возвращение домой.

      Возвращаясь домой, Пятый был готов к апокалипсису, но уж точно не к тому, что его набитый уравнениями мозг пошатнёт такая заурядная вещь, как чувства, да и к тому, что сердце будет предательски щемиться в грудной клетке, тоже не был. Он явно проморгал тот момент, когда подростковый всплеск гормонов и теснящийся в штанах член взяли вверх над расчётливостью и хладнокровностью его старчества. Что же, это был ещё +1 в копилку для ненависти этой шутки жизни в виде возвращения в тело 16-летки. Пубертат и всё такое было уже пройденным этапом, несладким и, можно сказать, прямо ужасным, но вот всё приходится проживать вновь, что не вписывалось в планы 58-летнего киллера.       А всё началось с дурацкой лестницы, с которой подружка Вани, так удачно вписавшись в Пятого, едва ли не полетела кувырком. Благо, он успел ухватить её за локоть, уберегая копчик в проигранной схватке со ступеньками от болезненной участи.        — Тебе следует купить очки, раз не видишь куда идёшь, — безэмоционально пробубнел Пятый, разжимая руку и отступая влево.       Жозефина, кажись днём её именовали именно так, терла кожу, где остался красный след после хватки Харгривза, и виновато потупляла взгляд в его худощавые ноги, отмечая, что они немного кривоваты.        — Спасибо, — отвечает девчонка, — но в своё оправдание скажу, что здесь темно, а мои глаза, во-первых, уже слипаются от недосыпа, а во-вторых, слишком напряжены от долгого проведения за ноутбуком, в следствии чего были немного ослеплены исходящих светом.       Про себя Пятый отметил, что она слишком болтлива, льёт много ненужной воды, ведь большую часть из сказанного объяснялось кратко, но не мог пропустить того, что она была умней трёх его братьев вместе взятых.        — Мне плевать, но если надумаешь вновь засиживаться допоздна, то рекомендую это делать в комнате, чтобы лишний раз не травмировать себя.        — Не так уж и плевать, если ты не прекратил свою фразу на первых двух словах, — она жмёт плечами, а Пятый думает, что это неслыханная наглость, но многозначно ухмыляется и растворяется в голубой вспышке.       Жозефина не полезет в карман за словом, и это уже ему нравится.       Нравилось бы меньше, если бы он знал, что после этой ночи он станет зацикливаться на её жестикуляции, сказанных ею мыслей и, блядь, груди. Но Пятый лелеял себя оправданием, что его внимание привлекает лишь идиотский яркий брюлик на слишком длинной цепочке (как бы не так, но член был колом).        — Воу, даже не знаю, тебя назвать варваром или математическим гением? — ворвавшись в его комнату, чтобы что-то, что было супер быстро забыто, сказать, Жозефина обвела стены взглядом, не находя там пустого места — абсолютно везде цифры, какие-то загагулины, вырисовывающие, по всей видимости, одно огромное уравнение. — Хотя, исходя от твоего имени, наверное второе.        — Мое имя никак не влияет на мои математические способности, — отвечает он, даже не удосужившись повернуться к ней. Пятый озадаченно смотрит на получившейся ответ и едва ли сдерживает себя от того, чтобы не разнести полкомнаты: ответ снова неправильный.       По идее, это должно быть очевидным, как два плюс два, но почему-то вместо четырёх он получает огурец и совершенно не понимает, где допустил ошибку.        — Зато повлияло на то, что ты слегка занудливый, — Жозефина и сама немного поняла, к чему это было сказано, ведь осознавала, что только для неё это было занудством, но слово — не воробей, вылетишь — не словишь, поэтому хмыкнув бесцеремонно уселась на кровать. — Глупость ляпнула, сама знаю.        — Догадливая, — Пятый наконец-то отрывается от своей задачи и, отряхнув пиджак от осевшей крошки мела, спрыгивает на пол, — но, вижу, этого мало, раз ты все ещё тяготишь меня своей компанией.       