Будни тараканов

Ловец ветра над дверью издаёт переливчатый звон, задетый майским воздухом, и Му Цин только чудом не поскальзывается на пролитом молоке, когда выбегает из подсобки в рабочую зону и социально-приемлемым голосом начинает: — Добро пожал… — но, увидев вошедшего, со вздохом заканчивает: — Мы закрыты. — Табличка на двери говорит об обратном, — хмыкает Фэн Синь, шаркая шлёпанцами по белоснежной плитке. — С тобой уже таблички разговаривают? — спрашивает Му Цин, но без запала — шестнадцатая смена подряд и 08:37 на часах смогли убить в нём почти всё человеческое. «Почти» — потому что дрожь на предплечьях, когда Фэн Синь враскачку добирается до стойки бариста и, тяжело на неё навалившись, протяжно стонет, всё же заставляет его передёрнуться от мурашек. — Знаешь, я не удивлюсь, если они реально скоро заговорят, — сгорбившись, Фэн Синь массирует прикрытые веки. — Устал, как собака, — жалуется он и, уронив голову на стойку, обклеенную стикерами с котами, хрипло интересуется: — Тройной эспрессо можно? — Можно, если себя не жалко, — Му Цин отворачивается к кофемашине, чтобы хоть как-то перестать пялиться на загорелые бицепсы, вызывающе сложенные на стойке. Ходить в майках и так преступление, но ходить в майках с такими руками — вызов для овуляции у женщин и обильного слюновыделения у мужчин. — Что-то ты зачастил сюда, — сглотнув слюну, комментирует он. За спиной раздаётся ещё один тяжкий вздох. — Работы много, — отвечает Фэн Синь, судя по тянучести и задушенности слогов зевая. — Несколько тачек дорогих подогнали за пару дней, ни вздохнуть, ни пёрнуть. — Ни помыться, — замечает Му Цин. Даже сквозь стойкий аромат зёрен он чувствует запах машинного масла и немного пота. — Я позавчера в баню ходил, — обиженно буркает Фэн Синь. Обернувшийся бариста замечает, как он незаметно принюхивается к своим подмышкам и, сморщившись, грустно скребёт отклеивающегося Гарфилда со столешницы. — Сегодня тоже схожу. — Домой тоже зайди, — советует Му Цин под звук гудящей кофемашины и приглушённый плэй-лист Монеточки. Купить колонку в стиле ретро-радио и повесить её под увешанным лианами потолком было одним из лучших его решений. — И поспи, иначе твои синяки скоро с мои будут. — Боишься, что забью твоё место самого не выспавшегося работяги района? — А то, — Му Цин ногой водит тряпкой по забытой молочной луже, — я ведь очень не люблю быть на втором месте. — Не парься, — Фэн Синь перекладывает голову со столешницы на своё предплечье и слегка улыбается. Как бы Му Цин себя не призывал к спокойствию, но эта улыбка обжигает его больше, чем чашка с горячим эспрессо в руке. — Твои рекорды бить не собираюсь. Да и сплю я. Мы с пацанами в мастерскую диван притащили, он продавленный, конечно, но ничего, приловчиться можно. — А жена твоя не против, что ты вашей кровати с ободранным диваном изменяешь? — как можно беспечнее спрашивает Му Цин, но Фэн Синь всё равно морщится. О том, что он уже с больше недели не появлялся дома, Му Цин догадался по непривычной тишине, встречающей его в квартире по вечерам. Обычно после смен его развлекали соседские перебранки за стенкой, в которую нередко что-нибудь запускали, а теперь он только и делал, что слушал гудение своего холодильника и дурацких мыслей, роем гудящих с холодильником на пару и твердящих, что с соседом-придурком что-то случилось. Хотя что с ним могло случиться, кроме пары бутылок пива и потери ключей от автомастерской, было решительно непонятно. Но идиотское сердце всё равно каждый вечер тревожно сжималось и лишь утром успокаивалось, когда на пороге появлялся не очень свежо пахнущий, но всё же здоровый и целый Фэн Синь. А приходил он в кофейню каждое утро, и какая-то тёмная, совершенно гнусная часть внутри Му Цина победно ликовала, ведь возвращались к нему, а не к ней. И ей, этой стороне, было плевать на то, что кофейня находилась лишь в двух кварталах от мастерской Фэн Синя и другие подобные заведения поблизости открывались не так рано. — Ей и дела нет, — сухо отвечает Фэн Синь, выводя из мыслей и пододвигая к себе чашку с кофе. — Главное, что бабки домой приношу. — Что-то Цзянь Лань не выглядит как та, у кого в приоритете бабло, — ведь, как бы Му Цин к ней не относился, он не был слепым и тупым. — В конце концов, она ж видела, за кого замуж выходила. Фэн Синь раздражённо булькает в чашку. — Завались, — он дует на горячий напиток. — Лучше дай пару сендвичей. С лососем. — Одно название, что с лососем, — закатывает глаза Му Цин, а внутри у него всё нервно напрягается. Он ведь ждал этих слов, репетировал в голове возможный диалог. Даже готовил себя к тому, что Фэн Синь и вовсе мог сегодня не прийти и все его старания будут ещё одним доказательством его потерянного коннекта с удачей. — Там лосось только к внешнему краю подвинут, чтоб глаза возбудить, а дальше хлебом придётся давиться. — Да знаю я, — цокает Фэн Синь. — Жру их уже четвёртый день, но ничего другого нет у тебя тут нормального. А мне некогда будет по магазинам шататься, пожру уже только в обед, когда с пацанами доставку закажем. Гони давай мои сендвичи и не пизди, я тебе кассу делаю. — Мне от продажи этих сендвичей ни холодно, ни жарко, — отвечает Му Цин, мысленно продолжая, что холодно и жарко ему, когда он смотрит на чурбана перед собой. — Ты когда жрал-то нормальной еды в последний раз? — Да чо ты прицепился? — не понимает Фэн Синь. — Живот не крутит и на том спасибо. Возмущённый его бестолковостью Му Цин вдруг одёргивает себя — и правда, чего он прицепился. Не жена ведь и не мать, какое ему дело, чем этот остолоп питается. Но вместе с поднявшейся было гордостью он вспоминает, как вчера несколько часов корячился на кухне, оставил башню немытой посуды в раковине и кожу с пальцев на тёрке — и на его гордость будто выливают ведро ледяного спокойствия. В конце концов, не зря же он лайкает картинки про сильных котят с подписью «ты». У него не лапки, у него лапищи, он может просто взять и сказать: — Подожди, — и позорно сбежать в подсобку. Сильные котята гордились бы им. Однозначно. На камере в подсобке видно, как бестолково Фэн Синь хлопает глазами, словно потерянный щенок. Хотя на щенка он мало походит, скорее, на огромного золотистого ретривера, которого хочется погладить, даже если не очень-то собак и любишь. Му Цин на некоторое мгновение подвисает, тупо пялясь в экран. Сейчас он может рассматривать и любоваться чужими взъерошенными волосами без страха получить в нос, и в это самое мгновение он не хочет ничего так же сильно, как остаться возле монитора и весь день смотреть на пиксельного Фэн Синя. Убого и по-сталкерски, но единственным доступным для него образом. — Му Цин? — неуверенно подаёт голос Фэн Синь, и Му Цин дёргается, отмирая. — Ван сек, — отвечает он громко и кидается к маленькому холодильнику в углу подсобки. На полках стоят несколько йогуртов, купленных Му Цином позавчера, и два пакета с контейнерами. Немного помешкав, он хватает тот, что побольше и, разогрев содержимое на полной мощности в микроволновке, быстро возвращается в зал. Почти допивший кофе Фэн Синь с подозрением косится на пакет, поставленный перед ним. — Это что? — Я вчера немного увлёкся, — Му Цин не может сдержать нервозности и, сцепив руки за спиной, дёргает себя за волосы, собранные в низкий хвост. Маленькая боль отрезвляет. — И приготовил слишком много. Я всё равно один всё не съем, так что хавай бери. Непонимание в золотистых глазах Фэн Синя сменяется неуверенным счастьем с каждым извлечённым контейнером, прозрачные стенки которых не скрывают аппетитной еды. — Это прям всё мне? — выдыхает он, поднимая на Му Цина обескураженное, порядком осунувшееся лицо. — Вот прям всё-всё? — Вот прям всё-всё, — передразнивает Му Цин, чувствуя внутри себя такое тепло, что поднесённый к нему градусник наверняка бы взорвался. — Там борщ, котлеты, пюрешка, салатик из огурцов и помидоров, простовато, конечно, но всяко лучше твоих доставок и сендвичей без лосося. Фэн Синь какое-то время вглядывается в его глаза, будто выискивая в них обман, но, не найдя ничего такого, расплывается в клыкастой улыбке, от которой на щеках появляются ямочки. И это единственные ямы в жизни Му Цина, в которые он мечтает упасть. — Я бы предложил обняться, но ты мне всё лицо расцарапаешь, — посмеиваясь и не видя, как Му Цин поджимает губы, Фэн Синь пододвигает к себе контейнеры с едой так, словно это сундуки с золотом. — От души, вовек не забуду. Му Цин давит в себе горькую усмешку. Ну да, конечно, не забудет он. — Но за кофе придётся заплатить, — напоминает он, протирая пару капель эспрессо возле уже опустевшей чашки, прикрывающей хвост Чеширского кота. — Сделай-ка мне ещё одно, — сияя, Фэн Синь достаёт из помятых спортивок купюру в тысячу и осторожно пододвигает ту к бариста. — Без сдачи. — Во-первых, мне твои подачки не нужны, — фыркает Му Цин, рывком выхватывая подклеенный сбоку касарь и открывая кассу. — А во-вторых, побереги сердце. Улыбка Фэн Синя тускнеет. — Во-первых, это не подачки, а чаевые хорошему баристе, так что принимай молча, — он рассеянно стучит пальцем по пластиковой крышке контейнера. — А во-вторых… было б чо жалеть. От этого безразличного, сухого тона по спине Му Цина пробегают неприятные мурашки. Он скользит взглядом по лицу Фэн Синя, отвернувшего голову к окну, чувствуя, как больно сжимается сердце, и уже хочет что-нибудь спросить, что-нибудь, о чём потом наверняка пожалеет, но входная дверь открывается, и момент разбивается о вздрогнувший ловец ветра. — Добро пожаловать, — нейтральное выражение и полуулыбка отработанно наползают на лицо, стоит посетителю словить его взгляд своим, пока ещё сонным. Му Цин одними губами