CYBER LOVE pt.9
12 июня 2024 г., 04:14
Они запираются в квартире на несколько дней. По крайней мере, так думает Хосок.
Но в скором времени обнаруживается, что в «несколько дней» уложилось чуть больше недели.
Звуки влажных поцелуев смешиваются с шорохом одежды и тихими переговорами, изредка разбавляемые смешками. Состояние походит на тягучий, приятный транс от не прекращаемой выработки эндорфинов, которую Хосок по-простому назвал бы эйфорией.
В голове ватно, в теле – мягко. Если бы Хосок начал размышлять о своих ощущениях и происходящем, включая анализ, то непременно подумал, что вся эта благость свалилась на него заслуженно, после всего переживаемого стресса, который долгое время ничего не перевешивало, как полагалось. Во всем должен быть баланс, после всего плохого должно следовать хорошее, и если это не работает нормально, то рано или поздно все будет приведено в гармонию. Законы Вселенной всегда работали исправно, и если теперь Хосоку было уготовано после стольких лет мучений умереть от наслаждения и экстаза, то он, черт бы все побрал, был готов на сто процентов.
Тонкие пальцы в уже привычной манере проводят по темным волосам, ероша их, что доставляет удовольствие обоим. Чонгуку нравится ощущать эту нежную небрежность в расслабленных движениях, а Хосок просто обожает чувствовать пальцами мягкость чужих прядей.
– Не устал? – тихий баритон ласкает слух, пока его обладатель медленно проводит ладонями по бедрам: Хосок сидит на нем уже долгое время, упираясь коленями в матрас кровати.
– Нет, – коротко мотают головой в ответ, оглаживая большими пальцами гладкие скулы.
Хосок бездумно всматривается в глаза напротив, вскоре опуская взгляд на нос, затем на губы, и останавливается на занимательной родинке на щеке. Тонкая деталь, которая всегда будет будоражить мысли в голове, подкидывая несколько очевидных вопросов, которые сейчас Хосок с легкостью отгоняет, нарочно не запуская затратный процесс раздумываний.
Ему так хорошо. Голова легко кружится, когда он закрывает глаза, и порой ему даже мерещится, что от этого он находится в движении, словно оказавшись в настойчивом потоке, который не вызывает ничего отталкивающего. Хосок просто будто слегка не в себе, но полностью в порядке. Как от той настойки, что иногда одалживал у старшего товарища, когда мучился от бессонницы после непрекращающихся однотонных будней.
Чонгук все же заставляет Хосока открыть глаза, когда поднимает опущенную расслабленную голову, придерживая за подбородок, и мягко целует его, подхватывая под ягодицы, чтобы уложить осторожно на лопатки, дав спине расслабиться. Он опускает ладони снова на бедра, мягкими сжимающими движениями проходя вдоль, вплоть до колена. Хосок издает облегченный стон, когда Чонгук очередной раз проходится по затекшим мышцам, и мысленно благодарит того, что он в очередной раз понял его лучше, чем сам Хосок.
Пары минут хватает, чтобы напряжение спало, и теплые ладони перемещаются под футболку, которую Хосок не хотел надевать, но ее на него заботливо натянули пару часов назад, чтобы кое-кто беззаботный (до своего здоровья) не мерз, пока жадно поглощал поздний ужин, до которого его тоже заботливо дотащили на руках, предварительно напомнив, что вообще нужно поесть хоть что-то.
Чонгук улыбается в чужие губы, когда Хосок сипло, ослабленно стонет в поцелуй, стоит пройтись пальцами по его животу, слегка надавливая, и отстраняется, чтобы приподняться на уровне вытянутой руки и заглянуть в полуприкрытые глаза. Хосок выглядел великолепно. Со всем умением оценивать прекрасное, что-то внутри системы отчетливо соглашалось, что перед глазами было определенно красивое зрелище.
В самом начале Хосок не уточнял, что Чонгук должен восторгаться его внешностью или хоть сколько-то акцентировать внимание на ее красоте, но со всем имеющимся система внутри сама пришла к этому, сопоставляя бесчисленные ветки происходящего и параметров внутри нее, выставленных как ключи.