Что же, Харгривз предпринял тактику «игнорировать чувства и кидать остроты», и она откровенно трещала по швам, ведь если вторая часть, кажись, с самого рождения присутствовала в нём с функцией «ироничная мразь», то первое давалось куда сложнее. Сердце было настоящим предателем, оно постоянно учащало биение, отчего кровь била по вискам и дышать становилось просто невыносимо. И, честно, Пятому было бы легче верить, что это лишь подростковое тело так бурно реагирует на довольно симпатичную девчонку, но, сука, его привлекал ещё и её ум, а это уже было просто хреновым делом.        — Ох, признай, что в этом доме только две личности, с которыми ты можешь нормально пообщаться, это я и твоё альтер эго в виде Долорес, — отмахивается Жози, запрокидывая голову наверх. Венки на её лбу вздуваются, кровь приливает к голове, но она не перестаёт рассматривать Пятого, прожигающего дыру в стене напротив него. — Или хочешь сказать, что тебе нравится вести «светские» беседы с Клаусом? Или, возможно, ты ещё больший извращенец, и тебя привлекает разговор с Лютером?        — Я буду извращенцем, если продолжу разговаривать с тобой, уменьшая свой iq каждую минуту на десять, — может, он надеялся, что это заденет её, но, по всей видимости, она проигнорировала абсолютно всё сказанное им. Ну, это уже стало привычной вещью для Пятого, с чьим мнением в этом доме никто и не думает считаться, поэтому он решает вопрос радикально — исчезает.       В общем, помимо первой тактики Харгривз продумал план, как увиливать от беседы с ней, гениальный и надёжный, как швейцарские часы, и заключался он в том, чтобы просто телепортироваться куда-то. Так, ему казалось, он показывает ей своё нехотение продолжать разговор, но на деле только смешил мальчишеской глупостью. Жозефина совершенно не обижалась, она знала, что он занят своей идеей «икс», и не могла отделаться от заевшей мысли, что её тянет к этому странному парнишке.       Она оправдывала это тем, что он просто эксцентричный и ей интересен его ход мыслей, яро пропуская сценарии эротических снов, где они в главных ролях. Всё-таки, как ни крути, но эти дурацкие гормоны так и норовят воссесть на троне, преобладав над умом.        — Не желаешь со мной выпить? — шуршащий за отцовским баром Клаусом всё грюкал стеклом, порой затихая. Наверное, чтобы прочесть расплывающиеся названия выпивки с убегающими буквами на этикетке.        — Думаю, моя мама не оценила бы такого жеста с моей стороны, — пожимает плечами Жозефина и гулко захлопывает книгу, — но она умерла четыре года назад, поэтому думаю, что это возможно.       Клаус победно улыбается, доставая из-под барной стойки ещё один стакан.        — Но пообещай, что не будешь спаивать меня, Клау, — смотря на мужчину из-под лба, Жозефина усаживается на стул и немного ерзает задницей.       С одной стороны, немного странно распивать крепкий алкоголь в компании тридцатилетнего мужчины, но потом она вспоминает, что она всё-таки находится в Академии Амбрелла и странности здесь — норма.        — Ты за кого меня принимаешь? — наигранно грозно спрашивает Четыре, наливая виски в граненные стаканы. — Я ведь наоборот прослежу, чтобы ты, моя маленькая подруга, не напилась! — он сию секунду меняется в лице, улыбается и щёлкает её по носу, протягивая посудину.        — Ты напьёшься быстрее, чем проследишь, чтобы этого не сделала я, — Жозефина чокается с Клаусом и одним смачным глотком опустошает половину, кривясь от обжигающе-горького вкуса во рту. — Вау, какая крепкая гадость!        — Вот это нихрена ты пьёшь! — Четвёртый наклоняется на уровень барной стойки, сравнивая сколько содержимого осталось у него и у неё, отмечая, что её глоток сойдёт за его три. — Вижу, наша малышка знает толк в распивании.        — Да как бы не так, — она смеётся, чувствуя как щеки немного начинают гореть. Ох, конечно, было очевидным, что мистер Харгривз не будет держать у себя какое-то пойло, но такой эффект от одного глотка был довольно неожиданным. — В детстве я пила наперегонки с папой, вот только он пил пиво, а я — лимонад.       Допив стакан и вслед за ним ещё один, Жозефина и Клаус завязали какую-то глупую беседу не пойми о чём, где последний продолжал потягивать виски, а первая перешла на персиковый чай.        — Ох, как старая бабушка сидишь, честное слово! — внезапно восклицает Четвёртый и ставит стакан на журнальный столик. — Тебе разве что спиц не хватает и кота.        — Как видишь, в свои шестнадцать я уже чувствую себя на все шестьдесят.       Так они провели этот вечер, порой Клаус делал вбросы в виде супер тупых, но супер смешных фраз, а порой они замолкали, каждый проваливаясь в свои мысли. И оба проворонили момент, где Пятый появился посреди комнаты, подойдя к ним, словно приведение.       Его душила то ли ревность от того, что Жозефина нашла общий язык с одним из оболтусов, то ли ещё что-то, к чему он ещё не придумал название. Наверное, он бы сказал, что его бесило то, что покаместь он решает то, как спасти их стремительно тупеющие головы, они прохлаждались, точнее выразиться, грели задницы в кресле.        — Хей, бездельники, — он щёлкает пальцами перед лицом Клауса, за спиной которого он стоял, — идите спать, отсюда вас никто переносить не будет.        — Мы не бездельничаем, а ведём увлекательное рассуждение о четности бытия, — зевая в кулак, Жозефина отставляет уже остывшую кружку в сторону, потягивается и обмякает в кресле.        — Э, — тянет Клаус. Переваривать слова, сказанные гостьей с каждым глотком становилось всё труднее, поэтому приходилось немного ждать, покаместь шестеренки в его голове докрутятся. — Да, подтверждаю каждое её слово!       Пятый вздыхает. Всё идёт совершенно не так, как ожидалось, от поисков кофе в первый день появления до сейчас, когда Жозефина, так нахально ворвавшейся в его голову, потеснив апокалипсис, тихо смеётся с его брата. Он не признаётся, но это была всё-таки ревность.       Но, с другой-то стороны, к чему ревность? Они знакомы от силы шесть дней, она ученица и по совместительству подружка Вани, да и вообще, что в обычной девчонке может быть, чтобы понравиться плясавшим формулам, составляющих 99,9% его мыслей? Пятый чувствует себя в дешёвой драме с нотками комедии, где создатели решили впихнуть всего понемногу. Получилось наляписто, нелогично и очень скомкано.       Он, наверное, прочёл слишком мало книг, чтобы найти хотя бы одну историю влюблённости, похожую на их. Там любовь была вскользь, лёгкой ноткой, но была такой величественной, о ней говорили, как о чём-то легендарном, а тут что? Дыхание сбивается наухнарь, алфавит начинается не с А, а с Я, да и ещё какое-то некомфортное ощущение непонятно как обозвать. Эх, тьфу, бред это всё.        — Всё, что ты можешь подтвердить, — это тест на наркотики, идиот, — язвит Пятый. Он пропадает в своей межпространственной дыре, сеявшей голубым, и оставляет по себе шлейф чёрного, крепкого кофе.        — Он с самого рождения такой противный? — риторический вопрос, от которого Харгривзы не отделались, если бы все знакомые Пятого увидели их.        — Я думаю, его первыми словами были: «Я вас всех ненавижу», — Клаус смеётся и трёт слипающиеся глаза, — а вообще, раньше он хотя бы молчал, а тут палец в рот не клади — полруки откусит.       После они перекинулись парой фраз и незаметно для себя уснули, на утро проклиная себя за это. Затекшие спина и шея, ноги чувствуются точно не своими, да и руки, кажется, отказывают, что же у Клауса вдобавок ещё и похмелье, что не может не позабавить Жозефину.       