произносит всполошившемуся Фэн Синю «иди за дальний столик, там пожри, кофе потом тебе принесу» и интересуется у подошедшего мужчины: — Уже определились с заказом? Гость без особого интереса рассматривает табличку с меню, переводит мутный взгляд на Му Цина, отслеживающего, как Фэн Синь усаживается за столик, спрятанный за огромной монстерой, и меланхолично отвечает: — Декаф-латте, на овсяном молоке, три сиропа: карамель, шоколад и ваниль. Большой, с собой. И побыстрее, пожалуйста. Недоумённая физиономия Фэн Синя выглядывает из-за монстеры с выражением «он тя проклял ща или мне показалось?» — Да, конечно, — Му Цин с дёргающимся глазом забивает позицию в кассе. — Картой, наличными? — Каюар-кодом, — отвечает мужчина с таким серьёзным лицом, что чувство прекрасного внутри Му Цина скукоживается от непоправимого ущерба, пока гоготнувший за монстерой Фэн Синь определённо находит для себя новый повод поржать с пацанами в мастерской. С телефона прибавив громкости на колонке, Му Цин проводит оплату по «каюар-коду» и приступает к готовке заказа. Запах кофейных зёрен, сладковатый аромат овсяного молока, слоёного теста и лимонного «Мистер Пропер» наполняет не только лёгкие, но и разум. Руки действуют на автопилоте, Му Цин уверен, что даже если закроет глаза, ничего не перепутает и даже не уронит. Издержки безвыходного (ударение поставьте сами) режима — говорит их управляющий. Таким тоном, будто это его собственная разработка по воспитанию идеальных бариста. Зомби-бариста. «А головы вредным клиентам по этой программе мы можем откусывать?» — размышляет Му Цин меланхолично, вырисовывая на пышной пенке пучеглазую рожу вместо обычной веточки или сердечка. Ничего так даже получается. В стиле «Зомби против растений». На периферии сознания он улавливает едва слышный перестук контейнеров (хавкоприёмник у кое-кого работает как надо), нежный голос Монеточки, поющей «Каждый раз», и настолько входит в поток, что не замечает, как начинает тихонько подпевать: — …каждый раз, когда я думаю о тебе, я бы бомжевал возле трасс, я бы стал самым… — Не так, — вдруг прерывает его гость. «Не так» это заказывать безкофеиновый латте на безлактозном молоке с тремя сиропами и третьим за утро нервным тиком, но кого это волнует? Не Му Цина уж точно. Сейчас он идеальный зомби-бариста. И смотрит на мужчину он тоже как зомби — тупо и с желанием прогрызть черепушку. — Простите? — говорит он, но, конечно же, ему не жаль. Жующая моська снова выглядывает из-за монстеры, а мужчина, утянутый в серо-зелёный костюм и ипотеку, недовольно стучит пальцем по стойке с наклейками котят. Смотрит хищно. О, Му Цин прекрасно знает этот взгляд. — Там не так пелось, — поясняет он, явно закидывая удочку. Му Цин по знаку зодиака не Рыбы, так что клевать не собирается и незаинтересованно жмёт плечами. — Да вроде так, — он накрывает стаканчик крышкой, скрывая своё творчество от греха и вредного мужика подальше. Посетитель сухо усмехается, недовольный его ответом. Он двигает напиток к себе, при этом не отводя взгляда от лица бариста, и всё же доканчивает свою мысль: — Там пелось в женском роде. Фэн Синь прекращает жевать, а Му Цин — верить в род человеческий. — Ну, я немного переделал под себя, — говорит он и мысленно напоминает себе: зомби. Он просто зомби. Не кровожадный. Заёбанный. — Не стоило, — мужчина убирает ограничитель на пластиковой крышке и отпивает, глядя на штильно спокойного парня из-за стаканчика. Из-за его плеча Му Цин замечает, как Фэн Синь с хмурой складкой на лбу встаёт из-за стола. — С вашим внешним видом это излишне, — мерзкая улыбка растягивает тонкие губы. — Парикмахерская за соседней дверью — не думали как-нибудь зайти? Му Цин моргает раз. Моргает два. На третий раз прошивка зомби в нём удалена. Файл заменён на «Язвительная сука: распаковка». Готовность: 100%. Дополнительный скин: елейная улыбочка. — А вон за той дверью выход — не думали убраться отсюда нахуй? Дальше всё идёт по отработанному сценарию: мужик давится своим декафе, пачкает костюм, истерично хрипит «Позовите администратора!», а когда Му Цин с покладистой улыбкой на секунду уходит в подсобку и возвращается один, но с бейджиком «Администратор», матерится и уходит, хлопнув дверью. Ловец ветра жалобно звенькает. Му Цин вздыхает и, на секунду прикрыв глаза, переводит взгляд на Фэн Синя, замершего посередине зала. Кулаки сжаты, как и челюсти, но в глазах столько искреннего удивления, что это почти смешно. Но Му Цин не смеётся. Всё хорошее, произошедшее этим утром, в нём затоптано, и хвост блестящих волос за спиной словно жжёт позвоночник. — Вот уёбок, — наконец находится со словами Фэн Синь, и будь он не в помещении, он бы наверняка яростно сплюнул себе под ноги. Подойдя к стойке и поставив на неё пакет с пустыми контейнерами, он не успокаивается: — Хочешь, я его догоню и в дыню дам? Му Цин спокойно протирает рабочее место. Ни за что не признается даже себе в том, как приятно становится от того, что Фэн Синю не всё равно на всю эту ебанину. — Как думаешь, если бы я хотел, я бы сам не мог надавать ему по мордасам? — спрашивает он тем не менее безразлично. Фэн Синь на мгновение тушуется, но быстро распрямляет плечи. — Ну, ты ведь на работе, тебя и погнать могут, — и тут же обеспокоенно уточняет: — А у тебя не будет проблем уже за то, что ты ему хуёв за шиворот напхал? — Какие? Увольнение? — Му Цин споласкивает чашку из-под эспрессо. — Скорее, это у моего начальства будут проблемы, если их единственный работник на этой точке помашет им ручкой. — Фэн Синь всё ещё не выглядит убеждённым. — Да-да, незаменимых людей нет, но сменщика у меня тоже нет уже месяц, так что имею право быть сукой. — Я и не говорю, что не имеешь, — Фэн Синь вновь начинает бездумно мучать Гарфилда, получая за это тряпкой по пальцам. — Просто этот ушлёпок может накатать плохой отзыв и… — Ой, да пусть хоть поэму там напишет, Куприн недоделанный, — фыркает Му Цин, раскрывая пакет с обедом и проверяя, ничего ли не осталось. — Управляющий просто ответит, что приносит свои искренние извинения и что сотрудник уволен, а если «дорогой гость» решит проверить, так ли это, его ждёт не самое приятное открытие в виде моей рожи. — У тебя не рожа, — хмурится Фэн Синь, но, подумав, добавляет: — Ну, когда ты её не кривишь. И глаза не закатываешь. И не ехидничаешь. И… — Боюсь представить, какие комплименты ты отвешивал Цзянь Лань, что она сказала тебе «да», — вздыхает Му Цин. Настроение у него ниже Кольской сверхглубокой скважины, но тот факт, что всю еду, над которой он на самом деле офигеть как пыхтел, съели, немного, но всё же сглаживает внутренние углы. — Ну, как хавчик? Жрать можно? Угрюмое выражение от упоминания жены слетает с лица Фэн Синя, как пух с тополей в июне. — Чуть язык не проглотил, — он облизывается, показывая, как ему всё понравилось, и даже не подозревая, как ебашит пульс бариста при взгляде на то, как кончик языка скрывается за увлажнившимися губами. — Прям как у твоей мамы. При упоминании его матери Му Цин не может сдержать улыбки. — Мне до неё далеко, — он скользит пальцами по старенькому гранатовому браслету на руке и встряхивает головой. — Так, ладно. Контейнеры я помою, эспрессо сварганю. Ты там на столе не насвинячил? Фэн Синь виновато тянет лыбу и без возмущений уходит протирать за собой впихнутой тряпкой. — Ты только сделай мне с собой, — просит он, отодвигая лист монстеры. — Пацаны щас подъедут, ластами шевелить уже надо. Му Цин рассеяно кивает, меняя чашку на одноразовый стаканчик и делая ещё один декаф. Никаких эспрессо, а тем более тройных, а тем более тому, кто даже не заметит разницы. Телефон Фэн Синя начинает разрываться. Он сдавленно матерится, принимает звонок и, гаркнув «Да ща я, ща!», раздражённо возвращается к стойке. — Спасибо, — он принимает стаканчик и награждает Му Цина тёплой улыбкой с ямочками. — Иди уже, работничек, — фыркает тот, отворачиваясь к раковине. Фэн Синь кивает, широким шагом доходит до двери, но почему-то останавливается. Затем вдруг разворачивается и спрашивает: — И часто тебе отвешивают такие комментарии, как тот уёбок? Уже намыливающий жирные контейнеры Му Цин замирает. Перекинутые через плечо волосы кажутся потяжелевшими в десять, а то и в сотню раз. — Каждый день почти, — отвечает он как можно небрежней, опустив глаза на мыльные руки и вздрогнув, когда вновь подошедший ко стойке Фэн Синь напирает на неё так, что практически оказывается лежащим на столешнице. — Эй, борзометр свой давно проверял? Фэн Синь пропускает замечание мимо ушей и смотрит так внимательно, что даже годами натренированный Му Цин не может сдержать поползшего по шее румянца и слабости в коленях. — Не слушай никого, — уверенно заявляет Фэн Синь. Глаза его сияют расплавленным золотом, и Му Цин невольно плавится тоже. — У тебя балдёжные волосы. Я таких больше ни у одной девчонки не видел, даже у Се Ляня они не настолько блестят, как у тебя. — Я просто голову не успел помыть, — брякает Му Цин, чувствуя, как дрожит горло. И руки. И весь он. Фэн Синь снисходительно улыбается, совершенно не замечая, как у человека перед ним падает показатель сатурации. — Да я не про это, — он скатывается со стойки. — Но, в общем, знай, что они мне капец нравятся. И тебе они очень идут. Краска с шеи доползает до лица, Му Цин беспомощно хлопает глазами, а Фэн Синь, глянув на время в телефоне и снова матернувшись, наконец убегает со смазанным «Покеда!». Поставленная на репит Монеточка словно в насмешку продолжает петь «Каждый раз», и Му Цин думает, что вот он бы точно не бомжевал возле трасс и не был бы самым бедным из людей. Он бы стал миллионером, но за невзаимную влюблённость, увы, не платят.

