Калейдоскоп

Шнайдер задумчиво наматывал на вилку переваренные, напоминающие толстых белых червей, макаронины. Готовить он не умел вообще, так что и этому стоило было бы порадоваться и не воротить нос от тарелки, но… Пауль трещал на заднем плане, рассказывая как именно он сотворил этот шедевр, достойный, по его скромному мнению, мишленовского ресторана, не меньше. — Я все делал по инструкции, которая на пачке, — самодовольно сообщил кулинар, но Шнайдер лишь рассеянно буркнул что-то в ответ и отправил вилку в рот. В рту стало скользко, ватно и солено. Макароны были щедро посыпаны натертым сыром — что не добавляло им привлекательности ни на йоту. Все дело в том, что в детском саду, который когда-то Кристоф посещал, макароны с противным сыром были едва ли не коронным блюдом дородной и громогласной поварихи. Шнайдер их просто ненавидел. А в детстве он их вообще не переваривал. Причем буквально. — Правда пришлось в магазин пилить, — с ноткой укоризны сообщил Пауль, — сыра-то не было. Шнайдер посмотрел на него с непониманием: — В смысле не было? Там здоровый такой кусок лежал. Мне друг из командировки привез. — В прямом не было — был, да весь вышел твой хваленый заграничный сыр, — развел руками Пауль, — я его развернул, так он в плесени весь! В синей! Фу! — И ты…., — не веря своим ушам протянул Кристоф, все еще надеясь на чудо. — Да ну выбросил я его, конечно, я что, дурак что ли — здоровье опасности подвергать? То, что он порой не выпускал изо рта сигарету, вредом для здоровья, впрочем, не считалось. Шнайдер поперхнулся, проглотил макаронный комок и бросился к мусорному ведру. Ведро было пустым, как их с Паулем карманы в этом месяце. Пауль смотрел на него с недоумением: — Ты чего? Нахрена тебе этот сыр заплесневелый? Шнайдер чуть не плакал. Он развернулся и с тоской посмотрел на тарелку, где все так же лежали холодные мучные червяки. — Не заплесневелый, а с плесенью, Пауль. С пле-сень-ю, — с каменным спокойствием отчеканил он и помрачнел. — И в чем тут разница, не понял? — сморгнул Ландерс, которого опечаленное лицо Кристофа начало настораживать. — Разница примерно марок в двадцать, — траурно выдохнул Шнайдер и принялся доедать макароны. Не пропадать же добру.