Она сладко потянулась в кресле, возвращая кровоток в норму, и хватает падающий с колен плед за край, укладывая его обратно. Вставать с нагретого места совершенно не хочется, но запах свежеприготовленных блинов Грейс оказывается слишком соблазнительным, отчего два оболтуса спустя минуту уже сидели на кухне.       Им словно по десять, они классная семья с обыденной жизнью, но вот Жозефина — Миллер, а Клаусу — тридцать, да и миссис Харгривз далеко не обычная матушка, а робот. И это всё ломает, но не мешает уплетать завтрак за обе щеки.       В общем, многие понятия ломаются стоит оказаться внутри стен знаменитой Академии. Здесь словно не работают все устои общества, да и тут их лучше позабыть, так чисто, за ненадобностью. Потеряться между 43-х комнат здесь не составит труда, а это только спальни; пообщаться с вежливым шимпанзе, чей ум и манерность превышает остальных примерно на три сотни; и ещё тысяча увлекательных дел — запросто. И ей это нравилось, в сравнении с тем, что её ждало дома: абсолютно невкусный ужин, отголоски передачи на телевизоре в соседней комнате и папа, сидящий перед этим самым телевизором.       Жозефине было двенадцать, когда мама умерла. Она долго болела, мучилась и буквально сгорала на глазах, а врачи лишь жали плечами:        — Нет смысла пытаться, ей осталось максимум недели две. И маленькая девочка наблюдала за тем, как весь её мир тухнет каждый день вместе с матерью. Она плакала, кричала, била посуду и молилась всем, чтобы болезнь чудесным образом пропала, но это не случилось. Прийдя домой, она наткнулась на медиков, плачущего отца и мертвую маму. Тогда Жозефина поняла, что они остались вдвоём во всём мире, и мир этот — жестокая штука.       У Харгривзвов было же иначе: мама-робот, всегда рядом и никогда не умрет, и милейший Пого, так вежливо обращавшийся со всеми. У них были они, но они никогда этого не ценили, не говорили друг другу слов о любви, не были семьёй. Возможно, виной всему был их отец, о котором никто не хочет распространяться, но сейчас, наверное, уже поздно хвататься и пытаться воссоединиться.        — Почему ты так хватаешься за всех? — тишина раскалывается, Пятый отрывается от своих дел и поднимает голову, наблюдая Жозефину, стоявшую в дверном проёме.        — В смысле? — он хмурится, явно не понимает в какую сторону клонит гостья и бесится от этого.        — За все время, что я здесь, — несмело начинает Миллер, все ещё не понимая стоит ли ей вообще рассуждать на эту тему, — у меня сложилось ощущение, словно вы все ненавидите друг друга, грызётесь вечно, язвите.        — Ты хочешь вывести меня на душевный разговор? — Пятый вскидывает бровь и поддаётся корпусом вперёд, теперь же это все забавит его. — За этим тебе к Клаусу или Ване, но не ко мне, Жозефина.        — Я бы с удовольствием поболтала с ними, но на данный момент меня интересуешь ты, — она заходит вовнутрь комнаты и захлопывает дверь. Её действия явно говорят о её намерениях разболтать его, и принимать отказы она не собирается. — Так почему?        — С самого детства отец прививал нам это чувство соревнования, не знаю было это умышленно или нет, но мы всегда старались стать для него первыми. Он был сухарём, никогда не улыбался, не хвалил и уж тем более не был с нами нежен, мы были экспериментом для него. Мы росли, но чувство соперничества никуда не девалось, а сейчас это выросло в элементарную неприязнь, но они — это всё, что у меня есть, какими бы идиотами не были.        — Мило, — грустно улыбается Жозефина и плюхается на кровать, — теперь ты.        — Что я?        — Не глупи, Пять, иначе я сочту, что время препровождения с твоей семьей иссушает мозг, и буду права, если предоставлю доказательством тебя.       