возвращение домой.

      Возвращаясь домой, Пятый был готов к тому, что всё будет по-другому, но точно не к тому, что семья Харгривз вдруг решит стать дружной, да и к тому, что с момента принятия того супер милого решения ему станут выносить мозг, тоже не был. Каждое утро начиналось стандартно с подколов Диего и Клауса и шедших по акции 1+1 смешков Лютера:        — Ох, первая подростковая любовь, — тянет Четвертый, закидывает ногу на ногу и, макнув блин в малиновый джем, откусил его, — это та-ак волнительно.        — Да-а, — подключается Диего, — новые чувства, эмоции, первый поцелуй! Как быстро вырос наш мальчик!       Лютер давится чаем, прикладывая ладонь ко рту, чтобы содержимое не вывалилось на стол, и пытается сдержать смех. Пятый же уверенно терпит издёвки, спокойно пьет, ох хвала небесам, нормальный кофе и игнорирует все внешние раздражители в виде братьев. По крайней мере, выглядит он более менее спокойным, не факт, что в голове он не прокручивает изощренные способы их убийства.       Когда стрелки часов спотыкаются приблизительно о двенадцать и наступает обед, то появляются Эллисон и Ваня. Это ещё хуже тех трёх идиотов, вот честно, ведь если те хоть шутят, то эти начинают выедать остатки самообладания десертной ложечкой и, если попытаться от них сбежать, достанут даже из-под земли.        — Пятый, ну она ведь тебе нравилась, — сёстры синхронно усаживаются на диван перед Пятым, — почему ты не хочешь попробовать?        — А почему вы не хотите попробовать отстать от меня? — он отрывается от книги и поднимает взгляд, смотря на них из-под лба.       В голове крутится лишь то, когда же до семейства наконец-то дойдет, что это всё — дело гиблое и пора прекратить этим маяться. Лучше бы они с таким энтузиазмом помогали ему в апокалипсисе, а не издевались над ним и так до боли измученным абсолютно всем.        — Да потому что мы хотим, чтобы ты был счастлив, — говорит Ваня, поджимая губы. Это была правда, все они действительно желают счастья ему, но делают это уж больно навязчиво.        — Если хотите осчастливить меня, то оставьте меня в покое и никогда больше не говорите о Жозефине, понятно? — Пятый захлопывает книгу, нарочито громко кладёт её на журнальный столик и исчезает.       Его достало это всё, стоит просто комом рвоты в горле и иссушает извилины с каждым их словом. Он уже не знает, куда себя делать и что с собой сделать, чтобы больше никогда не слышать их. Может, у них есть какая-то кнопка, выключающая их или, быть может, стоп-слово. Это, конечно, мало вероятно, но Пять цепляется за всякие мысли, не дающие ему избить родственников.       Их, конечно, не выбирают, но Реджинальд мог. И крупно облажался, набрав вместо супер-геройской команды кучку идиотов, где номер Один — здоровяк с мозгами плюшевого медведя:        — Хей, Пятый, почему ты так противишься? Номер Два — низкосортный бетмен:        — Да ты чего такой хмурый? Смешно же! Номер Три — надоедливая сваха:        — О, а может позвать её к нам?        — Она нас не помнит.        — Да плевать, познакомимся! Номер Четыре — купидон-наркоман:        — Жозефина классная девчонка, она так мило унижала тебя. Номер Шесть — лучший из них всех, и то, наверное, только потому, что мертвый:        — … И номер Семь — продолжение свахи с наклонностью к философским речам:        — Не каждая девчонка смогла бы так тебя зацепить, так почему бы не попробовать? Ты можешь потом пожалеть, что упустил её.       Хочется застрелиться, живя под одной крышей с таким-то набором сожителей, но Пятый держится. Правда, на соплях, как говорится, но все же — держится ведь.       Отчасти он понимает, что в чём-то они и правы. Жозефина действительно въелась в его математический мозг, и она нравилась (вранье, до сих пор нравится, к чему прошлое время) ему, но что-то сдерживало его. Быть может, это был какой-то страх, что сейчас у неё есть парень или он ей не понравится, ведь они всё равно в другой реальности, пусть она и похожа на ту, в которой они родились.       Здесь они так же были популярны, но вот она не помнит его, ведь из-за чего-то не пошла в ученицы к Ване.       Немного иронично, что он боится таких глупостей, когда в тоже время не боялся умереть ради близких, но это кажется чем-то более глубоким и сложным. И каковым бы не был соблазн перебороть страх, он оказался сильнее.        — Пришла опять читать мне нотации? — спрашивает Пятый.       Он, облокотившись на подоконник, рассматривает небо, черное словно обсидиан и усыпанное миллиардами звёзд.        — Назову это разговором по душам, — Ваня подходит к брату, встав идентично ему, и поворачивает голову к нему.        — Как же разниться наше представление о предстоящем, — он делает глубокий вдох и вымученно улыбается, понимая, что в этот раз просто так слинять у него не получится.       Ваня была единственным человеком, который более менее уважал его границы, да и поговорить с ней никогда не было в тягость. Она отлично понимала, внимательно слушала и искренне пыталась помочь.        — Начинай уже.        — А что начинать? — хныкает Седьмая и жмёт плечами. — Мною уже всё сказано, я хочу услышать тебя.        — У меня было много женщин, абсолютно разных, и ни одна из них не задержалась со мной дольше, чем на одну ночь. Они все были красивыми, но, к сожалению, их интересовал лишь секс с ним, но никак не он сам.        — И меня всё устраивало, потому что я уж точно не поклонник всех этих отношений и любви. С самого детства отец научил его прятать чувства, а жизнь и вовсе отключила их в нём.        — И это одна из причин, по которой я не хочу даже пытаться. А вторая, слишком много «вдруг» по отношению к самой Жозефине, которые сводят всё к десяти процентам успеха.       Ваня немного задумалась, анализируя слова Пятого. Тут и без всякого было ясно, что во всей этой заварухе он просто ужасен, как корова на льду, но теперь всё действительно выглядит непроходимым препятствием.        — Но она ведь тебе нравится? — Седьмая все ещё не знает, что скажет ему после того, как он ответит, но почему-то отпускать это так просто она не собирается.        — Э, очень грубо сказано, меня привлекает её ум и то, как умело она им пользуется.        — Пятый, я знаю, что это твоя зона комфорта, что в чувствах ты так же плох, как и я, да и всё, что связано с отношениями, тебе чуждо. И я бы не хотела продолжать издеваться над тобой, но…        — Но ты продолжаешь это делать. Ваня, я правда ценю ваше рвение, но мне это не нужно. Я не хочу ввязываться в это, мне это не надо.        — Я не договорила, — раздраженно говорит она и хмурит брови, — дослушай, и я больше не буду лезть.        — Ладно-ладно, сдаюсь, — Пятый сгибает руки в локте в сдающемся жесте и поджимает губы. Что же, ему даже немного интересно, что она такого скажет, что, по её мнению, сможет поменять его.        — Когда она была рядом, ты не сводил с неё глаз, а ещё сжимал руки в кулак, когда она разговаривала с кем-то из ребят. Надо быть полным идиотом, чтобы не увидеть, что ты втюрился по уши. Ты можешь отрицать это, и я знаю, что у тебя это получится, потому что нас этому учил папа, но ещё я знаю, что оно, — Ваня кладет ладошку на грудную клетку в области сердца, — всё равно будет биться чаще, когда однажды ты всё-таки её встретишь.        — Значит, я полный идиот.        — Значит да, — Ваня разочарованно улыбается, кивает и вздохнув разворачивается. — Спокойной ночи, Пять.       Но ночь уж точно не обещала быть спокойной. Было намного легче, покаместь над его мыслями царствовали цифры и всякие задачки, а ещё, когда девчонки лезли в трусы, а не в душу. Пятый чувствует себя загнанным в угол, трусливым мальчишкой. Ему только что дали взбучку, при которой он и вёл себя достойно, но чувствует себя паршиво.       И стоило же Жозефине так беспардонно ворваться в его жизнь, а сейчас даже не знать о нём.        — Дерьмо, — как самое точное высказывание по этому поводу. Ему удавалось скрывать в себе это трепещущее чувство, даже когда ему докучали родные, но Ваня сломала абсолютно всё.       Утром Пятого в доме не обнаружили, но ещё нагретая кровать свидетельствовала о том, что ушёл он недавно, и семья Харгривз, переглянувшись друг между другом, улыбнулись:        — Мы его либо достали, либо он решился действовать, — выдала предположение Эллисон за завтраком.        — Надеюсь второе, — сказала Ваня и засунула в рот кусок омлета.       