Свадебный подарок

      — Ребёнок, пойдём пить чай, — говорит Сириус, и у Гарри теплеет на сердце.       Это ласковое «ребёнок» одновременно вселяет печаль и утешает. Печаль — потому что Гарри не хочет быть «ребёнком» для Сириуса. Утешает — потому что детей (пускай и названных) любят «навсегда», любят неизменно, любят несмотря ни на что.       Гарри рад скрываться в этом их уютном, небольшом и трогательно-простом домике в горах. Конечно, это вам не Альпы и не Анды, никаких смертельно опасных склонов и снежных вершин, но всё же воздух здесь совершенно другой, нежели в равнинах. Здесь он прозрачно-голубой, немного разреженный, свежий. А ещё температура кипения воды здесь ниже обычного, чайник закипает при девяноста двух по Цельсию. «Смешно», — говорит Сириус. «Наука!», — отвечает Гарри, заливая кипятком чайные пакетики в походных кружках, из которых они привыкли пить, не желая покупать бьющуюся посуду. Гостей у них не бывает, шумных ланчей и ужинов, следовательно тоже. Они так и не сказали никому об этой покупке Сириуса.       Гарри садится за кухонный стол, боком к окну. Греет замерзшие руки о чашку, смотрит сквозь мутноватое после дождя стекло, щурится от солнца. По подоконнику ползёт муха, останавливается, потирает лапки, и Гарри предпочитает смотреть на эти её потирания, не смеет поднять глаза на Сириуса. Ведь поднимет — натолкнётся на его синий, ласковый взгляд. Натолкнётся, смутится, покраснеет и будет выглядеть дураком.       После прогулки и сидения на камнях у горной речки ноги и руки ноют от усталости и холода, а на сердце тепло. Сегодня Гарри осмелел настолько, что положил голову Сириусу на плечо. Ну, как положил — прижался виском и замер так, притихнув и молчаливо смотря куда-то вперёд. Слушал, как Сириус дышит, как стучит его сердце, слушал и забывал обо всём на свете. Даже о том, насколько эта его болезненная, обречённая привязанность отравляет ему жизнь.       Сириус никогда не примет его таким — это он знает наверняка. Гарри специально расспрашивал Римуса об их школьных похождениях. Сколько у Сириуса было девчонок! И в школе, и после. Тьма, ни одной юбки не пропускал! И ни одной пары штанов в этом списке не было, Гарри уверен. Большее, на что Гарри может рассчитывать — жалость, и, возможно, понимание. Но как потом смотреть Сириусу в глаза, как находиться рядом после такого? Нет, Гарри ни за что не променяет эту их уютную, почти супружескую жизнь, эти прогулки, эту трогательную тишину, эти чаепития на откровенность и жалость крёстного.       Гарри не гей, нет. Он уверен наверняка. Ему приятно общаться с девчонками, ему нравятся их нежные лица, их очаровательные улыбки, их нежная кожа, небольшие или просто аккуратные ручки, аккуратные или пышные груди, стройные или пышные бёдра, шелковистые или кудрявые волосы. Гарри нравится, как девушки пахнут, ему нравится прикасаться к ним, нравится целовать их… Но ни с одной Гарри никогда не испытывал то, что испытывает, когда Сириус рядом. Сириус, старше на двадцать лет, выше на голову, всегда не выспавшийся и небритый, с чуть надтреснувшим голосом (азкабанский холод и простуды во время скитаний виноваты) — с ним Гарри всегда словно немного пьян. У Сириуса в запасе всегда найдётся шутка, колкость, история, дельный совет, хитрый взгляд. Он посмотрит этими невозможными синими глазами, подкрутит ус, улыбнётся, подмигнёт, и у Гарри подкосятся ноги, сведёт низ живота, а по спине побегут мурашки.       Гарри влюблён. Влюблён безнадёжно, как будто болен. И терпеть уже невмоготу.