Харгривз закатил глаза, сложил руки в замок и упёрся в них подбородком. Она, наверное, единственный человек в силах ответить ему на его уже уровне (шутка, все равно Жозефина слегка не дотягивает), и он все ещё не может раскусить, откуда в шестнадцатилетней голове столько разумных мыслей.       Обычно, когда он слыхал о подростках-девчонках, то представлял глупых детишек, у которых на уме только мальчики, выпускной и как лучше накраситься. Может, и их гостья думала об этом, Пятый не знал, что роится в этой голове, и ему было интересно раскрыть её тайны.        — Что в твоей голове? — слишком прямолинейный вопрос, вгоняющий в непонятки так же, как и элементарное «расскажи о себе» при знакомстве, но он действительно хочет знать.        — Э, мозг? — Жозефина теряется. Она ожидала абсолютно любого вопроса, даже была готова к квантовой физике и каких-то законах, но вот это — это как вообще понимать и с чем это есть?       Пятый улыбается. Ему нечасто удавалось ввести её в ступор, поэтому это очень льстило.        — Я не знаю, — Миллер жмёт плечами, ведь это реально так, — улий несвязных мыслей, может. Но вообще, я часто обсуждаю с подружками парней, какие они в постели, а ещё макияжи, выпускной и новую брендированную шмотку у Лесли, которую я ненавижу всем сердцем. И в перерывах читаю книги, учусь скрипке у Вани и болтаю с ней о том, как устроен мир.        — И как же он устроен? — Пятый не хотел, чтобы это звучало издевательски, но «ироничная мразь» никуда не делась. Быть честным, это немного задело Жозефину, ведь она, вроде как, открылась ему, впустив в собственную голову, но быстро опомнилась, вспомнив, что перед ней не сопливый мальчишка, а киллер-старик, лишь заключённый в таком обличии, и если уж он сидит перед ней, то это можно счесть за проявление хотя бы интереса с его стороны.        — Несправедливо. Хорошие люди умирают от болезней, отличные родители порой не в силах родить и мучаются, а ещё добрых людей зачастую не ценят, вытирают об них ноги и используют. А прогнившие получают всё: власть, лучшую жизнь. Конечно, бывают исключения, порой чаша перевешивает и все склоняется к добру, но это далеко не правило, а редкий подарок фортуны.        — Увлекательно, — довольно красноречиво отвечает Харгривз, улыбаясь Жозефине. Он не хочет глагольствовать об этом, ведь и жизни в этом мире толком не видел, лишь руины, гниющие трупы, а потом кровь, пистолеты и деньги, да и она, наверное, все сказала правильно.        — Что ты чувствуешь, когда твоя идея «икс» закончилась? Я предполагаю, ты вынашивал это долго, возможно даже жил этим, так что сейчас?        — Думаю это можно назвать опустошением. Я не знаю, чем себя занять. Окончить школу, поступить в университет и жить, как все? Думаю, после пережитого я просто не смогу адаптироваться к этому, как бы прискорбно не звучало.        — Ты просто перебьешь там всех. Если ребят ты не трогаешь лишь потому, что они твои родные, то там несколько голов будет точно свёрнуто, ну или прострелено, — Жозефина изображает пистолет двумя пальцами, делает выстрел и сдувает воображаемый дым, — смерть неучам!        — Идиотка, — смеётся Пятый и откидывается на спинку стула, поворачивая голову к Жозефине.       Лицо очерчивает желтый свет от настольной лампы, две родинки на щеке и ямочки. Волосы немного взлохмачены, некоторые прядки спадают на лоб и упорно лезут в уставшие сонные глаза. Они, кстати, серые, порой с отливом на голубой или зелёный в зависимости от освещения. Галстук ослаблен, а пиджак аккуратно висит на спинке стула.       Оказывается, Пять Харгривз не такой уж и засранец, если взглянуть на него с такого ракурса.       