***

Зато платят за смены, к концу которых ничего не хочет так же сильно, как лечь на пол, подложить под голову грязную тряпку и проспать так до утра. Затем проснуться, снова на автопилоте варить людям кофе и снова гуглить порчи на понос для начальства. — В прошлый раз эта порча подействовала только на тебя, — напоминает собирающий волосы Се Лянь. — Хотя я предупреждал, что пробовать это варево не стоило. Споласкивающий чашки Му Цин пытается закатить глаза, но за день они настолько устали, что получается только моргнуть. — Ты вообще много о чём предупреждаешь, — в конце концов фыркает он, ставя посуду на сушилку. — Ясновидцем не хочешь заделаться? На очевидную насмешку Се Лянь лишь вздыхает, но, прикусив нижнюю губу, наваливается на плечо Му Цина своим и проникновенно заявляет: — Пользуясь своим неожиданно проснувшимся даром, предвижу, что если ты в ближайшие десять минут не соберёшься и не пойдёшь домой, то высока вероятность, что ты споткнёшься о свои же ноги и больше не сможешь встать. Му Цин подавляет смешок. Тёплый бок Се Ляня действует на него успокаивающе и он, прикрыв глаза, таким же мудрым тоном отвечает: — А я вижу, что до конца смены осталось полчаса и что в эти полчаса к нам зайдёт кто-то противный, с кем ты один не справишься. — Ты меня недооцениваешь, — Се Лянь ведёт ладонью по ноющей спине, скрытой хлопковой белой футболкой. — Я ведь тебя не первый раз заменяю, уж каких-то полчаса смогу отстоять. Тем более завтра мне целый день, как говорит Фэн Синь, здесь зубами светить. При упоминании Фэн Синя сердце в груди привычно стопорится на мгновение, но Му Цин быстро призывает себя к спокойствию. Он поворачивает голову к Се Ляню, глядящему на него спокойной орехово-янтарной привязанностью, и горькая мысль, посещающая его не впервые, скребёт сознание сожалением. Влюбись он в кого-то похожего на Се Ляня или даже в него самого, было бы ему так же больно так много лет? — За что, говоришь, тебя в этот раз уволили? — он слышит себя будто со стороны и восторгается автопилоту собственного сознания, уводящего его от запретных тем. Се Лянь тут же заметно грустнеет. — Гу Цзы сильно заболел, — он кладёт ладонь на стойку с сиропами и скребёт ногтем по гладкой поверхности, — Ци Жуну не получилось выбить выходные, ты и Фэн Синь тоже работаете безвылазно. Я задержался, пока водил его в больницу, а когда пришёл на смену, под нос мне сунули заявление по собственному. Му Цин поджимает губы. — Уебаны. Се Лянь беспомощно жмёт плечами: — Ну, меня предупреждали, что так будет. — Ага, а ещё ты увидел это своим даром ясновиденья, — напоминает Му Цин, и давящая атмосфера, повисшая от обсуждения неприятной темы, мигом разрушается об искреннюю улыбку Се Ляня, которая становится только ярче, когда с триггерным звонком ловца ветра на пороге тихой кофейни появляется хмурая разноглазая рожа. — Эх, принесла нелёгкая… — Я тоже тебя рад видеть, солнышко, — ухмыляется Хуа Чэн, подходя к стойке развязной походкой, будто всё здесь, начиная от монстеры и заканчивая плесенью в подсобке, принадлежит ему. — Гэгэ, — с совершенно другим, мягким и светлым выражением, он кивает заламывающему пальцы Се Ляню. И будь у глаз Му Цина ещё хоть какая-то способность закатываться, они бы сделали это настолько показательно, насколько это возможно. — Чо надо? — опирается он на стойку. — У вас есть пирожки с мясом? — так и не отрывая взгляда от Се Ляня, спрашивает Хуа Чэн. Му Цин хочет побиться башкой о стойку с котятами, но игру принимает. В конце концов, это он тут главный мемолог, а не пендос с цыганскими корнями. — Нету, у нас есть только с картошкой, будете? Се Лянь непонимающе хлопает глазами, пытаясь в холодильнике с парочкой сендвичей и пирожными отыскать пирожки, а Хуа Чэн, заинтригованно усмехнувшись, наконец обращает всё своё внимание на страшно уставшего бариста. — Я не хочу с картошкой, мне нужен беляш, бе-ляш, — тянет Хуа Чэн. — Но у нас нету беляшов, — подыгрывает Му Цин, — мы можем вам предложить самсу. — Эм… — пытается Се Лянь неуверенно, но вошедший во вкус Хуа Чэн обрывает его: — Какую самсу? — он гневно сдвигает уложенные брови. — Я хочу беляш, БЕЛЯШ! Му Цин не сдерживается и начинает ржать, в то время как Се Лянь выглядит совершенно растерянным и сбитым с толку. Он переводит взгляд с довольного своей игрой Хуа Чэна на кряхтящего от тянущей поясницы Му Цина, и последний, увидев на дне его глаз что-то похожее на обиду, спешит объясниться: — Вот видишь, у меня тоже дар предсказания есть, я же говорил, что кто-то противный придёт, — он растирает себе бок. — И ты бы с этим мемологом не справился без меня. — Не преувеличивай собственную ценность, — фыркает Хуа Чэн, вновь глядя лишь на насупившегося Се Ляня. — Я уверен, гэгэ видел этот ролик, просто забыл. — Я был бы рад, если бы А-Чэн показал мне его, — вмиг откинув все ненужные эмоции, Се Лянь вновь становится светящимся. И отвратительно очевидно влюблённым. — Конечно, гэгэ, — ласково произносит Хуа Чэн, достав свой смартфон. — Пока мы его смотрим, Му Цин как раз успеет сделать мне мой любимый милкшейк с черникой, да, солнышко? — Конечно, зайка, — в той же ядовитой манере отвечает Му Цин, доставая из холодильника мороженное, пока Се Лянь, рядом с Хуа Чэном позабывший о своём беспокойстве о уставшем друге, склоняется над чужим телефоном. Его отросшая чёлка выскальзывает из ослабевшего низкого хвоста, и Хуа Чэн заворожённо наблюдает за тем, как прядь скользит по смуглой шее, за ворот простой футболки. Му Цин отмечает всё это мимоходом, пока наполняет высокий стакан тёртой черникой и думает, что, если бы у него такое было, он бы был щас Супермен. — Ваш заказ, — он пододвигает к склонившимся друг к другу парням стакан с высокой шапкой из сливок и цельной черники. Се Лянь с хихиканьем отрывает взгляд от экрана телефона и переводит искрящиеся глаза на бариста. — Как жаль, что я не смог поучаствовать в вашей сценке, — сокрушается он, пока Хуа Чэн присасывается к трубочке и украдкой делает фото радостного гэгэ. — Я бы сыграл администратора. — Ох, завтра ты его сыграешь, — напоминает Му Цин, вытирая липкие от сливок пальцы и грозя Хуа Чэну пальцем. — Слушай, ты. Завтра Се Лянь меня подменяет. И я точно знаю, что ты припрёшься сюда с самого утра, сядешь за ближайший к стойке столик со своим макбуком и будешь делать усердно работающий вид, но ещё я знаю, что Се Лянь на тебя будет постоянно отвлекаться и безбожно лажать с заказами. — Я не… — пытается Се Лянь, но Му Цин выставленной ладонью просит его помолчать. — Я смотрел записи камер с прошлой твоей смены и видел эту наглую рожу, — он кивает на молчаливо доканчивающего сахарную бомбу Хуа Чэна. — Она слишком много маячила рядом и каждый раз ты что-то делал не так. — Гэгэ не может косячить, — не соглашается Хуа Чэн, водя трубочкой по дну стакана. — Всё, что он делает, — вкусно. Му Цин хочет напомнить ему про борщ, после которого Хуа Чэн три дня взрывал унитаз, но не решается расстроить не ведающего об этом Се Ляня, искренне полагающего, что та кастрюлька борща была чуть ли не пиком его кулинарных способностей. — В общем, чтоб завтра тебя тут не было, — заканчивает свою мысль Му Цин. — Во благо гэгэ и его денежного состояния. Хуа Чэн озабоченно вглядывается в лицо Се Ляня. — Тебя уволили? — Кивок. — Ты не говорил. Се Лянь скрещивает руки позади, сцепляя пальцы в замок. Му Цин искренне не помнит, кто у кого перенял эту привычку. — Просто не хотел тебя беспокоить. — Гэгэ, — понижает голос Хуа Чэн, — ты не можешь меня беспокоить. По крайней мере не так, как ты думаешь. Напряжённые плечи Се Ляня опускаются, как и его голова. И пусть Му Цин не видит его лица за всё более спадающей чёлкой, он готов поклясться, что на его губах появляется улыбка, которую тот пытается подавить. Ведь не верит, что в словах человека, который ему так не безразличен, может скрываться то, на что он так надеется в глубине души. «По крайней мере, у него эта надежда всё-таки есть», — отвернувшись, думает Му Цин. — Пора собираться, — он разминает шею и тянется к завязкам фартука. — Се Лянь, рассчитай нашего дорогого гостя и подсчитай кассу, но смену в эвоторе пока не закрывай. Согласно кивнув, Се Лянь принимается за поручение. Му Цин уходит в подсобку под спор о том, нужно ли давать сдачу с пятитысячной купюры или «пусть будет солнышку и тебе, гэгэ, на мороженое». Распустив волосы и натянув резинку на запястье рядом с гранатовым браслетом, он достаёт из висящего на крючке рюкзака расчёску, быстро проводит по немного спутавшимся прядям и, взглянув на себя на фронтальной камере телефона, уныло вздыхает. Всё же на зомби он теперь невероятно похож. Быстренько помыв полы в зале и обрадовавшись, что смена по чекам сошлась, они втроём закрывают кофейню и вдыхают слегка пыльный, но приятно-свежий вечерний воздух. — Ну что, подвезти вас? — Хуа Чэн пафосно крутит на пальце связку ключей. — Я на крыше поеду? — спрашивает Му Цин, поправляя лямку шоппера на плече. — У тебя ж в твоей алой красапете только два места. — Моя алая красапета не единственная моя машина, — хмыкает Хуа Чэн. — Я сейчас на BMW. — Действительно, чо это я, — машет рукой Му Цин. — Ты ж владеешь этими автосалонами. — Умеешь иногда думать, хвалю. — Я не против, если тебе по пути, А-Чэн, — вмешивается в привычную перебранку Се Лянь, сжимая лямку рюкзака. Хуа Чэн одаривает его успокаивающей улыбкой. — Мне по пути. Конечно же, ему совсем в другую сторону. Но влюблённый лис теряет нюх и уже не может найти свой дом, поэтому следует за объектом своей любви. Ведь дом там, где гэгэ. — Вы езжайте, а мне ещё по делам, — взглянув на тускло мерцающую звезду на синем небе, говорит Му Цин и, предубеждая вопросы, бодро добавляет: — Бабуля написала. Позвала в гости. Конечно же, бабуля ему не писала, если не считать ежедневной открытки в ватсапе с пожеланием стабильного стула, и прищурившийся Се Лянь наверняка об этом догадывается. Но разоблачать вслух не спешит и только уточняет: — На автобусе поедешь? — Не, — отмахивается Му Цин, — тут же недалеко. — А-Цин, — Се Лянь неодобрительно качает головой, — ты весь день провёл на ногах. — Ага, как и пятнадцать дней до этого, — тот как можно беспечнее ухмыляется. — Не парься, я привык. Надо же когда-то гулять, завтра-то я буду как плесень разлагаться на диване. Се Лянь ещё какое-то время вглядывается в его глаза, едва