Надеялась она не зря: Пятый обшарил все школы города, разузнав в какой именно учится Жозефина, прятался за деревом и подслушивал её разговор с подружками на обеде. Этим вечером они собираются на какую-то вечеринку, которую они обсуждали с таким восторгом, особенно э, вроде, Кэтрин.        — Там должен быть Джеймс! — радостно взвизгнула одна из девчонок.        — Это, — задумчиво начинает Миллер, вспоминая какой это из воздыхателей подруги, — тот, который подмигнул тебе в столовой?        — Нет, то был Стив, а с Джеймсом мы сидели вместе на химии, — объясняет та, отпивая сок.        — Понятно, — безразлично отвечает Жозефина. Разобраться во всех этих парнях ей не дано, она даже своих-то ухажеров толком не запоминает. — Там ещё будет Том, он мне все уши уже прожужжал, чтобы я пошла с ним.        — И ты пойдешь? — спрашивает Кэтрин.        — Нет конечно, я похожа на идиотку по-твоему? — она косится на подругу и кривит лицо, словно ей под нос сунули тухлое яйцо.        — Он вроде симпатичный.        — И тупой, — дополняет Миллер, — и заносчивый, и абсолютно не в моем вкусе.        — Охо-хо, детка, да за ним знаешь сколько девчонок увиливает, а он не в твоем вкусе? Это ж какие у тебя вкусы? — Кэтрин смеется и, подперев подбородок кулаком, смотрит на Жозефину.        — Закрыли тему, девочки, если я найду такого, то вы узнаете первыми.       После этого увлекательно (нет) разговора Пятый прождал ещё часа три, покаместь не отзвенит звонок с последнего урока, а потом отправился вслед за Жозефиной к её дому. Он чуть четыре раза не уснул на лавочке, успел выпить пять чашек кофе из ближайшего кафе и умудрился не броситься под машину от скуки, зато дождался возмущенное:        — Да, я уже вышла, не кричи! — от Жозефины, потопавшей в сторону остановки, и последовал вслед за ней.       Из дома доносилась попсовая музыка, подростки были повсюду, как муравьи, и их становилось всё больше с каждой шедшей минутой. Кто-то курил, по всей видимости, травку, кто-то выпивал, кто-то танцевал, а кто-то болтал в более менее тихом уголке. Что же, теперь Пятый собственными глазами узрел, как выглядит истинная тусовка, и понял, что появляться на подобных мероприятиях больше не намерен. Это хуже тех дешевых пабов, где он выпивал на пару с какой-то девицей.       Он подхватывает стаканчик с каким-то содержимым, отходит в сторону, где его не заденут танцующие тела, и делает несколько глотков, едва ли не облевавшись.        — Какая дрянь, — Пятый закрывает рот тыльной стороной ладони и скривившись оставляет тот стаканчик от греха подальше, — как они это пьют?       Харгривз осматривается по сторонам, надеясь увидеть в толпе Жозефину, но та словно сквозь землю провалилась. Он немного колеблется между тем, чтобы свалить отсюда нахрен, и тем, чтобы прогуляться по дому, выбирая второе с мыслями: «Раз уж начал, то надо закончить».       Пятый протиснулся между болтыхающихся, как рыба на суше, подростков, и отыскал Миллер в самом углу в компании Кэтрин и какого-то парня.        — Том, ради всего святого, отвали от меня, — Жозефина закатывает глаза, когда тот в очередной раз что-то начал бормотать, — я не буду с тобой танцевать, понимаешь?        — Ну, Жози, — конючит Том, — всего один танец.        — Который она подарит мне, — говорит Пятый, так удачно подошедший, как в фильмах, — потанцуете со мной? — он улыбается, протягивая Миллер руку.       Жозефина смотрит то на подозрительно улыбающуюся Кэтрин, то на ошалевшего Тома, то на Пятого, и так по кругу, взвешивая все за и против этого предложение.        — Я за, — она опустошает залпом содержимое стакана, всучивает его Тому и, подмигнув подруге, вкладывает руку в ладошку Харгривза. — Быстрее, валим.       Пятый моментально уводит её под сопровождение двух пар глаз и затеривает их в толпе, крепко сжимая пальцы, словно боясь, что когда остановится и обернется, то её там не будет. Он вывел их на задний двор, где они оба вздохнули полной грудью. Свежий воздух ударил по голове в отличии от затхлого запаха в доме.        — Не знаю, кто ты, но ты появился прям о-очень вовремя, спасибо, — Жозефина улыбается и садится на ступеньки, хлопая по месту рядом. — Кстати, кто ты?        — А, э, — Пятый хочет дать себе по лбу за это.        — Такой сложный вопрос? — смеется она, наблюдая за ним, покаместь он усаживался рядом.        — Меня зовут Пять.        — Пять? Как цифру? — удивляется Миллер. — Стоп, это не ты из Академии Амбрелла?        — Я, — отвечает Харгривз, поджимая губы. Он чувствует себя мальчишкой, в который раз за последние несколько недель.        — Вау, да меня тут звезда спасла, — она снова и снова заставляет его сердце делать кульбит в грудной клетке и даже не подозревает об этом. Ваня была права, а он был идиотом, и совершенно не из-за того, что был слеп. — Как тебя сюда занесло? Я бы не удивилась Клаусу, который на подобных тусовках, как рыба в воде, но уж точно не тебя.        — Да так, решил попробовать, что это и с чем едят, — Пятый жмёт плечами. Ну не рассказывать же ей правду?        — И с чем же едят?        — Едят ни с чем, зато запивают каким-то отстойным пойлом, — он вспоминает вкус этой мерзости и на несколько секунд чувствует его на языке. — Не понимаю, как ты выпила это залпом.        — Да в моем стакане, собственно говоря, была обычная кола, которую я стащила с холодильника, — честно отвечает Жозефина, с интересом разглядывая его, и думает, что он так близок, но в тоже время далек.       Лишь несколько фраз заедают в голове, как отчетливое чувство того, что они словно давние знакомые, не видевшиеся долгое время. Это немного смущает её, но она откидывает всё, задавая какой-то глупый вопрос.       Жозефина и Пятый разговорились, обсуждали какой-то бред и высокоинтеллектуальные темы, прозевали время, валившее уже далеко за полночь. Всё казалось таким неважным, им было легко находить новые лазейки, чтобы не умолкать, и громко смеялись с максимально неудачной шутки.       Вечеринка прошла, а вслед за ней и ещё несколько недель. Жозефина всё чаще появлялась в доме Харгривзвов, стала играть на скрипке под руководством Вани, а Пятый записался в главные слушатели.        — На месте Вани, я бы тебя треснул этой скрипкой, — говорит он, когда Ваня оставляет их, пожелав хорошего вечера, — ну или дал бы нотной тетрадью по голове.        — Смотри как бы я тебя струной не придушила, дурак, — Жозефина закатывает глаза и складывает руки на груди, — всё действительно так плохо? — она с надеждой на мягкую правду смотрит на него, хоть и не понимает на что надеется, ведь Пятому не знакома тактичность, он истинный любитель резать правду-матку.        — Не так ужасно, как в первое занятие, когда ты едва ли не лишила меня слуха.        — Как жаль, что я не в состоянии лишить тебя твоих голосовых связок, — язвит Миллер и высовывает язык, — многие были бы мне благодарны.        — Надо было оставить тебя с Томом, — Пятый улыбается и уворачивается от подзатыльника, — она ещё и драться надумала! Теперь я точно жалею о том, что увел тебя у него.        — Сама бы справилась, понял?        — Да конечно, — тянет Харгривз и усмехнувшись щурится, — ты мне-то не ври, я всё видел своими глазами.       Она театрально дует губы и хмурится, выглядит в точности обиженный ребенок, и это не упускает Клаус, зашедший к ним, и смеется.        — Ты зачем ребенка довёл, ирод? — Четвертый усаживается на стул перед ними и закидывает одну ногу на другую. — Он тебя обидел, милая?        — Он сказал, что я ужасно играю на скрипке и что он жалеет, что познакомился со мной!        — Нашла кому жаловаться! — возмущается Пять и разводит руками.        — На дураков не обижаются, милая, их нужно бить, — Клаус наклоняется корпусом вперёд и, протянув руку, шлёпает брата по бедру, — вот так, но ты можешь дать ему в нос.       Жозефина начинает хохотать, это подхватывает Четвертый, а потом уже и Пятый улыбается, всё приговаривая, что связался с людьми, мозг которых застрял в трёхлетнем возрасте.        — Идиоты, — заключает он и телепортируется на кухню.       Здесь тихо и пахнет блинчиками мамы, чайник вскипает и всё в точности, как в детстве. Вот только, нет отца, контролировавшего каждый шаг и в тоже время абсолютно не замечающего их, и тягостного чувства, как было в первый раз. Возвращаясь домой, Пятый был готов к тому, что всё будет по-другому, но точно не к тому, что он наконец-то почувствует, что он дома.       