И Миллер не может оторвать взгляд от него, бесстыдно рассматривая, а он, кажись, и не был против, становясь открытой книгой. Только сейчас Жозефина в полной мере осознает весь масштаб пережитого им: увидеть близких под стенами разваленного дома, прожить столько лет среди гниющих трупов наедине с манекеном, а потом убивать людей и при этом не обезуметь. Безусловно, Пятый тронулся головой, но в самой меньшей степени.       Она не жалела его, нет, ни в коем случае. Знала, что жалость — штука хреновая, да и он не будет в восторге от этого. Правильнее сказать, Жозефина сопереживала ему и восхищалась такой силой духа. Он — мальчик, у которого отняли детство и заставили повзрослеть уж больно рано.       Жозефина и Пятый полностью осели каждый в свои мысли, никто не скажет точно, сколько они так просидели и сколько бы просидели, если бы за окном не раздался гром.        — Так и инфаркт получить не долго, — Миллер пугается, спрыгивает с кровати и, не сдержав равновесия, смачно падает на задницу, не забыв приложиться головой об шкаф. — Когда-нибудь я убьюсь так, — она прикладывает ладонь к ушибленной макушке и тихо смеется сама с себя.       Сколько Жозефина себя помнит, за ней всегда по пятам ходила неуклюжесть, со временем стала её тенью, а чуть позже — вторым именем.        — Нелепая смерть тебе обеспечена, — Пять встает изо стола и протягивает ей руку, — я посмеюсь на твоих похоронах.        — Какая честь, ты даже на них придешь, — она хватается за его ладонь и поднимается, отряхиваясь от пыли. — Пошли гулять!        — Тебе мозги что ли вышибло? Ты ведь поскользнёшься и с твоей удачей приземлишься затылком на какой-то камень. Нет, Жозефина, мы сидим дома.        — Какой ты душный, Пятый! — обиженно дуется Миллер и, отпустив его руку, пихает в плечо. — Никаких с тобой развлечений.       Они смеются, немного смущаются маленького расстояния между ними и старательно пытаются это скрыть. Первым отступает Пять, сделав несколько шагов назад, а Жозефина не теряет секунд, чтобы опустить голову и упрятать стремительно краснеющие щёки.       Её уши начинают гореть, словно в доме стоит тридцати-градусная жара, но в комнате отчетливо гуляет прохлада из-за открытого на проветривание окна.        — Скажи хоть что-нибудь, мне неловко, — слегка истерично говорит Жозефина и накрывает глаза ладошкой. Всё действительно словно в дешевой драме.        — Думаю, нам уже пора спать, — улыбаясь Пятый поворачивает голову к окну, отмечая, что завтра они смогут купаться в лужах, ведь льет будто из ведра.       Миллер, пожелав спокойной ночи, быстро ретировалась из комнаты Харгривза и как ошпаренная бежала в свою комнату. Всё тело передергивало, в висках отчетливо слышался пульс и сердце билось с бешенной скоростью, и непонятно отчего: из-за ситуации с Пятым или из-за того, что она сделала хорошую пробежку?       Она захлопывает дверь, стаскивает обувь с ног и пластом падает на кровать. Руками сгребает подушку в объятие, утыкая в неё лицо и пищит, хотя по идее, это должен был быть крик. Мысли в голове реально улий, неугомонно жужжат, кто громче, да и в желудок будто нафаршировали бабочками, что в попытках выбраться на свободу крыльями щекотали её изнутри.       А вот Пять с несколько секунд простоял в ступоре, тряхнул головой и, сделав глубокий вдох, улегся на кровать. Взглядом он уткнулся в потолок, не в силах закрыть глаза, адреналин ударил по голове и теперь уснуть ему будет очень сложно, и плевать организм хотел на то, что в день сон отнимал у него в лучшем случае часа два.       Следующим утром Жозефина поблагодарила шимпанзе за гостеприимство и ушла, даже не подозревая как вовремя это сделала.       Ваня разрушила Академию, убила Пого и похоронила маму в обломках.       