ли освещённые тусклыми фонарями, и, тяжело вздохнув, отступает к Хуа Чэну. — Я буду писать тебе завтра, если у меня возникнут вопросы, — только и успевает сказать Се Лянь, прежде чем Му Цин, взмахнув на прощание рукой, быстро заворачивает за угол. Он достаёт из шоппера телефон, печатая контакту «Старая карга» лаконичное: «Приду?», получает в ответ не менее лаконичное: «лэйс из печи с лисичками прихвати» и вдогонку «и пластинки для раптора» и с хмыком суёт телефон обратно, медленно продвигаясь по одной из главных улиц города до ближайшей Пятёрочки. Ступни возмущённо гудят, а поясница, будь у неё возможность говорить, ехидно бы протянула «привык, да?», потому что то, как она начинает ныть от пары десятков шагов, не расценивается Му Цином никак иначе кроме как месть за его очевидную ложь. Но лучше уж он немного пострадает, чем будет третьим колесом между этой парочкой. Очевидно взаимно влюблённой, но в упор не видящей интереса друг другом. Му Цин ещё полгода назад не выдержал и в лоб спросил, почему Се Лянь не признается этому богатому хмырю из-за бугра, и, честно говоря, ответ друга до сих пор не укладывается у него в голове. — У него уже есть любимый человек, — грустно улыбнувшись, прошептал тогда Се Лянь. — Я тебе уже говорил как-то об этом. — Так ты Хуа Чэна имел в виду? — округлил глаза Му Цин, вспомнив, что в день свадьбы Фэн Синя баюкавший его в своих объятиях Се Лянь говорил что-то такое, но не уточнял, о ком. — Стой, но ведь этого не может быть! — Почему? — хмыкнул Се Лянь. Выглядел он в тот момент на редкость уязвлённым. Почти таким же, как на похоронах родителей. — Я уверен, что тот или та, кто так запал ему в душу, прекрасный человек, заслуживающий любви А-Чэна. — Да не может он любить кого-то другого! — взорвался Му Цин, схватив Се Ляня за плечи и заставив того посмотреть на себя. — Он ведь так на тебя смотрит! Робкая надежда в ореховых глазах Се Ляня вспыхнула, но тут же погасла, как отсыревшая спичка. — А тебя он называет солнышком. Му Цин издал нервный смешок. — Мы же шутим, — он переместил ладони с плеч на впалые от почти бессонных ночей щёки и нежно сжал. — Это такая манера общения, пренебрежительно-ласкательная. Он мне совсем не нравится, как и я ему. Се Лянь взглянул на него из-под ресниц. — Правда? Му Цин активно закивал. — Да я с ним рядом срать не сяду. Се Лянь улыбнулся, но почти сразу же улыбка его снова померкла. — Если он называет тебя солнышком в шутку, то и все жесты по отношению ко мне он может делать просто так, — размышлял он. — Просто он такой человек. — А-Лянь… — Ведь, — тот горестно поджал губы, — ему уже много лет нравится тот человек, а мы с ним дружим чуть больше года. Это безнадёжно. Нет, думается Му Цину, пока он огибает компанию подростков, выясняющих, кто кому торчит жижу, у них ещё ничего не безнадёжно. Какими бы слепыми ни были глаза Хуа Чэна, он всё же когда-то рассмотрит цветок рядом с собой и забудет о своей безответной любви. Всё у них с Се Лянем будет хорошо, Му Цин уверен. «Безнадёжно это у меня». — Да это полный фиаско, братан, — долетает до него приглушённый голос. Му Цин выныривает из неприятных мыслей и вдруг обнаруживает себя в плохо освещённой закоулке вместо широкого тротуара с нависающими над головой фонарями. Осоловело моргнув, он осматривается, но не успевает до конца сообразить, у чьей именно открытой двери он стоит, прежде чем слышит всё тот же незнакомый голос: — Не, Фэн Синь, это гиблое дело, я те отвечаю. Говорила ему как-то бабуля — от судьбы не убежишь. Му Цин, честно, и не пытался. Он вообще бегать не любил и кросс на физкультуре воспринимал как пытку, но что такое кросс в сравнении с предателями-ногами, которые приводят его не просто в тёмный закоулок, а в закоулок, в котором Фэн Синь с «пацанами» держит автомастерскую? Кросс — это так, цветочки. Му Цин готов его хоть сейчас пробежать, и бежать до бабулиной хрущёвки, но ноги словно прирастают к раздолбанному бетону, залитому перед гаражом. Он стоит, как олень в свете фар, или же как дундук, которым он и является, и вдыхает запах масла, бензина и пота, мысленно жалея, что ноги не свернули в какой-нибудь более тёмный уголок, где его могли бы обворовать и убить. Всё лучше, чем стоять у узкой двери, из которой льётся белый свет, мат и металлический скрежет, и вопреки всякому здравомыслию пытаться рассмотреть что-то, кроме календарного плаката с Божьей Матерью, выцветшего и приклеенного у входа. Очевидно, весь движ происходит левее двери, за широкими воротами для въезда авто, и чтобы что-то увидеть, нужно зайти внутрь. Чего Му Цин, конечно же, никогда не сделает. Впившись отросшими ногтями в ладонь достаточно, чтобы прийти в себя, он наконец почти разворачивается, чтобы уйти, но в этот же момент в дверном проёме вырастает двухметровая детина с побритой под ноль черепушкой и, округлив и без того огромные глаза, кричит внутрь мастерской, при этом не сводя заинтересованного взгляда с Му Цина: — Эй, пацаны, к кому принцесса пришла? «Принцесса», поначалу обескураженная, тут же закатывает глаза. Реабилитировались! — У принцессы отпуск, остался только злой гоблин, — он не без удовольствия замечает, как вытягивается лицо парня, поднёсшего ещё не зажжённую сигарету к пухлым губам. — Чо, парней с длинными волосами никогда не видел? — Таких красивых — нет, — хрипло выдыхает детина, тушуясь и опуская взгляд. Его огромная фигура почти не помещается в двери, и вкупе с растерянным выражением это выглядит забавно. — Ох, бля, мне аж поплохело… — Это называется кризис ориентации, — миролюбиво сообщает Му Цин. Его самолюбие распушает павлиний хвост. Приятно же, блин, когда тебя за внешность не только срут. После стольких смен подряд и каждодневного ушата говна на голову за то, что он «выглядит как баба», «педик» и «антисоциальный элемент», такая искренняя реакция на себя заставляет что-то в груди ослабить напряжение. — Чо яйца тут чешем? — слышится голос за спиной детины. И напряжение пронзает Му Цина вновь. Ну сука! Потешил эго! Не мог съебаться пораньше! Теперь уже глупо рвать когти, приходится стоять на прежнем месте и изображать статую Ленина, каменное сердце которой не ускоряет ритм, стоит из-за плеча чуть сдвинувшегося детины показаться чумазой физиономии Фэн Синя. Тот хмурится, толкает своего работника в плечо, мол, «чо завис?», а затем его глаза наконец замечают Му Цина, и его лицо вмиг разглаживается. Наблюдающий за этой переменой Му Цин на секунду думает, что это так похоже на то выражение счастья, появляющееся у Се Леня и Хуа Чэна при встрече друг друга, но не даёт этой мысли укрепиться. Хватит на сегодня финтов ушами и сердцем. — Му Цин? — глупо хлопает глазами Фэн Синь. Му Цину очень хочется съёрничать, мол, нет, почтальон Печкин, но он ограничивается разблокированной функцией закатывания глаз. Приятно снова быть собой. — Ты что здесь делаешь? — А что, мне по улицам запрещено ходить? — складывает руки на груди. — Мимо просто шёл. Ага, ведь именно здесь продаются пластинки от комаров. — А-а-а, — тянет Фэн Синь и привычно чешет затылок. Грязными руками. Идиот. — Ну, раз всё равно тут, то заходи. Му Цин с сомнением тянет воздух носом. — Я в вашу газовую камеру ни ногой. Фэн Синь неловко смеётся и, навалившись на всё так же молчаливого детину, заверяет: — Да я сейчас всё равно ворота открою, всё вывоняется. И даже специально для тебя олд спайсом пшыкну. — Фу, лучше уж запах немытых ног, — морщится Му Цин, чем вызывает более искренний и заливистый смех Фэн Синя. Этот звук наполняет гудящее тело теплотой. И всё же… — Спасибо за приглашение, но я, пожалуй, пойду. Не хочу мешать устранению вашего фиаско, с чем бы оно не было связано. — Оно не устранится, — наконец возвращает себе голос детина, ставший для Фэн Синя подставкой для локтя. Выглядит это забавно, учитывая, что Фэн Синь ниже на полголовы, что, впрочем, не мешает ему вмазать по чужому уху этим самым локтем. — Надо поменьше каркать и побольше верить в меня, — наставляет Фэн Синь, после чего снова обращается к Му Цину: — Ну так чо, зайдёшь? Тот уже открывает рот, чтобы дать ответ, но вздрагивает, когда телефон в шоппере вибрирует от входящего сообщения. — Не, — отвечает он, глядя на шторку уведомлений и помечая бабушкино «сырка к винчику ещё прихвати» как прочитанное. — Я к ба иду. — Ой, давно её не видел, — взбадривается Фэн Синь, сверкнув глазами в свете тусклого фонаря. — С тобой можно? Блять. Что-то Му Цин и забыл, что этот троглодит только и рад нагрянуть к бабушке в квартиру и обчистить её холодильник. Что самое ужасное, так это то, что бабуля рада этому грабежу не меньше, хотя родного внука всегда бьёт по пальцам, стоит им только потянуться к конфетке в вазочке. — Да от тебя же прёт наверняка, — хватается Му Цин за дробину логического довода. Как бы старая не чаяла души в Фэн Сине, плохо пахнущего мужика она к себе на порог вряд ли пустит, и Му Цин, не готовый провести ещё и вечер с причиной своего эмоционального раздрая, впервые будет рад бабушкиному острому нюху. Которому не суждено спасти его от гибели, ведь широко улыбнувшийся Фэн Синь гордо заявляет: — Я только десять минут как из бани, — он утирает чёрный след на щеке ребром ладони, — уже чутка извазюкался, но мыло и вода быстро сделают из меня человека. Как жаль, думает Му Цин понуро, что они не сделают из меня менее влюблённое говно. Он тоже, видите ли, извазюкался, но, увы, пока что средство стереть это с себя не нашёл. — Ладно, нахлебник, — вздыхает он. — Только давай быстрее, ба, походу, наклюкаться собирается. Закусон ещё нужно купить. — Песня, — лыбится Фэн Синь и хлопает молчаливо слушающего их детину по плечу. — Дай «принцессе» пройти, здоровяк, — и, обернувшись к Му Цину, добродушно кивает внутрь гаража. — Заваливайся давай. Я сейчас быстренько всё приберу и поедем, окей? Тут как раз КэБэшка в соседнем дворе. Зайдя в мастерскую вслед за Фэн Синем и так и не представившимся пареньком, косо посматривающим на него из-за низко посаженных густых бровей, Му Цин замечает, что календарь за 2013-й год и что внутри помещение оказывается куда больше, чем можно было бы подумать, глядя на него снаружи. Стены поштукатурены, но не обделаны ничем, кроме маслянистых пятен то тут, то там, и бледной белой краски, явно предназначенной для других поверхностей. Вдоль одной стены тянется металлический каркас, напоминающий