характер. Но это вымораживающее молчание на фоне сквозняков, пламенеющей, словно наливающейся красным сигареты, пыльного паркета со следами от подошв, неонового света никогда не меркнущей рекламы строительной компании – пугает. Буквы финансовой группы будто насмехаются, горят светло-сиреневым, неестественным туманом, гул движения на проспекте звучит несмолкаемым реквиемом. Честных признаний и задушевных бесед за широкими бокалами с хорошим коньяком здесь не жди. - Замечательно, - Алферова кивает, обходит завернутый складками марокканский ковер, шпильки невыносимо звонко цокают, дым поднимается к кессонам потолка, чехол на диване шуршит скользкой парусиной. Клошарский пледик приходится сдвинуть к подлокотнику, отцовский ремень скатать и заныкать куда-нибудь на бесхозный гвоздик: - Ты решил себя убить? Это честный вопрос. Это прямой вопрос, не требующий ответа, потому что ответ и так понятен. Они слишком долго и слишком хорошо знают друг друга, чтобы ходить кругами и строить временные понтонные мосты. Нашли общий язык еще, когда работали вместе. С тех пор ничего не изменилось. По крайней мере, она на это надеется. Уходить не собирается. Терпеливо складывает руки на коленях. Не в ее правилах что-то за кого-то решать, но здесь веет безнадежностью и необходимостью скорой медицинской помощи. Веет от этих резко выступивших скул, глубокой затяжки, сухого взгляда на купеческую Москву с куполами-луковицами ее церквей и итальянским Ренессансом ее храмов. Серебряников снимает с книжной полки тяжелого шкафа глиняную пепельницу. Рассеянный свет холодного осеннего дня рисует кисти его рук, края рукавов, Сергей Дмитриевич криво улыбается, неспешно докуривая. Сто двадцать вторую по счету с минувшей бессонной ночи. - Нет, я…, - он замолкает на полуфразе, соглашается: - Да, глупо. – Вскидывает голову, устанавливая пепельницу обратно, маяком в полный хаос, - давай кофе тебе сварю. – Спрашивает, не глядя, с носком домашнего тапка, нацеленного за кофейными зернами в ад и погибель Семипалатинска: - Что было на конференции? Мальчик. Все они для нее – маленькие мальчики, и не важно, сколько им лет на самом деле. Ее не проведешь этим уводом темы в сторону: одного переделала, второго воспитала. Третий – самый сложный случай, потому что никогда ей не принадлежал, волновал – немного, восхищал – сильно, самоуверенный, элегантный, со своим собственным, неповторимым шармом. Алферова складывает перчатки на протертую рыжину пледика. Зябко ежится под расстегнутой шубкой, в барских хоромах из-за раскрытых окон - морозильная камера. Но, может быть, дело не в осенних сквозняках. В спину с узором из скандинавских кос: - Сколько ему лет, Сереж? Надеюсь, не пятнадцать? Это тоже не секрет. Был бы секрет, их судьбы сложились бы совсем иначе. Почти сожаление, почти терпкий вкус вина на кончике языка, с приятной горчинкой. - Нет, постарше, конечно. По крайней мере, диагноз определен точно. В Семипалатинске включается кофеварка, уютно позвякивают чашки, если дьявол кроется в деталях, то это тот самый случай – Сергей Дмитриевич внимателен к мелочам, всегда был, всегда помнил, что двойной эспрессо. Для него заботиться о ком-то – вполне естественно, почти персональное Евангелие, отсюда и выбор призвания, некого морального долга перед человечеством. Девочки в него влюблялись, как кошки, яркие красавицы и серенькие мышки, ум за разум заходил, есть кого вспомнить, и с его стороны здесь был бы прочный, надежный брак. Если бы не однажды ворвавшийся в его жизнь хороший мальчик Женечка. Если бы не нынешний, пока неизвестный мистер Икс. Которому не пятнадцать, к счастью. Бодрящий аромат кофе плывет по квартире. Ночевать Серебряников уедет в клинику, там ему не так паршиво, и все его хоромы – перевалочная база, отели у Погибшего альпиниста. Необжитое пространство, где