Наверное, в человеческой системе происходит все так же, – размышлял когда-то Чонгук, ведь суть закономерностей в том и заключается, что среди хаотичных выводов и итогов все приходят к заключению объективного в субъективное, что рождает вкусы, предпочтения и желания.
Качества, которыми Хосок наделил его, определялись субъективным мнением, коротко расписанным в необходимых пунктах. Но определенно, будь Чонгук живым, с такими же чертами характера, даже если и в общем их понятии, то Хосок бы все равно ему понравился. Глядя сейчас на него через призму своей субъективности, Чонгук не понимал, как он смог бы не зацепиться.
Хосок сейчас выглядел расслабленным и притягательным в своей безоговорочной доверчивости, без привычной ему хронической нервозности, что сжимала его тело и делала чувствительным на раздражители со всех сторон, изводящей силы, как вечный двигатель. Она растворилась окончательно на вторые сутки их незапланированного побега от окружающего мира. Чонгук не мог не испытать облегчения, граничащего с радостью, ведь именно от нее он старался избавить хрупкое тело и измученную голову долгое время. Когда он почувствовал Хосока по-настоящему спокойным и разморенным, то сначала не смог оценить, насколько долго это продлится.
Но Хосок оставался беспечным, мирно спал в его руках без вздрагиваний и головных болей после пробуждения, что всегда сигналили как отсутствие нормального отдыха даже во сне. И Чонгуку стало вскоре понятно, что нужно было для поддержания этого состояния, сделав несколько очевидных выводов, для этого вернувшись к травмирующей ночи.
После того как у Хосока случился приступ, он еще некоторое время оставался взвинченным, хотя, казалось бы, произошедшее должно было выбить из него все силы. Он не носился по квартире или безудержно что-то делал, но выдавал себя нервными привычками, усилившимися в проявлении. И хотя Хосок всего лишь нервно грыз свои губы в кровь, перекладывал один и тот же предмет тысячу раз, пытаясь его выровнять в то положение, которое меньше всего вызывало тревожность, слушал одну и ту же мелодию к ряду, заламывал и щелкал хрящами в пальцах, – все это вместе создавало сумбурную картину, напитанную отчаянием, потому что это продолжалось около пяти часов, пугающе методично повторяясь по кругу.
Чонгук не трогал его, стараясь не мешать и еще сильнее напрягать и без того чувствительную психику, потому что единственное, что он понял наверняка – он сам был большим раздражителем и причиной того, что Хосок оказался в этом неприятном положении. К счастью, у людей тоже есть батарейка выносливости, которая хоть и кажется иногда необъяснимо стойкой, но все же не вечной. У Хосока она, наконец, все-таки тоже иссякла. Ровно перед тем, как он решился улечься в кровать, взмахивая одеялом, пока Чонгук стоял неподалеку и наблюдал, стараясь делать это не так пристально, насколько возможно. «Давай спать» прозвучало устало и хрипло, но без злости и пугающего отчаяния, которое Чонгук научился распознавать в чужом голосе слишком рано, чтобы запомнить навсегда. Хосок даже обнял его, пока на фоне почти беззвучно, привычно тускло отсвечивал какой-то видеоряд фильма, под который привыклось засыпать. А потом Хосок… заплакал. Тихо, бессильно, совсем словно аккуратно. Чонгук на несколько секунд напрягся, впадая в непонятное состояние ступора, потому что это было очередное явление, которое Хосок подарил ему «впервые» за прошедшие десять часов.
Если бы слабости и слезы его человека были олицетворением какого-то явления, то они были бы солнечным ветром, сносящим всю технику и выбивая все живое из строя. Чонгук не испугался, но знание, к чему все может перейти, заставляло переживать за время этих нескольких секунд.
Но в конечном итоге он просто доверился стихийности своего человека, оставаясь начеку, и готовый спасти. Чонгук лишь притянул ближе к себе, склоняя голову и осторожно вдыхая запах чужих волос, пряча Хосока в своих руках и нежно, совсем медленно поглаживая по макушке и содрогающимся лопаткам.