пьяное подобие шкафа, наполненное всякими банками, канистрами и железяками. Как и говорил Фэн Синь утром в кофейне, к ним действительно пригнали несколько машин, но Му Цин, никогда не разбирающийся в этой теме больше, чем в способности оценить, будет ехать чудо человеческой мысли или нет, не может понять, насколько они выгодны автомастерской. Одна из машин находится довольно сильно приподнятой на кронштейнах и без колёс, и, если судить вскользь, без половины внутренностей. Помимо железяк и грязных контейнеров из-под Доширака, стоящих какой-то унылой композицией современного искусства в уголке, в помещении оказывается ещё двое чумазых и жутко недовольных парней. — Здрасьте, — решает первым поздороваться Му Цин, уже выстраивая у себя в голове тактику словесной обороны. Кто бы что ни говорил, а судить книгу по обложке любят все. И суждение Му Цина в отношении «пацанов» Фэн Синя таково, что те явно принадлежат к прослойке общества, проходя мимо которых с высокой вероятностью услышишь плевок и гневное «пидор». Но, к приятному удивлению, двое других работников лишь молчаливо кивают и не задерживают на нём взглядов, всё внимание отдавая разворошенной тачке. Сильно она их задела, походу. — Мужики, давайте закругляться, — говорит Фэн Синь, вытирая руки какой-то тряпкой, наверняка когда-то бывшей чей-то футболкой. — Завтра придём пораньше и наверняка чо-нить додумаем. — Я ещё с батей посоветуюсь, — говорит высокий парень, поворачиваясь к Му Цину так, что тот теперь видит серьгу в чужой мочке. Ладно, сегодня книгу он себе не проспойлерил. — Он собаку на таких движках съел. — Принято, — деловито кивает Фэн Синь и, обведя своих «пацанов» взглядом, тянет губы в улыбке. — До завтра. Парни с копошением встают с ящиков, заменяющих им стулья, потягиваются и стонут, хрустя позвонками. Стоящий недалеко от двери Му Цин опускает взгляд, когда работники принимаются стаскивать с себя грязную одежду, заменяя её на более свежую, и поднимает голову лишь тогда, когда их шлёпки и кроссовки начинают проходить мимо. Он с каждым обменивается кивком, будто их знакомство не длилось две минуты, и склоняет голову к плечу, когда перед ним останавливается бритоголовая детина. Парень всматривается в спокойное лицо Му Цина и вдруг спрашивает: — Так ты чо, пидор? — Долго же ты формулировал вопрос, — не без смешка хмыкает Му Цин. Ему бы обидеться, но, как говорит всё та же ба, на правду не обижаются. Да и большие глаза детины смотрят не с ненавистью, а с каким-то детским любопытством, как тут злиться? Парень чешет бритый затылок, и это так похоже на жест Фэн Синя, что не трудно угадать, от кого он его перенял. — Да я не быкую, если чо, — мямлит он, снова опуская глаза в пол. — Просто не встречал таких раньше… вот и интересно… Усмешка Му Цина превращается в тихую улыбку. Мальчик явно в смятении от того, что принял его в темноте за девушку, а даже когда узнал, что он парень, всё равно нашёл привлекательным. Вот теперь и переживает внутренний коллапс. — Я… — осторожно начинает Му Цин, но подошедший Фэн Синь прерывает его: — Да не гомик он, — он хлопает детину по плечу так, что, не будь тот таким здоровым, наверняка бы отлетел к стене. — Мы с ним с детства дружим, и он всегда с девками рядом крутился, по нему пол школы сохло. Так что он самый натуральный натурал, которого я когда-либо знал. Слушая эту очистительную тираду его ориентации, Му Цин не знает, плакать ему или смеяться. Он действительно много времени проводил в кругу девушек, но не потому, что те привлекали его в романтическом и сексуальном плане. Просто с ними он чувствовал себя более свободным. Ему не нравились копания в дедовых вёдрах, как другим одноклассникам; не нравились бессмысленные мордобои за спортзалом, хотя его и интересовали боевые искусства и холодное оружие. Ему по душе было что-то более созидательное, готовка или шитьё, и он всегда с тоской смотрел на одноклассниц, уходящих на труды в кулинарию или шить фартуки, когда сам он был вынужден доставать занозы из пальцев, ведь табурет выстрогать было необходимо, пускай и очень хотелось потом съездить этим табуретом по вечно синей морде трудовика. Конечно, некоторые доставали его за «девчачесть», но быстро затыкались, стоило Му Цину парой ударов выбить из них всё желание язвить и делать выводы о его ориентации. Опять-таки, не то чтобы они были неправы. Но делать из этого повод для издевательств и тем более подтверждать это Му Цин не собирался. Не то время, не та страна. Но тот факт, что Фэн Синь действительно думает о нём, как о гетеро, ставит его в тупик. Он, конечно, никогда не говорил ему об этом прямо, но, блять, серьёзно? Его ли стараниями не выдать свои чувства он поселил это убеждение в чужой головушке, или в этом котелке действительно настолько пусто, Му Цин не знает. Но выяснять это прямо сейчас точно не собирается. — Ага, — решает он подыграть, улыбаясь потирающему плечо детине, — самый гетеросексуальный гетеро на свете. Имею грамоту по куни и мыло в форме вагины с запахом роз. Детина покрывается красными пятнами и гундит: — Ну лан, а я-то уж подумал… — Ты сегодня слишком много думал, — псевдо-обеспокоенный Фэн Синь подталкивает его на выход, — иди остуди голову. Детина послушно чешет к выходу, но не удерживается и кидает последний взгляд на Му Цина. Тот, сам не зная, чем руководствуясь, подмигивает и едва ли не заливается хохотом, когда парень краснеет так, что краска проступает и на бритой черепушке, а после быстро выбегает на улицу. — Ну что за прелесть? — вздыхает он театрально. — Бедный мальчик, кажется, влюбился в «принцессу». Фэн Синь косит на него непривычно тяжёлый взгляд. — Не издевайся. Му Цин закусывает губу и отворачивается. Да, он и сам понимает, что перегнул, но оно само как-то вырвалось… Он исподтишка смотрит на Фэн Синя, угрюмо ровняющего канистры, и с досадой выносит вердикт, что просто выделывался перед этим идиотом. Увидел явный интерес в коровьих глазах паренька и решил, что чуть-чуть с ним пофлиртует, чтобы… «Да нахрен ему надо меня ревновать?» — с горечью спрашивает он сам себя и плетётся к наконец замеченному дивану, застеленному каким-то не очень свежим на вид покрывалом. Скинув его на бетонный пол, он усаживается на наверняка пропёрженную обивку, не сдерживая облегчённого вдоха и вытягивая гудящие ноги. Почти идеально, только стойкий запах грязных носков, железа и масла всё ещё бьёт в нос. — Воздух свежий пусти наконец, — просит Му Цин небрежно, теребя гранатовый браслет на запястье. Намывающий руки у раковины Фэн Синь вытирает одну мокрую ладонь о шорты и, достав из них же брелок, жмёт на сигнализацию. Тут же двое ворот автоматически открываются, и майский ветерок лижет предплечья и не скрытые джинсами голени. — Ты это, — нарушает слегка напряжённую тишину Фэн Синь, подходя к дивану и глядя куда-то вбок. Руки в карманах, плечи сгорблены. Как собака виноватая. — Не обижайся на малого. Он из деревни, впечатлительный и прямолинейный. — Я заметил, — тихо хмыкает Му Цин. Выскочившая пружина давит на задницу, и приходится немного сдвинуться. Получается, Фэн Синь считает, что Му Цин зол на то, что кто-то подумал, что он гей? Интересная комедия. Трагикомедия, если быть точнее. — Но так мою честь ещё никто не отстаивал, — не может не заметить он, хотя внутри от этого всё скручивается. — Да я ж просто знаю, что у тебя имидж такой, — открыто улыбается Фэн Синь, стряхивая с себя такую не подходящую ему напряжённость. — Длинные волосы, маникюр, шмотки эти твои модные. Если б ты геем был, я б давно тебя с мужиком увидел. «Ага, только если бы у тебя был брат-близнец». — А с девушкой ты меня что, видел когда-нибудь? — вскинув бровь, Му Цин старается затолкнуть поднимавшуюся в груди горечь подальше. Носит же земля дебилов. Таких, как Му Цин, влюбляющихся в такой безнадёжный вариант. Фэн Синь задумывается и, промолчав некоторое время, снова тянет руку к затылку. Хочется уже схватить его за руку и сказать, что он себе проплешину прочешет. — Ну, нет, но, — он цокает языком, мысленно доходя до формирования конечной мысли, — ты просто не любишь афишировать свою личную жизнь, во. Наверное, поэтому. Му Цин расплывается в улыбке навыверт. Конечно, именно поэтому. Совсем не потому, что он до одури влюблён в человека, уверяющего его в том, что ему нравятся женщины. — Ага, так же, как Се Лянь, — не сдерживает он шпильки. — Ну нет, Се Лянь просто забитый и никем не интересуется, — как нерушимую истину говорит Фэн Синь. Ещё никогда Штирлиц не был так близко к провалу. Всё это оказывается выше его сил, так что Му Цин не сдерживается и, отвернувшись, прячет истерический смех в ладони. Дар убеждения Фэн Синя в «нормальности» его друзей просто поразителен, и, если бы сам Му Цин имел хоть каплю этого дара, он бы давно убедил себя в том, что не желает залезть в штаны этого валенка. Но весь его дар в итоге тратится лишь на то, чтобы сдержаться и не вывалить на этого увальня и свой, и чужой каминг-аут. — Давай собирайся быстрее, эксперт чужой сексуальной жизни, — он сглатывает вязкую слюну и откидывает голову на мягкую спинку, прикрывая уставшие от яркого освещения глаза. — КэБэшка скоро закроется, тогда сам будешь покупать для ба сыр в Пятёрке, который там в два раза дороже. — Не гунди, принцесса, — усмехается Фэн Синь и, не давая возможности Му Цину справиться с мурашками от этого ласкового «принцесса», добивает его, резко стягивая с себя майку. Приходится тут же зажмуриться и в панике вспоминать скудные обрывки «Отче наш», пока сердце истерично колошматится о рёбра. Если от вида торсов незнакомых парней Му Цин испытывал лёгкое смущение, то от вида тела, которого он жаждет много лет, весь он вспыхивает, как тайга в +40. Хочется открыть хотя бы один глаз и посмотреть, прочертить взглядом чужие косые мышцы, которые, Му Цин знает, точно есть, но ещё он знает, что если сейчас позволит себе эту слабость, дальше страдать будет только больше. Фэн Синь же ещё и усмехается: — Ты чо морщишься? Не так уж тут и воняет. Ну да. Только пропёрженным диваном и невзаимной влюблённостью. Жить можно. Ещё немного проветрив, выключив весь свет и включив сигнализацию, они выходят на улицу. Проснувшаяся мошкара вальсирует вокруг фонаря, высвечивающего площадку тёплым оранжевым светом. Му Цин шумно вдыхает свежий воздух, с удивлением улавливая в нём запах сирени, которого