***

      В Норе Гарри всегда рады. Там ему становится легче, там он забывает обо всём, даже о своём главном несчастье.       Чай здесь — в фарфоровых чашках, заварка — не из пакетиков, а настоящая. Гарри сидит по правую руку от мистера Уизли, напротив Джинни. На его чашке — скол. Не к добру, плохая примета, так когда-то говорила тётя Петунья, выбрасывая посуду каждый раз, стоило ей хоть немного обколоться. У Уизли же всё иначе, на сколы не обращают внимания, а если что разбилось — простое Репаро всё починит.       После пирога Рон и Гермиона объявляют о помолвке. Все делают вид, что это неожиданность, хотя знали — всё к тому и шло. Гарри смотрит на чаинки на дне чашки, а там словно бы очертания мельницы. Прямоугольник здания и шесть лопастей-чаинок. Такого знака в учебнике по Прорицанию у них вроде бы не было.       — Это замечательно, я так рада! — говорит Джинни Гермионе и улыбается.       На Джинни летнее платье с открытыми плечами, жёлто-лимонное, оттеняющее её светлую, розоватую кожу. Оно ей невероятно идёт. Джинни в нём очень красива. Сложись всё иначе, он определённо мог бы влюбиться в Джинни. И, возможно, выпади ему шанс, он смог бы стать с ней счастливым.       Гарри снова опускает глаза, смотрит на чаинки, вздыхает. Разве он не Гриффиндорец? Разве не должен он быть отважен и смел, разве не должен он сам бороться за своё счастье, вырывать у судьбы шансы, бороться до последнего? Может быть, сделай он этот шаг, у него получится избавиться от обречённой зависимости, получится влюбиться в Джинни?       После чая он зовёт её прогуляться до мельницы. А там, уединившись в тени и прохладе, вместо жарких поцелуев, вместо откровенных ласк, вдруг целомудренно целует Джинни в щёку и опускается на одно колено.

***

      За неделю до своего Дня Рождения Гарри приходит к крёстному с «серьёзным разговором». Его душат слёзы, но отступать уже поздно. Свадьба через месяц, сообщить ещё позднее нельзя.       — Я должен тебе сказать кое-что важное, — Гарри серьёзен, он хмурится, быстро моргает, чтобы не дать себе расплакаться прямо здесь и сейчас.       — Что бы это ни было, я приму и пойму это. Не бойся, Гарри, — отвечает Сириус, и Гарри кажется, что тот давно уже знает. Неужели кто-то из Уизли проговорился? Как так, если Сириус уже давно не был ни у кого в гостях?       Гарри медлит, сглатывает комок в горле, вздыхает, опускает глаза. Ему тяжело говорить, тяжело дышать, а сердце заходится в бешеном ритме. Вот сейчас он окончательно распрощается с привычным семейным теплом, с этим уютом, с трогательной свободой, которую дарила их с Сириусом размеренная жизнь.       — Я сделал предложение Джинни. И она согласилась… — Гарри замирает, не поднимая взгляда на Сириуса. В уголках глаз жжётся. — Это было на той неделе, на ужине в Норе... После матча с Гейдельбергскими гончими. Я решил продолжить традицию, и в этот раз более успешно, чем это было в 1953. Чистомётом по голове меня не били, конечно же. Она так обрадовалась… И Рон, и Гермиона тоже рады.       Гарри почему-то смеётся, сам не может объяснить себе, что на него нашло. Какая-то нервная истерика. А Сириус серьёзен. Наверное, это всё же большая неожиданность для него. Конечно же, ведь Гарри не говорил ему о том, что встречается с Джинни… Да и, говоря начистоту, они никогда по-настоящему и не встречались, не считая того, что было между ними в школе на шестом курсе.       — Удивлён? — продолжает Гарри, из которого теперь потоком льются слова. — А Уизли сказали, что совсем не удивились, что были уверены, что мы с Джинни обязательно поженимся.       — Удивлён. И… поздравляю, — улыбается Сириус, наконец, справившись с растерянностью. — Хороший выбор.       Он делает быстрый шаг в сторону Гарри, притягивает его к себе, обнимает за плечи, и Гарри вдруг пронизывает такая боль, что ему кажется — ещё немного, и он потеряет сознание. Слёзы, которые он так долго сдерживал, текут по щекам — горячие, горькие. Вот и всё. Нечего ему сидеть подле человека, который никогда не ответит ему взаимностью. Гарри может быть счастлив, может полюбить ещё, может дать себе ещё один шанс.