Тогда Хосок успокоился скоро. И чуть позже они поцеловались.
Мягкий осторожный поцелуй растянулся и перерос в не менее мягкие, но крепкие прикосновения горячих рук по телу, снятой одежде и нежным ласкам, остающихся на коже багряно-алым с синими вкраплениями. Хосок без слов хорошо дал понять, что волноваться не о чем, всем своим видом показывая, как ему хорошо и безопасно именно в настоящее время, что с ним все в порядке и что ничего, кроме самого Чонгука, ему в тот момент абсолютно не требовалось.
Все не закончилось на одной ночи и рассветном утре, и даже после законно-взятого организмом сна.
Чонгук не знал, что сделал Хосок в своей голове, о чем подумал и решил, когда наконец заплакал и когда успокоился. К какому-то выводу он очевидно примкнул, потому что на следующее их утро, которое по обычным меркам уже считалось поздним днем, после завтрака и душа, когда они снова оказались в постели, его больше не сковывало так, как обычно. Его тело реагировало на каждое прикосновение, и голова, видимо, тоже. Чонгук понял, что что-то очевидно изменилось, потому что Хосок больше не прятался от него. Даже, скорее, он больше не прятался от себя. И больше не собирался, как было видно. Хосок притягивал к себе, и притягивался сам, становясь все более открытым, словно стараясь в короткие сроки разрушить всю свою скованность и страх – минута за минутой, движение за движением, слово за словом.
Казалось, что даже его голос изменился, потому что раньше Чонгук мог уловить подобную интонацию лишь в редкие моменты, когда Хосок был по-настоящему счастлив, спокоен и доволен, моменты, которые длились слишком мало. Но не теперь.
И так дни напролет. Сладкие, как сказал бы сам Чонгук, будь он человеком.
Но он думал про себя так все равно.
– Беспокоишься, что что-то не так? – с сонной, от ощущений в теле, но лукавой улыбкой спрашивает Хосок, неспешно проводя поглаживающим движением по предплечью руки, на которой вытянулся Чонгук.
Хосок на мгновение думает, что с таким видом он наверняка выглядит, как влюбленный дурачок. Но он не может и не хочет выглядеть как-то иначе, потому что обожание в грудной клетке ему просто не позволит.
– Нет. Ты выглядишь прекрасно, – честно признается Чонгук, осматривая лицо Хосока еще раз, а потом и его всего: кромка нижнего белья, задранная футболка, оголяющая плоский живот и изгибы стройного тела, ключицы, шея… Хосок определенно был красив, с этим должны были бы согласиться даже те, у кого не было таких предпочтений, как у Чонгука.
Эта мысль слегка напрягла что-то внутри.
– Ох, ну что ты со мной делаешь, – сладко жмурится Хосок, сводя брови и несдержанно выдыхая, вскоре снова притягивая чужое лицо к себе для нового поцелуя, и Чонгук без промедления склоняется навстречу, не думая растягивать больше времени, которого у них было предостаточно. Около необозримой вечности.
Хосок плавно поддается, позволяя беспрепятственно снять с него футболку, а затем и все необходимое, что мешало им обоим. Кожа нагревается в геометрической прогрессии, но этот жар не доставляет дискомфорта, когда тела соприкасаются, прижимаясь друг к другу. Чонгук гладко ведет по внутренней стороне бедра, когда Хосок шире разводит ноги и томно, тихо стонет ему в губы, крепче обнимая руками за шею.
Горячий выдох приятно обжигает шею, пока пальцы сумбурно путают волосы на затылке, прежде чем нежную кожу стискивают зубы. Хосок заводится с полуоборота, накаленный от их марафона, пока его тело работало как самый чувствительный приемник, отзывающийся на все прикосновения и движения так, как им обоим было нужно. Он не слышит щелчка крышки, не замечает никаких деталей, только бесконечно чувствует и вязнет в наслаждении от ощущения губ на своей коже, рук, от всего Чонгука, который накрывал его собой и был желанно близко. Хосок уверен, что одного ощущения соприкосновения их обнаженных тел ему бы хватило, чтобы снова почувствовать возбуждение.