раньше за ароматом бензина не заметил. — Там в тени балдёжный куст сирени, — словно прочтя его мысли, заговорщицки говорит Фэн Синь, махнув рукой в тёмный участок, куда свет фонаря не достаёт. — Давай напиздим? — Тебя потом напиздят. — Да ладно тебе, — отмахивается Фэн Синь, залихватски улыбаясь и вертя связку ключей на указательном пальце. Почему-то именно сейчас Му Цину как никогда сильно хочется его поцеловать, а ему, на минуточку, почти всегда этого хочется. — Мне моя ба в детстве говорила, что сирень надо обрывать, чтобы она красивее потом росла. Му Цин почти закатывает глаза, но вовремя останавливается — из уважения к памяти чужой бабушки. Женщина была мировая: сама жила и содержала огромное хозяйство в деревне, куда вместе с Фэн Синем отправлялись на недельку-другую и Му Цин с Се Лянем, ведь по словам всё той же бабули «мы с Тамарой ходим парой, а Танька прилипает к нам, как банный лист к жопе». Банным листом, конечно же, был Му Цин, влившийся в компанию друзей-с-пелёнок лишь в третьем классе и крепко привязавшийся к Се Ляню, который, в свою очередь не отходил от задиры Фэн Синя. Они приезжали в деревню на машине с отцом Фэн Синя, ели от пуза, обгладывая малину и смородину и вздыхая, что не успели на клубнику. Собирали жуков с картошки и обливали друг друга со шланга, и Му Цин как сейчас помнит, насколько долго его взгляд тогда задерживался на спине Фэн Синя, футболка которого прилипала к уже тогда поджарому телу. Им было по тринадцать, и дрочить в деревенском туалете на своего друга, всё время переживая об осином улье над головой, было тем ещё испытанием. Впрочем, не идущим ни в какое сравнение с тем, что испытал Му Цин, когда, сидя на песчаном берегу речки и наблюдая за тем, как Се Лянь и Фэн Синь наперегонки переплывали водоём, он поймал на себе очень понимающий взгляд чужой бабушки, принёсшей им воды и нарезанных яблок в пластмассовой миске. Она присела на постеленное полотенце с персонажами Looney Tunes и тихо сказала: — Мне очень жаль. Му Цин прикинулся дурачком: — Корова снова отвязалась? — а у самого сердце, казалось, выпрыгнет через рот. Женщина, чья красота ещё проглядывалась через годы тяжёлой работы, нашла его руку на песке своей и мягко сжала. — Мне очень жаль, что ты испытаешь страдание, которые несомненно будут нести с собой чувства, которые в тебе начали зарождаться, — она поймала его перепуганный взгляд своим, добрым и слегка мутным. — Но мне не жаль, что ты в принципе их испытываешь. Они неплохие, поверь мне. — Я-я… — заикаясь, пытался выдавить из себя Му Цин, но не смог. А что тут скажешь? Только вырвать руку, вбежать в воду и утопиться. — Но мне так же жаль, что ты влюбился именно в него, — они одновременно перевели взгляд на Фэн Синя, на другом берегу возмущавшегося своим проигрышем, пока смеющийся Се Лянь пытался его подбодрить. — С его отцом… Му Цин сглотнул, чувствуя подступавшие слёзы, которые он спрятал на ещё не обсохших коленках, уткнувшись в них лицом. — Не г-говорите ему, — прохрипел он сквозь спазмически сжавшееся горло. — П-пожалуйста… — Никогда, милый, — тёплые шершавые руки обняли его за трясущиеся плечи. — Он и сам догадается рано или поздно. В ней было слишком много веры. Начиная с Фэн Синя и его внимания к чувствам человека, вившегося вокруг него годами, и заканчивая верой в собственные силы. Рак забрал её слишком быстро и стремительно, и родственники с её стороны, наверное, до сих пор недоумевают, почему какой-то незнакомый для них мальчик так сильно плакал на её похоронах. Треск веток заставляет его вынырнуть из горько-тёплых воспоминаний. — Может быть, и так, — прочистив горло, Му Цин выуживает телефон и включает фонарик, чтобы горе-воришка хотя бы видел свою цель, — но нахрен тебе вообще сирень? — Ну а чо? — отзывается Фэн Синь, уже погружённый в пушистый зелёный куст со светло-сиреневыми цветами. — Она всё равно ничейная. Му Цин снова возводит очи горе: искоренить в народе желание спиздить всё, что не так лежит, а даже если и так, то сдвинуть и спиздить — задачка из разряда невыполнимых. А раз поделать ничего нельзя, решает он флегматично, то ему только и остаётся, что махать рукой, подсвечивая добычу. Стоически отбившись от лезущих в лицо веток и нещадно обшманав несчастный куст, Фэн Синь вскоре оказывается с пышным душистым букетом на руках, испещрённых мелкими царапинами. — А довольный такой, будто миллион спиздил, — не удерживается Му Цин, за насмешкой скрывая своё заколотившееся сердце, когда улыбающееся лицо Фэн Синя радостно лупит на него поверх букета. — Не, миллионы мне не нужны, — тот с чувством вдыхает сладкий аромат цветов и шире улыбается. — Счастье ведь в таких мелочах, а не в миллионах. — Хорошая цитата для статуса в вк в 2014, — Му Цин выключает фонарик, чтобы поменьше видеть это издевательство над своей сердечной мышцей, и складывает руки на груди. — Ну что ты делать с ним собрался? В мастерскую отнесёшь? — Не, — снова отмахивается Фэн Синь и неожиданно придвигает букет к чужой груди. — Тебе. Подгон. — Нафига? — не понимает Му Цин, но, тем не менее, осторожно перехватывает стебли сирени, на мгновение касаясь чужих пальцев своими. Фэн Синь расслабленно жмёт плечами и, закинув руки за голову, беспечно отвечает: — Просто захотелось. Бабуле подаришь, если захочешь. — Ага, а она скажет, что он пахнет кошачьей ссаниной. — Да ну, классный запах же. — Только на свежем воздухе. — Блин, реально? — сникает Фэн Синь. — Я не знал. Реально тогда напрасно куст кастрировал. Му Цин опускает взгляд на букет, щекочущий открытую шею и подбородок. Пальцы всё ещё ощущают едва заметное прикосновение горячей кожи к своей, вечно холодной, «как у жабы». Ему никогда не дарили цветов. Во-первых, было тупо некому, во-вторых, общество почему-то решило, что цветы и тем более букеты нравятся только женщинам, хотя лично Му Цин знает как минимум несколько мужчин, обожающих цветы, и ещё больше женщин, предпочитающих что-то иное в качестве подарка. И даже если букет в его руках — лишь неаккуратно обломанные ветки сирени, впитавшей в себя машинные выхлопы и пыль, за рёбрами всё равно становится очень тепло. — Не напрасно, — улыбнувшись, Му Цин поднимает глаза на парня и выдыхает искреннее: — Спасибо. — Ой, та ладно, — внезапно смущается Фэн Синь, что можно разглядеть даже в темноте. — Кошачно-ссанинный букет всего-то. — А я кошек люблю, — заявляет Му Цин и, ещё раз вдохнув сладкий аромат, добавляет: — Попёрли уже, ещё пластинки для раптора купить надо.

***

— Тебя только за смертью и посылать. На своеобразное приветствие Му Цин даже не закатывает глаза — слишком привык к здешнему домофону с прошивкой вечного недовольства. — Ну уж извините, — всё же не сдерживает он фырка, — пластинки от комаров в десять вечера оказалось найти труднее, чем могло бы показаться. — Когда кажется — креститься надо, — складывает руки на груди бабуля, стоящая в дверном проёме. — А ты выглядишь так, что тебя скоро не только крестить, но и отпевать придётся. — Напоминаю, что я не крещёный. — Так и я тоже. — Было бы странно, если бы ведьму покрестили. — Было бы странно, если бы ты хоть раз попридержал язык за зубами, — замечает бабуля. — Ну? Чо припёрся так неожиданно? — Неожиданно можно обосраться, а я по расписанию, — Му Цин поправляет букет, лежащий на чуть согнутом предплечье. — Больше месяца не виделись, а ты меня даже на порог не пускаешь. — Я что-то не вижу пропускной пачки чипсов, — взгляд бабушки задерживается на букете, но, на удивление, она не спешит комментировать его нахождение в непосредственной близости от себя. — Старая тут вроде я, а серые клеточки не напрягаются у тебя. — Опять Агату Кристи читала, — вздыхает Му Цин. — Всё я купил. Курьер поднимается. Словно дожидаясь приглашения на цирковую арену, на лестничной площадке раздаётся громкое топанье, но вместо слона показывается раскрасневшаяся рожа Фэн Синя. — Извините, — мямлит тот, шурша пакетом и сланцами, — припарковаться места не мог найти. При виде увальня, неловко почухивающего макушку, всё бабушкино недовольство слетает с неё так же быстро, как бутерброды с искрой с новогоднего стола. — Вы посмотрите! — она переступает порог квартиры в домашних тапках, при этом кидая странный взгляд на Му Цина, и с широкой улыбкой сгребает смущённого Фэн Синя в приветственные объятия. — Какие люди и без охраны! Внук, не удостоенный таких телячьих нежностей, презрительно фыркает: — А я чем, по-твоему, не охрана? — Да тебя, дрыща, как палку сломать можно, — хмыкает бабка в плечо Фэн Синя. — Палка тоже больно бьёт, на минуточку, — вскидывает подбородок Му Цин. — Да и вообще, — он встряхивает слегка увядшую сирень, — я этим букетом кого хочешь отчихвощу. Бабуля задерживает ещё один нерасшифрованный взгляд на сирени, но снова оставляет комментарии при себе. Му Цин невольно напрягается. Старая карга из того сорта людей, которым палец в рот не клади — они сами его туда себе засунут, откусят и потом ещё пожалуются, что к ним первые полезли. Так что в её показательном игнорировании определённо есть какой-то умысел, и Му Цину остаётся только надеяться, что сжимаемый им букет не окажется на его могилке, в которую бабуся может загнать любого своими выкрутасами. — Моська лает на слона, — вырывает из пессимистичных раздумий голос бабушки, таки выпускающей Фэн Синя из любвеобильного захвата. — Ссанная тряпка и то прагматичней будет. — Ссанная тряпка или ссанный букет — какая разница? — Му Цин суёт сирень под подмышку. — Главное то, в чьих руках оружие. — Не хотел бы я с тобой встретиться в тёмной подворотне, — усмехается Фэн Синь. — Звучит довольно угрожающе. — Не больше, чем угрозы от моей полоумной соседки, — бабушка подталкивает молодых людей в спины. Рука у неё тяжёлая, хрен попрёшь против. — Она такие представления устраивает, когда кто-нибудь разговаривает на лестничной площадке больше минуты, так что закатываемся кабанчиками, пока она на нас свою овчарку не спустила. Комментарий о том, что ба вполне способна перегавкать и овчарку, Му Цин оставляет при себе, молча проскальзывая в квартиру через занавеску деревянных бус на входе. Сирень и шоппер он опускает на низенький неказистый трельяж, доставшийся бабуле от прабабки. Эта убийца эстетики наверняка когда-нибудь достанется и ему, и Му Цин уже мысленно страшится этой даты. — Голодные? — закрыв за Фэн Синем дверь, интересуется