уже с порога глядит на тебя исподлобья промозглый московский октябрь. Но, по крайней мере, Сергей Дмитриевич тушит сигарету, возвращается из пробела кухни с маленьким подносом на изогнутых ножках, даже горький шоколад находит – помнит о мелочах. Естественная среда обитания – создавать шарм. Несмотря на колючую щетину и рыбацкий свитер. Ему нужен кто-то рядом. Одиночество, величиной с монгольские степи, не сделало счастливым еще никого. - Ты расскажешь, что случилось? – Алферова берет чашку, взыскующе смотрит глаза. Кушетка в клинике предполагает, что никаких знакомств по ночным барам – после – не случилось. Такой характер. Но еще месяц назад Серебряников смеялся и чаровал. - Лучше про конференцию, - он возвращает пас, ретируется к окну, - Семенов настойчиво звал, но ты же знаешь, я не выношу этих сборищ. Потеря времени. А у меня сложная операция в четверг, Юлик, - он приникает плечом к стене, смотрит вниз, на транспортный поток, муравьишек-прохожих, вывески бутиков и витрины ресторанов и кафе, есть хорошая китайская кухня через переход, ВТБ24, мегамаркет со свежими фруктами – под сетью переплетенных в плотную паутину проводов. Это раздражает. Алферова отпивает кофе. Он крепкий, в лучшем стиле старых добрых времен. И шоколад – настоящий, темный, с белым налетом, не магазинный мусор. Но ей – не хочется. - Давай по-плохому, если по-хорошему не хочешь, - некого здесь щадить, с материнской нежностью гладить по волосам. – У Давида не хватает смелости, он слишком тебя ценит и слишком боится, что ты уйдешь, зато у меня ее достаточно: в таком состоянии ты никого оперировать не будешь. Сегодня же купишь билет на самолет и улетишь. - В деревню, в глушь, в Париж? – Серебряников скалится в ернической усмешке, когда бы открытые приказы даже во благо что-нибудь для него значили. – Хватит. Я в полном порядке. - Да уж, вижу. – Сарказм в тоне слишком явный, не услышать невозможно. Алферова ставит чашку обратно на поднос. Поднимается. В этой гулкой ледяной пустыне шпильки снова несносно звонко цокают. Проспект внизу течет бесконечными световыми реками: белой – фар, красной – габаритов. Так, вблизи, Сергей Дмитриевич особенно горько пахнет дымом выкуренных сигарет. С его злым решением умереть, но бросить – почти забытый запах. Скула не на вид – на ощупь, твердая, острая, горячая. Такой загар не скоро сойдет, даже если Серебряников замурует себя в операционной и выложит около дверей неприступные баррикады. Приятно прикасаться. Словно под пальцами у Алферовой – жаркая, дурманящая своими шаманскими ароматами, цветущая степь. - Он того стоит? Сергей Дмитриевич всматривается в открыточную панораму купеческой Москвы. Мнет в руке белую пачку «Кента». Сквозь стиснутые зубы хочет ответить «Да», читается по судорожному движению кадыка, но отвечает выстуженное бессонными ночами на кушетке в клинике: - Не знаю. - Что случилось? – Алферова гладит его по скуле. - Не мил, не люб, - Сергей Дмитриевич снова оскаливается тем, что теперь заменяет у него уверенную улыбку. Губы кривятся в сухой усмешке, мутном осадке заведомо болезненной химической реакции: - Знал с самого начала. Это детская дружба, первая любовь, - неизвестные части уравнения, которые он перекатывает сигаретами в пальцах, раз за разом, ударяет кулаком в стену, затравленно смеется: - ни одного шанса, а мне бы хватило. Наплевать. Влюбился, как школьник. Как дурак. Я - дурак. Но скоро пройдет. Уже прошло. Я в полном порядке. У меня операция в четверг. Под нестройный ритм проспекта, под стылым октябрьским небом Серебряников зубами тянет сто двадцать третью из пачки. Над жаркой, цветущей степью – глухие раскаты грома, идущей бури. Если он в порядке, то Алферова – не доктор наук, не кардиолог с двадцатилетним стажем, а доярка из поселка Верхние Дубки. Уже прошло? Конечно, ложь.