Осторожные укусы вместе с поцелуями очерчивают линию ключиц, когда Чонгук мягко проводит смазанными пальцами по входу. Хосок не дергается от этого прикосновения, только несильно сжимает чужое плечо, еле слышно с наслаждением ахая, когда в него плавно проникает несколько пальцев. Он вскидывает голову, открывая глаза, перестав держать Чонгука так крепко, и скорее от нетерпения, чем от чего-либо еще, стискивает зубы, шумно втягивая воздух.
Хосок сказал бы, что им эта прелюдия абсолютно не нужна – он был хорошо растянут, чтобы не тратить время на осторожность, но Чонгук наверняка не разрешил бы ему так торопиться. Он ни разу за эти дни так и не позволил, несмотря ни на что.
И вряд ли бы изменилось что-то сейчас.
Глядя, как Хосок смотрит в потолок, Чонгук еле заметно усмехается, догадываясь о теме мыслей в чужой голове, и неслабо кусает кожу в области ребер слева, одновременно с этим проникая до конца и буквально сразу же начиная двигать пальцами в неспешном темпе. Хосок вздрагивает от такого неожиданного сочетания всех действий и сбивчиво втягивает воздух, слегка приподнимая голову, чтобы взглянуть на Чонгука, тут же чувствуя, как от увиденного начинает возбуждаться еще сильнее. Перед ним открывался слишком красивый вид: Чонгук все еще довольно улыбался, по новой смыкая зубы на его ребрах, при этом продолжая двигать рукой, ласково оглаживая пальцами внутри – все это не могло не одарить новой волной из смеси восторга и желания, распаляя.
Хосок уверен, что он ни за что в жизни не сможет привыкнуть к такой картине, чтобы реагировать хоть чуточку спокойнее, и беспомощно откидывается на подушку, не сдержав стона.
Не планируя дразнить больше нужного, Чонгук совсем скоро подхватывает чужие бедра, чтобы через несколько секунд прижаться всем телом к разгоряченному и разметавшему по подушкам Хосоку, проникая внутрь.
Урывая первый громкий стон собственными губами, Чонгук снова сжимает мягкие ягодицы с силой, делая несколько плавных и медленных толчков, вскоре воздавая Хосоку за всю его нетерпеливость, которая была вплетена в его характер, казалось, на заводском уровне.
Смысла сдерживаться больше не было, как и сил. Хосок падал в уже привычный, но как в первый раз потрясающий, сотканный из удовольствия водоворот, не контролируя свой голос, свои движения и действия. Он был таким, каким всегда хотел быть, каким всегда хотел себе позволить, полностью отдаваясь своему инстинктивному желанию и позволяя телу двигаться в ответ без смущения, стеснения и скованности.
Крепкая хватка пальцев на теле и несдержанные укусы обостряли ощущения, возвращая внимание как маячки, и единственна мысль, которую Хосок мог осознавать в такие моменты, так это то, что ему нравится, что Чонгук не пытается быть с ним по-ненужному осторожным, делая все так, как когда-то мечталось. У Хосока не было времени продолжить размышлять о том, как его здорово цепляют такие подмечания в собственной голове, но его тело само замечательно отчетливо реагировало на эти мысли.
Чонгук чувствовал, как Хосок сжимается вокруг него, как льнет сильнее и стонет все сбивчивее и тише, стоит темпу стать быстрее. Простынь сбивается под их телами, намокает и мнется, но все это остается глупой незамеченной мелочью, пока тонкие пальцы неразборчиво путаются в волосах, а на шее остается глубокий след от зубов. Хосок сжимается сильнее, обхватывая Чонгука ногами крепче и не отпуская его ни на миллиметр от себя, прежде чем громко и протяжно простонать в поцелуй, под конец ослабевая до хрипа.