бабуля с улыбкой. Му Цину бы обидеться, что приди он один, подобный вопрос он дождался бы только к середине вечера, но он слишком давно знает эту старую ведьму, и на её поведение у него иммунитет почти такой же силы, как и на тупых клиентов. От мыслей о работе поясницу снова простреливает. — Голодные, злые и уставшие, — стаскивает он кроссовки с помощью обувной ложки. — Твоё перманентное состояние, — отмахивается ба. — У меня там окрошка осталась, как раз на вас двоих должно хватить. — А вы? — беспокоится Фэн Синь, скидывая с ног шлёпанцы. Бабушка выразительно смотрит на пакет в его руке. — А я хочу нажраться гадости, — она ставит перед гостями две пары гостевых тапочек. — Это вы, молодёжь, привыкли всякими полуфабрикатами питаться и на домашнюю еду кидаетесь, как оголодавшее зверьё, а я винцом в прикуску с чипсиками могу порадовать свой старый организм лишь раз в месяц. Так что всё, — она подталкивает едва успевшего обуться Фэн Синя в сторону двери, ведущей на кухню, — иди руки мой и доставай провиант. Сейчас кормить вас буду. Слегка озадаченный, но больше счастливый Фэн Синь послушно улепётывает на кухню, при этом задевая пакетом косяк. — Растяпа, — буркает под нос Му Цин, хотя на душе от чужой глупой щенячести теплеет. — И почему ты ему всегда рада больше, чем мне? — интересуется он у бабули шутливо. — А вот будешь приходить ко мне с менее кислой рожей, тогда и спрашивай. — Нормальная у меня рожа. — Ага, порой удивляюсь, как у тебя на работе ещё всё молоко не скисло, — кончики женских пальцев проходятся по лежащей на трельяже сирени, а светлые глаза хитро прищуриваются. — Хотя сегодня ты на удивление счастливый. — Я? — опешивает Му Цин. Уж сегодня и уж его-то и назвать счастливым? — Ты давно зрение проверяла? Может, всё-таки стоит купить очки? Бабушка закатывает глаза (да-да, это наследственное) и подхватывает букет, теперь не забыв брезгливо поморщиться. — Так уж и быть, пропущу мимо ушей всё твоё неуважение, — разрешает она благосклонно. — Но это что такое? — она трясёт цветы. — Сирень, не видишь, что ли? — На зрение, вопреки твоим надеждам, не жалуюсь, — усмехается бабушка и, вдруг понизив голос, говорит: — Ты неожиданно заявляешься ко мне на порог, да ещё и с букетом, светишься, как начищенный чайник, и приводишь с собой паренька, по которому сохнешь чуть ли не с пелёнок, — её губы, чуть подкрашенные помадой, расползаются в стороны по мере того, как по лицу Му Цина расползаются красные пятна от понимания намёка. — Ну так и что, мне сейчас стоит зайти на кухню и дать своё благословение? — Ба! — взрывается Му Цин яростным шёпотом, кидая встревоженный взгляд в сторону кухни, где Фэн Синь скрипит отодвигаемым табуретом. — Он женат! — И что? — вскидывает бровь бабушка. — До развода он не может сделать тебе предложение, что ли? Му Цин едва сдерживает стон — так вот что за каша заварилась у неё в котелке! Она подумала, что он притащил Фэн Синя к ней на ночь глядя, чтобы поделиться радостными гейскими новостями, а не просто обчистить её холодильник. — Ба, — шумно выдохнув, говорит он всё тем же шёпотом. — Ты что, тайские лакорны начала смотреть? — Уж не знаю, что такое эти твои лакорны, — хмыкает та, тыча пальцем в чужую грудь, — но точно знаю, как выглядит сексуальное напряжение и люди, которым комфортно друг с другом. Кольцо-то он хоть тебе подарил или только этот веник? На губах Му Цина появляется горько-насмешливая улыбка. Ну что за денёк сегодня, а? Как будто все хотят проверить его на прочность, особенно долбя по стене здравомыслия, воздвигнутой между его сопливыми мечтами и суровой российской реальностью. Единственное кольцо, которое может подарить ему Фэн Синь, это кольцо верёвки, на которой Му Цин с удовольствием вздёрнется, если весь сегодняшний парад абсурда не закончится. — Прекращай, — устало выдыхает он, и все ноющие мышцы в теле вторят этому вдоху. — Нет у меня с ним ничего и, естественно, никакого предложения он мне не делал, — он кивает на вялый букет. — И веник этот вообще для тебя. Игривость и предвкушение в глазах бабули тухнут, как лампочка в подъезде. Му Цин понимает, что она тут же начинает жалеть обо всех своих словах, и ему бы сказать, что всё нормально, но, если честно, нормального тут хуй да нихуя. В прихожей повисает неприятная тишина, но лишь до тех пор, пока на бабушкин локоть не садится жирный комар, которого она с громким хлопком прихлопывает. — Пластинки в пакете, — по-прежнему шёпотом говорит Му Цин, бездумно растирая маленький цветок сирени между пальцев. Бабушка кивает. Молчит ещё какое-то мгновение, а затем непривычно сочувственно зовёт: — Му Цин… Му Цин останавливает её взмахом руки. — Не надо, — просит он, но всё же не удерживается: — Неужели ты правда думаешь, что он когда-нибудь переступит этот порог в качестве твоего зятя? Бабушка слегка улыбается. — Мечтать ведь невредно. — Вредно, — не соглашается Му Цин. — Чаще всего розовые очки бьются стёклами во внутрь. — Какая же ты всё-таки королева драмы, — закатывает глаза бабка, и всё сочувствие в ней испаряется, чему Му Цин даже рад: когда она начинает вести себя по-человечески деликатно, он пугается и думает, что в неё кто-то вселился. — Ладно, — она с нескрываемой неприязнью отдаёт внуку несчастную сирень, — притащили ссанину кошачью, будьте так добры сами за ней и поухаживать. Ваза в ванной в нижнем шкафчике, набери воды и принеси эту ароматную бомбу на кухню, — отдав чёткий указ, она, не оборачиваясь, грациозно удаляется за ту же дверь, что и Фэн Синь. Послушно достав старенькую вазу и сунув в неё уже замученную сирень, Му Цин переводит потускневший взгляд на своё отражение в зеркале. Освещение в бабушкиной ванной отличное, он сам руководил установкой подсветки и не пускал сюда бабку, ворчащую что-то о том, что с таким светом она будет видеть каждую свою морщинку и горько плакать. Му Цин же, как бы не вглядывался сейчас, найти что-то от блеска начищенного чайника у себя на лице не может. Хотя, вероятно, оно там всё же было. Ехать с Фэн Синем на его вылизанной «малышке» оказалось приятнее, чем он мог бы подумать. В салоне пахло не удушливой лимонкой, а чем-то цветочным, с чем хорошо гармонировала сирень. Играло радио, вещающее о погоде на завтра, а Фэн Синь, расслабленно удерживающий руль одной рукой, был настолько красив, что хотелось забить на все правила приличия и сфотографировать его, как это делал Хуа Чэн, видя Се Ляня. Му Цин так и залип на его профиль, подсвеченный огнями ночного города и подсветкой приборной панели, и отлип только тогда, когда автомобиль плавно припарковался у «Красное&Белое», а Фэн Синь, включивший свет, склонил голову к плечу и молча разглядывал его в ответ. Выражение чужого лица было таким безмятежным и открытым, что Му Цин поймал себя на том, что немного склонялся к нему, но вспотевший локоть, опирающийся на подлокотник между сидениями, соскользнул, и в итоге всё, чем он отделался, это затапливающим душу стыдом и красным носом, впечатавшимся в плечо ржущего Фэн Синя. Нос и сейчас красный. Му Цин проводит по нему пальцами и прикрывает уставшие глаза, прокручивая в голове моменты из магазина. Фэн Синь клал в корзину всякую дребедень, не слушая гневных наставлений о том, что кислых червячков в бабулином списке не было, и оттолкнул его на кассе, приложив свою карту. А когда Му Цин попытался перевести ему деньги, вырвал телефон и с гнусным смехом дал дёру к машине, где открыл пачку всё же купленных мармеладок и сунул их матерящемуся Му Цину. Всё это было так по-детски глупо, но так тепло. Доезжая до бабушкиного подъезда и посылая проклятия на тех, кто загородил короткий путь через клумбы, Му Цин не мог сдержать улыбки и мыслей, что, если бы они с Фэн Синем сейчас были в отношениях, всё именно так бы и происходило. Совместные поездки, тихое урчание двигателя и подпевание старым хитам Нюши; закупка с переругиванием и спорами о том, какой сыр менее резиновый, а затем знакомая дверь, за которой их ждут и не осудят. Кажется, именно это бабка и увидела на его лице. «Размечтался, — с едкой злобой думает Му Цин, включая холодную воду и поставляя под неё лодочку из ладоней. — Скажи спасибо, что тебе вообще тут двери открывают». Ведь с бабушкой у них никогда не было простых отношений. Она сложная, Му Цин — ещё сложнее. — Весь в меня, — с бахвальством сказала бабуля, выдохнув дым в красное от ярости лицо, когда Му Цин впервые подрался в школе и отказался назвать причину. Му Цин ей вообще мало что рассказывал раньше, потому что ба отказывалась видеться с ним и матерью, считая, что именно невестка виновата в смерти её сына, повесившегося прямо на своём рабочем месте на заводе. Как бы мама ни унижалась, как бы ни умоляла пустить их с сыном в её двухкомнатную квартиру, бабуля лишь усмехалась и бросала трубку, а на улице делала вид, что знать их не знает. Восьмилетний Му Цин мало что понимал, но видя, как глаза мамы наполнялись слезами каждый раз, когда она видела бабушку, он инстинктивно восстал против неё, и даже когда та появилась на пороге их убогой комнаты в общаге, чтобы забрать его с собой, он лишь холодно посмотрел на неё и вернулся к заучиванию стишка. — Моя порода, — впервые похвалила бабка, усмехнулась, а затем ушла. Мама тут же упала перед Му Цином на колени, начала умолять его не быть таким суровым к бабушке, но мальчик, обняв мамино измождённое лицо руками, спросил: — Тогда почему она так сурова с тобой? И после этого мама тихо заплакала. Она всегда плакала тихо, думая, что спящий на соседней подушке Му Цин не слышал её. Но он слышал. И тогда он так же слышал её едва различимое бормотание о том, что бабушка не любит её, потому что её сын, «твой папа», женился на ней против её воли, не получил образования, не добился ничего и довёл себя до депрессии, из которой не смог выйти. Что бабушка на самом деле не плохая, она тоже переживает утрату, что она хочет забрать его, Му Цина, к себе, потому что у неё есть деньги и квартира, а если Му Цин останется здесь, его заберёт детская опека и всё равно отдаст ей. — Я без тебя никуда не пойду, — спрятав лицо на маминой груди, пробормотал он твёрдо. Мама запустила пальцы в его уже тогда отрастающие волосы и всхлипнула. — Но, А-Цин… — Нет, мама. Я. Никуда. Не. Пойду. И, благо, ему действительно не пришлось. До того, как до них добрались загребущие руки опеки, испустила