И тут-то Пятый понял, что ничего он не предотвратил и апокалипсис до сих пор в силе. Всё с самого начала шло не так, вот и сейчас продолжает снежным комом, разрастающимся и набирающим обороты, лететь прямо на него, так и норовя раздавить его. Он рассказывает об этом семье, и впервые за многие годы, как слаженный механизм, они оперативно решают, что делать.       Академия Амбрелла вновь воссоединилась и в этот раз они не намерены оставлять Ваню одну. Они прибывают в «Суперстар», где сегодня сестра выступит в рядах основных скрипок, и молятся, чтобы всё получилось.        — Ты обычная, номер Семь, у тебя нет никаких сил! — твердил мистер Харгривз.        — Чего она приперлась? Ей здесь не место, — сказал Диего, когда она вернулась домой на похороны отца.        — Чтобы выполнять задания, Ваня, нужны способности, — поправляя «супергеройский» костюм, кинул Бен.       И ещё тысяча слов, утверждающих лишь одно — она обычная.       Жозефина улыбается подруге и гордится больше всех, ведь Ваня, как никто другой, достойна сегодняшних аплодисментов. Она так долго к этому шла, так много старалась и потратила сил.       Сегодняшний вечер должен был быть грандиозным, но превратился в карнавал ужаса. Лютер и Диего, выбежавшие из-за кулис, отлетают в зал, крики, шум, топот ног и музыка замолкает лишь на несколько мгновений. Жозефина ничерта не понимает, но инстинктивно подрывается со своего места и бежит к сцене.       Она кричит, пытается хоть как-то обратить внимание Вани на себя, но та упорно продолжает играть свою партию. Ладошки стремительно потеют, отчего атласная ткань платья, сжатая в них, начинает ускальзывать из хватки. Сердце грохочет, дыхание спирает, будто воздух выкачали из помещения, но Жозефина не останавливается, скидывает с ног вечно натирающие до кровавых мозолей туфли и поднимается на сцену.        — Ваня, послушай меня!        — Жозефина, нет! — слышится из зала, и Миллер успевает понять, что это был Пятый.       Её отшвыривает за кулисы. Она ударяется об что-то громоздкое, и все очертания размазываются. Адская боль жжёт все тело, кровь горячей струйкой стекает от затылка к шее, и легкие по ощущением взорвались. Всё замедляется, начинает меркнуть и тускнеть, покаместь Жозефина окончательно не закрыла глаза.        — Чёрт! — кричит Пять. Внутри всё стискивает в мертвой хватке. Ему больно и страшно, он на мгновение теряется в пространстве, как зачарованный смотря на место, где только стояла Миллер.       Возвращаясь домой, Пятый был готов к апокалипсису, но уж точно не к тому, что его вначале научат чувствовать, а после безжалостно эти чувства убьют.       Он падает на пол, когда об этом кричит Лютер, и оглядывается по сторонам, считая сколько агентов послала Куратор. Мозг по-прежнему затуманен, отчего числа путаются в голове: один, два, четыре, хотя, в принципе, плевать, в следующую минуту они уже валяются мертвые. Клаус не такой уж бесполезный, как думалось, а ещё увидеть Бена, пусть и так ненадолго, как лучик солнца среди этого хаоса. Они допустили его смерть, но он все ещё с ними.       Они подскакивают на ноги и переглянувшись кивают друг другу, как это было раньше, на миссиях, где они понимали без слов. Быть может, они были семьей?       Семьей, где никто не считался с номер Семь.       Ваня всматривается в их опухшие, покрасневшие лица. Вспоминает каждое сказанное слово, какие шрамы они оставили на её сердце и то как они без всякого сожаления это говорили. И как же сладка эта месть, когда они снова и снова убеждаются, как сильно заблуждались, какими подонками они были. Она не обычная и доказала это. Ваня Харгривз — экстраординарная.        — Прости меня, — Эллисон, стоявшая позади сестры, подходит к ней и выстреливает возле её уха.