На тело накатывает сначала слабая дрожь, переходя на крупную, пока сладкая и тягучая истома расходится повсюду, оседая приятными отголосками произошедшего.
Их губы не размыкаются, вскоре медленно соприкасаясь в ленивом томном поцелуе.
Неспешно приводя дыхание в норму, Хосок все же не выдерживает, когда его тело снова вздрагивает, и тычется Чонгуку в плечо, вымотано, но довольно выдыхая.
///
Под конец второй недели большой город все чаще озаряет солнце. Закат освещает комнату тонкой полосой, расползаясь сумеречно-малиновым светом по полу через приоткрытые шторы, которые лениво раскрыли совсем недавно. Часы все так же незаметно плавно протекали – счет времени по-прежнему оставался небрежно заброшенным, словно мелочь, не достойная внимания. На щеках так же отблескивал нежный румянец, пока волосы оставались растрепанными, а на губах цвела довольная, блаженная улыбка, в которой читалось все впитываемое удовольствие изо дня в день. Тихий смех так же звонко и приятно звучал, когда теплые руки оказывались под застегнутой кофтой, а на лице напротив появлялась не менее довольная, спокойная улыбка, вызванная от чужой реакции. Кажется, они могли бы провести так действительно долго времени. Хосок не был бы против, скинув с себя всю муторную «ответственность», а Чонгук бы с полной готовностью обеспечил ему жизнь, где решать и тяжело думать больше не пришлось. В комнате прохладно от свежего вечернего воздуха, свободно проникающего через открытые окна. И в этой атмосфере, в тусклом естественном свете целоваться было так же приятно, как и в любой другой. Звук дверного звонка неприятно режет слух, выделяясь своей непривычной и отвращающей резкостью. Хосок реагирует нехотя, сжимая пальцами сильные, все еще оголенные плечи, и медленно отстраняется от чужих губ, чтобы тут же нервозно выдохнуть. Его мгновенно накрывает раздражение, стоит только услышать протяжное сочетание звуков еще раз, и он непривычно для себя чувствует готовность уничтожать того, кто посмел нарушить их покой. Доставку он не заказывал. Поднимая глаза, чтобы взглянуть на Чонгука, по сдержанно-нахмуренному лицу Хосоку становится ясно, что он тоже не причем. Тогда что? Что за неясная идиотская причина, по которой кто-то так уперто пытается вломиться в их квартиру, требуя внимания? Внимание сейчас стоило очень дорого. И Хосок не думал обходиться мягко с тем, кто мог его вдруг потребовать так невовремя. Понятие «вовремя» для таких происшествий абсолютно категорично отсутствовало. – Хочешь, я схожу? – с осторожностью интересуется Чонгук, но говорит это достаточно твердо, чтобы Хосок был уверен, что он не потакает, а просто хочет избавить от лишнего раздражительного фактора сам. Защитник, – ласково думает Хосок, чувствуя нежный трепет где-то внутри. – Нет, – все же выдыхает он, с небольшой улыбкой снова опуская голову. – Наверняка там потребуют увидеть не тебя, раз так трезвонят. «Я схожу, но обязательно позову тебя, если что вдруг» – добавляет Хосок, прежде чем подняться с постели, и оставляет легкий поцелуй на чужой щеке, только после выходя из спальни. Кто это? Что это? Зачем это? Он бы убил, честно. Хосок вскользь думает даже про власти, про полицию, и про идиотскую ошибку курьерской службы, перебирая за несколько секунд в своей голове всевозможные, даже нереальные варианты, все еще чувствуя внутри ярко горящую агрессию. И только из-за нее он непредусмотрительно сразу открывает все замки, игнорируя систему видеонаблюдения, которая ответила бы на все его вопросы и может отговорила бы так скоро распахивать дверь. Отговорила бы, сто процентов. – Отлично, живой. Угрюмый голос звучит так же, как и дверной звонок. Непривычно и отвращающе. Хосок хмурится, видя знакомое лицо и задаваясь теперь одним вопросом. Зачем