Он идёт немного позади, покаместь Жозефина что-то увлеченно рассказывает, топая лицом к нему, и активно жестикулирует. На её лице неподдельный восторг от библиотеки Академии, она впутывает туда что-то ещё, уводя разговор в другое русло, и смотрит на него такими большими глазами, когда вспоминает какую-то мелочь, крепко вцепляясь ему в руку.        — Ты мне скоро руку оторвешь, — говорит Пятый, кладя свою ладошку поверх её.        — Ох, извини, — она осекается и тормозит его, — но, в общем, смотри, если ты перемещаешься во времени, то, по сути, ты мог быть в параллельных вселенных, или даже сам их создать, если что-то намудрил в прошлом!        — А я бы без тебя и не догадался, — беззлобно язвит он, а Миллер пихает его в плечо, — помнишь ты спросила, как меня занесло на ту вечеринку?        — Да, но к чему это тут? — Жозефина непонимающе хмурится и просверливает в нём дыру, ожидая ответа.        — Когда я исчез, я попал в апокалипсис, прожил там долгое время и потом начал работать на некоторое учреждение. Всё то время я только то и думал, как вернуться обратно и спасти весь мир, и первое у меня получилось, правда, я вернулся в своё 16-летнее тело, хоть и был стариком. Но суть не в том, вернулся я за 8 дней до апокалипсиса, прям в день похорон отца, и там была ты.        — Я? — её голова понемногу начинает пухнуть от несостыковывающихся шестеренок, они искрят и грозятся слететь со своих мест.        — Да, ты занималась у Вани на тот момент уже около полутора лет, и вы стали близкими подругами. Так вот, мы с тобой начали хорошо общаться, и, — он замолкает, как же сложно всё-таки рассказывать это всё, — и вышло так, что ты мне стала симпатична, а потом я жестко облажался с апокалипсисом, он случился, и ты умерла.        — Я умерла? — повторяет Жозефина, которая на грани, не каждый же день узнаешь, что умираешь, пусть и в другой вселенной.        — Так получилось, и мы переместились в другое время, потом столкнулись ещё с некоторыми проблемами, в следствии чего оказались здесь. Эта вселенная идентична той, в которой мы родились, но ты, как и все остальные знакомые нам люди, не помнишь нас.        — Ладно, тебе удалось сломать мой мозг, уделал! — она закрывает лицо ладошками, тяжело дышит и пытается проглотить ком в горле.        — Всё нормально? — аккуратно спрашивает Пятый и кладет руку ей на плечо.        — Да, всё хорошо, — Миллер натянуто улыбается, — это просто немного неожиданно, знаешь.        — Думаю, я должен был рассказать раньше, но как-то не находил в себе сил, — он поджимает губы, виновато смотрит на неё и сует руки в карманы.       Жозефина качает головой, соглашаясь с ним, и снова прокручивает его слова. Она на несколько секунд застывает, покаместь голова наконец-то всё переварит, а потом взвизгивает, подпрыгивает на месте и опять смотрит на него большими зеленными глазами:        — Я тебе нравилась!        — Мне не стоило этого говорить, — Пятый не знает куда себя деть, поэтому ему не остается ничего, кроме как вздохнув поднять голову и наблюдать за происходящим хотя бы с напускной уверенностью.        — Так вот откуда это чувство, что мы уже были знакомы, — Миллер закусывает нижнюю губу, складывая руки в замок, — ты мне ведь тоже нравился, да?        — А мне откуда знать? Ты мне об этом не говорила, — он жмёт плечами, поднимая брови наверх, и поджимает губы.        — Плевать, ты мне нравишься сейчас.       Жозефина аккуратно сокращает расстояние между ними, в то время как Пятый стоял истуканом, слыша как грохочет сердце и чувствуя как потеют ладони. Ему становится немного по себе, а потом и вовсе плохеет, когда она трепетно касается его губ, оставляя на них едва ощутимый поцелуй, и отодвигается от него.       Он несмело касается её талии, сжимает в руке кофту и притягивает Жозефину к себе, свободной рукой заправляя спавшую прядь за ухо. Вокруг всё становится абсолютно неважным, словно ничего не существует, кроме них и их чувств, и это так странно.       Их первый поцелуй на вкус, как сладкая вата, после которого они рассмеются, прижимаясь лбами друг к другу, и она спрячет покрасневшее лицо в изгиб его шеи.       Возвращаясь домой, Пятый был готов к апокалипсису, но точно не к тому, что его набитый уравнениями мозг пошатнёт такая заурядная вещь, как чувства, да и к тому, что сердце будет предательски щемиться в грудной клетке, тоже не был.