и какого черта? – Юнги? – просто спрашивает он, все еще хмуро смотря на своего незваного гостя и не думая превращаться в приветливого хозяина; голос звучал строго. – Чем обязан? – Дело вселенского масштаба, разреши войти, – старший только в словах остается на грани вежливости, по факту в непривычной манере действуя, как таран: он не дожидается приглашения, проходя внутрь и не замечая, как Хосок одергивает свою руку, преграждающую путь и которой он упирался в косяк, избегая нежеланного соприкосновения с другим человеком. – Я тебя не ждал. – честно признается Хосок, не спеша закрывать дверь в надежде, что старший вскоре передумает и уйдет обратно, осознав свое наваждение, из-за которого тот вообще приперся к его порогу. – Для оправдания могу сказать, что я сам не планировал. А чтобы смягчить тебя скажу, что я немного переживал, как бы ты правда не окочурился в четырех стенах здесь со своим андроидом. Хосок замечает, как брезгливо морщится Юнги на последнем слове. К собственному удивлению, он не почувствовал от этой детали ничего, кроме глухого и непробиваемого ничего, за которым маячил лишь маленький острый укол раздражения. Но не успевает Хосок и рта открыть в ответ, как его припечатывают чем-то наподобие поощрения. – Но могу сказать, что приятно удивлен. Выглядишь ты отлично, даже будто пободрее немного. Никогда тебя таким живым не видел, ты явно похорошел. Лишний повод убедиться, что притащился я не зря. Хосок от первой части откровений немного выпал из равновесия, вспоминая, что сейчас на его шее цветут следы этого «похорошел», но стеснение за них просыпаться даже не планировало, скорее наоборот. А вот вторая часть снова заставила задаться немым вопросом, который красноречиво отражался на лице в виде приподнятой брови и хорошо читаемого раздраженного «о чем ты?» во взгляде. – Ты не пожалел, что купил его? Это нормально, контактировать с роботом и типа… ты не коришь себя? Тебе не мерзко? – Юнги, блять, что ты несе… – Подожди, ну. Я просто хочу понять, как это, противно или нет? – Противно от чего? – Что он не человек? Хосок замирает с приоткрытым ртом от смеси шока, уже ярко обострившегося отвращения и небывалого желания применить на кого-то физическую силу. Мин Юнги, которого он считал весьма себе (более-менее) адекватным человеком, даже можно сказать почти другом или приемлемым старшим товарищем, вдруг предстал перед ним полным кретиническим идиотом. Он, который знал почти обо всех проблемах Хосока, по большей степени ментального характера; он, который был свидетелем чужой неустойчивости и хрупкости; он, который… никогда не осуждал его за выбор, просто потому что это не его собачье дело. Ладно, может Хосок сам виноват в первом и втором пункте. Но не они ли когда-то обсуждали, что говорить о проблемах нормально, тем более в их мире, где это чуть ли не единственный способ не задохнуться и не чокнуться, видя свою боль в общей? – Он сейчас здесь? Я могу его осмотреть? – Я сейчас тебя честно выпихну и пошлю на хуй. – признается Хосок, отмерев; его лицо немного меняется – шок сменяет решительность. – Да ну подожди ты, видишь, я нервничаю. – Юнги тяжело выдыхает, опуская голову к плечу и выглядя так измученно, будто это ему сейчас наплевали в лицо. – Извини, понимаю. Наверное, я бы тоже так реагировал. Хосок снова приподнимает бровь. Это что, шутка сейчас? Может, Юнги накачан какой-то ересью, от которой крыша летит. Такой расклад был бы даже лучше, потому что многое стало бы ясно. – Я тоже решил купить его. Внутри Хосока что-то трескается. Лёд покрывает грудь изнутри. – Но не такую же модель. Но я боюсь. Хосок прикрывает глаза. Черт бы выдрал этого человека... Он честно его сейчас возненавидит за все эти американские горки. – Юнги… – Я просто не могу, мне нужен твой совет. Я правда готов сойти с ума от этих мерзких вопросов, как оно, привычно, непривычно, дико, искусственно? Блять, я взрослый человек, я понимаю, что искусственно – андроид не человек, но как-то с этим можно свыкнуться? Я не осуждал тебя за выбор и даже сам думал, что может когда-то к нему приду, но сейчас, стоя одним шагом перед покупкой, я… Оказывается, крыша Юнги все же слетела. На отчаянии, так хорошо Хосоку знакомом. Но после всего случившегося отношения это никак не меняло. Просто становилось понятнее. Быть таким кретином можно действительно только от отчаянности. Но ведь Хосок таким не был? – Можно я посмотрю на него? Хосок спохватывается быстро, как только Юнги бессовестно кладет ладонь на ручку двери и дергает ее, четко угадывая, где может находиться андроид. Он тут же делает большой шаг вперед, с грохотом захлопывая перед чужим носом дверь, успевшую лишь слегка приоткрыться. Впервые Хосок смог по достоинству оценить небольшую габаритность своей квартиры и собственное небольшое преимущество в росте, из-за которого мог прожигающим взглядом смотреть на Юнги сверху-вниз, поражаясь своей выдержке. Может, пора накинуться? Леденящая кровь ярость отчего-то не спешила начинать драку и срывать разум с петель, пока Мин смотрел в ответ словно с тихим вызовом, решительностью и лишь немного – с осознаваемой виной. – Ты видишь, я свихнулся? – вкрадчиво интересуется Юнги, говоря это слишком, даже ненормально серьезно. – Решай свои проблемы, как я. Молча и сам. – Я не хочу. Будь у тебя в окружении живой пример, к которому ты стремился, ты бы не пошел к нему? – У меня бы не хватило наглости залезать в чужую жизнь настолько грязно, так что мой ответ – да, я бы не пошел. – А у меня хватило. Я пришел, потому что я доверяю твоему уму и, если хочешь, вменяемости. Так что скажи мне честно, это мерзко? – Я надеюсь, что для тебя будет да, – Хосок стискивает зубы, чтобы не наговорить дальше еще худших гадостей, которые из него сейчас так и рвались. – Ты грубишь. Хочешь верь, хочешь нет, но я понимаю, – Юнги снова выдыхает так тяжело, отпуская накопившееся напряжение за то небольшое время, пока они стояли как два хищника, готовые напасть и разодрать друг друга. – Я бы сам, если честно, избил урода, который пришел в мой дом и нес такую пургу. Так ты дашь мне на него взглянуть, пожалуйста? Хосок все еще в ярости. И он все еще крепко держит дверную ручку, не планируя отпускать ее. – Он же не опасен? В себе? Ты же понимаешь, что рано или поздно я увижу тебя с ним. Хосок вздыхает, прикрывая глаза. – Нет, я планирую никогда больше с тобой не видеться и забыть о нашем общении. – Не выйдет. Я единственный человек, с которым у тебя есть хотя бы один повод контактировать. Ты простишь меня, а я себя навряд ли. – Он не смотровая обезьянка, Юнги. – Это ты его сейчас таким выставляешь. На этот раз Хосок приподнимает обе брови, удивленно вытаращившись на мужчину, стоящего перед ним. Ого, новый повод для размышлений на досуге? – Что значит я… Тихий стук с обратной стороны двери заставляет обоих отвлечься – Юнги резко вздрагивает, тут же начиная таращиться на нее, а Хосок только переводит взгляд на белое покрытие, вскоре снова смотря на, кажется, впервые настолько испуганного человека. Хосок вздыхает снова, опуская голову, и отпускает дверную ручку. Чонгук не читает его мысли. Он не может фантомно чувствовать, что делает Хосок на расстоянии. Но именно в момент, когда тонкие пальцы больше не стискивают холодный железный материал, он сам берется за ручку и неспешно открывает дверь. Защитник. Хосок начинает нервно жевать губу изнутри, немного усмехаясь. Юнги требуется еще немного задрать голову, чтобы взглянуть в лицо андроида, замирая с отчетливым потрясением.