дух мамина двоюродная тётка и, кажется, лишь бы насолить своим неблагодарным отпрыскам, отписала на имя племянницы свою двухкомнатную квартиру, в которой Му Цин живёт и сейчас. Взаимоотношения с бабушкой восстанавливались понемногу. Му Цин не мог простить ей её надменности в самый тяжёлый для них с матерью момент, а бабуля всё никак не могла признать выбор сына и свыкнуться с его уходом из жизни. Так и ходили по одним улицам, напрягаясь и здороваясь сквозь зубы, пока бабуля не поскользнулась и не сломала себе ногу. Других родственников у неё не осталось, а мама всегда была слишком жалостливой, так что пришлось десятилетнему Му Цину сначала таскаться к ней по несколько раз на день, а затем и вовсе переехать до относительного выздоровления. Именно в те две недели они поняли, насколько были похожи. Оры стояли такие, что соседи несколько раз сбегались на шум опрокинутых кастрюль с борщом, похожим, по словам бабули, на «помои». Наверное, во многом именно благодаря тому времени Му Цин и научился так хорошо готовить, ведь каждый раз выслушивать критику о своих харчах было выше его гордости. Так и жили — плевались ядом, но уже не отворачивались. Это можно было назвать терпимым существованием в черте одного города, но сблизиться они не смогли даже после смерти матери Му Цина. Он исправно навещал бабулю раз в месяц, звонил раз в неделю, сообщая сплетни об универе, где он тогда учился и где бабушка проработала сорок лет, но ни о переживаниях, ни о чём-то более личном никто из них друг другу не говорил. Всё изменилось в вечер, когда Му Цин нагрянул к ней с очередным ежемесячным визитом и просьбой дать дельный рецепт закатки огурцов. — Может, жену себе найдёшь, чтобы она сама себе этим мозги ебала? — пропыхтела бабка, выпуская сигаретный дым в открытое кухонное окно. Му Цин так и замер над старой потрёпанной тетрадкой, куда писал все рецепты. Его поразило не столько то, что бабулька впервые сматюкнулась при нём, сколько сам разговор о женитьбе и об отношениях в принципе. — Чего это ты? — поднял он на неё настороженный взгляд. — А что? — бабушка стряхнула пепел в стоящую на столе пепельницу. Сама вылепила из полимерной глины, хвасталась в прошлый раз. — Ты универ уже закончил, можно, в принципе, и о правнуках для меня подумать. — Если ты собралась быть такой же прабабкой, как и бабкой, то увольте, — хмыкнул Му Цин. — Если у меня и будут дети, то я их к тебе на пушечный выстрел не подпущу. — Грубиян, — надула женщина губы, впрочем, по ней всегда было видно, обижена она в действительности или нет, и сейчас ей было явно фиолетово. — А почему «если»? — Мало ли, — пожал плечами Му Цин, в душе надеясь, что огромная надпись «Я ПИДОР» сейчас не выскочила, как реклама в браузере, на его лице. — Всякое бывает. — Всякое, — согласилась бабка, снова затянувшись. — Но ты постарайся без всякого. Му Цину хотелось съязвить, что как бы он ни старался, а вагины он не полюбит, как и любой другой член, кроме одного конкретного, но промолчал. А бабка как с цепи сорвалась. При каждом звонке она соскакивала с темы, которую завязывал внук, и вертела весь разговор вокруг женитьбы и детей. Му Цин хотел вертеть на хую это всё, но всё же сквозь зубы цедил, что никого у него нет и стать модной прабабкой на районе у неё в скором времени не получится. Бабулька притворно охала, вздыхала, а при следующем звонке всё повторялось. Через месяц такой ментальной долбёжки Му Цин не выдержал. — Знаешь что? — удивительно спокойным голосом произнёс он в следующий свой визит, снова попав под обстрел бабусиных чаяний о правнуках. — Не дождёшься. — Да я тебя переживу, — хмыкнула та, и, что самое главное, верили в это все. — А я не об этом, — Му Цин заправил прядь выбившихся волос за ухо и чётко выдал: — Я гей. Бабушкины глаза непонимающе уставились на него. Внутренне обмерший Му Цин подумал, что она шокирована, но та, похлопав редкими, но длинными ресницами, лишь фыркнула: — А что, детские дома у нас внезапно опустели? — она подлила себе чая, словно не замечая удивлённо приоткрытого рта своего внука. — Тебе без жены, конечно, сложнее будет это всё провернуть, но всегда есть шанс. — Подожди, — кое-как преодолев сухость в горле, прохрипел Му Цин, на нервах теребящий мамин гранатовый браслет, — ты вообще поняла, что я тебе сейчас сказал?.. — А что тут непонятно? Любишь мужиков, могу понять, — она усмехнулась, склонив голову к плечу и будто оценивающе оглядев его. — Поди, шуры-муркаешься с тем мальчиком смугленьким, который мне картошку притаскивал? Ты на него такие голодные взгляды бросал тогда, что я сразу смекнула, что ты не на пирог смотришь. Му Цин разом весь вспыхнул и проклял тот день, когда бабуля поймала Фэн Синя на рынке и впрягла его донести свои покупки, а пришедший в гости Му Цин с удивлением обнаружил свою тайную любовь и друга детства в одном лице, пожирающим мясной пирог на бабушкиной кухне. Он никогда не знакомил их между собой и никак не мог понять, как вселенная могла так над ним постебаться. — Мы не… не шуры-муркаемся, — опустив голову, ответил он, испытав горечь от того, что и бабушка, и Се Лянь, давно узнавший об этой влюблённости, сразу раскусили его, а Фэн Синь так и оставался слепым ослом. — Он женился недавно. — Да ну! — бабушка действительно удивлённо уставилась на него. — Да я уверена была, что он тебя на стол бы повалил и сожрал вместо пирога, если б меня не было. От этих слов робкая надежда в груди Му Цина зашевелилась, но сдохла той же ночью, стоило ему проснуться от скрипа кровати за стенкой. Скрип был негромким, можно было бы снова провалиться в сон, но тело Му Цина оцепенело вместе с сознанием, а слух против воли обострился. Он знал, что за стеной, к которой придвинута его кровать, была кровать Фэн Синя — в детстве они стучали друг другу разработанным шифром, даже лёжа под одеялами и делая вид, что спят. В то время Му Цин чувствовал себя героем из книги про приключения, а сейчас, улавливая приглушённые стоны, — в дешёвом романе, где нет счастливого конца. По крайне мере, не для него. — Ах, Фэн Синь… — простонал женский голос, и скрип усилился. Му Цин зажмурился, закусывая край наволочки. Всё его тело налилось свинцом, спина вспотела, а бёдра против воли сжались, потакая жару, скрутившему низ живота. Пунцовые щёки обожгло слезами омерзения к самому себе, ведь что могло быть более жалким, чем лежать и слушать, как твой любимый человек трахает кого-то другого и при этом испытывать возбуждение? Му Цин считал, что по праву занял бы первое место среди самых неудачливых неудачников, пока стоны за стенкой усиливались, как и давление в его штанах от низких стонов Фэн Синя. На обратной стороне зажмурившихся век Му Цин видел его поджарое тело и перекаты мышц в лунном свете. Его раскрасневшееся лицо, распухшие от поцелуев губы, затуманенный тёмный взгляд и каплю пота, скользящую по носу с горбинкой. Он словно чувствовал жар его тела, твёрдость рук и его обжигающее дыхание на собственной коже. Словно слышал его тихие, грудные стоны и благоговейное: — Му Цин… Му Цин распахнул глаза и слетел с кровати так, словно та горела. Сердце бешено колотилось в груди, а пижама облепила тело. Он уставился на стенку, за которой раздался особенно громкий женский вскрик удовольствия, и, зажав уши руками, ринулся в ванную. С остервенением стянув с себя пижаму, он залез в душевую кабинку и включил самый холодный режим. Ледяная вода полилась на только с вечера вымытые волосы, тело содрогнулось от судороги, но, постояв так несколько минут, пока не застучали зубы, Му Цин включил горячую воду, от которой сразу поднялся пар. Он прижался лбом к плитке на стене и впервые пожалел, что у него не ванна. Так хотя бы можно было утопиться и не чувствовать этой расползающейся внутри пустоты, этого омерзения. Он был настолько жалок, что представил себе, как Фэн Синь стонал его имя, представил настолько ярко, что на мгновение поверил в это. И когда здравомыслие овладело им, осталось лишь кусать губы и радоваться, что слёзы смешивались с горячей водой. Утром он впервые нарушил негласную традицию и второй раз за месяц переступил порог бабушкиной квартиры. Та сначала непонимающе открыла рот, чтобы наверняка его подъебнуть, но сразу же захлопнула, как только рассмотрела покрасневшие глаза и обескровленное лицо. — Ну, — только и выдала она, усадив внука за стол и впихнув в дрожащие пальцы рюмку с настойкой, привезённой соседями с дачи, — ты хотя бы залететь не можешь. С остальным разберёмся. Но Му Цин категорически ни с чем не хотел разбираться и, закутавшись в плюшевый платок из собачьей шерсти, взял с ба слово, что больше тема его влюблённости не поднимется. И как бы бабуля ни смотрела на него неодобрительно, слово своё она исправно держала. До этого дня. Му Цин резко закручивает кран в раковине и протяжно выдыхает. Всё, хватит с него пиздостраданий этим вечером. Сейчас нажрётся бабкиных харчей, выпроводит Фэн Синя и с кайфом разляжется на ортопедическом диване. А завтра устроит себе марафон Сватов, и всё у него будет заебись. — А я-то думала, ты уже утоп, — комментирует его появление бабушка, вольготно рассевшаяся в кресле у стола. Му Цин предполагает, что вся обстановка кухни изначально отталкивалась лишь от нахождения в ней этого кресла, иначе как ба додумалась впихнуть эту махину в такое маленькое пространство, он не знает. — Поставь на подоконник, — лениво кивает она на окно, и Му Цин послушно огибает кресло, ставя вазу с сиренью на указанное место. Рядом в розетке мигает включенный раптор. — Есть-то будешь? — А что, этот троглодит ещё не всё утилизировал? — усмехается Му Цин, и доканчивающий тарелку окрошки Фэн Синь замирает с ложкой у рта. — Ну я ж не пылесос, — слегка обиженно буркает тот, тут же демонстрируя обратное, ловко утрамбовывая свою порцию в рот. — Ты мальчика-то не стыди, — бабуля не вставая с кресла достаёт из нижнего шкафчика три бокала. — Это у тебя не телосложение, а теловычетание, лучше б брал с него пример и жрал побольше. Му Цин с фырком переступает через её вытянутые ноги и, достав свою личную тарелку с бегающими по кромке котами, демонстративно насыпает себе ровно две поварёшки окрошки. Сколько бы он ни доказывал ба, что он не унаследовал её метаболизм и от любой лишней ложки он потом видит на себе лишнюю складку жира, она всё равно остаётся глуха к его ворчаниям и каждый раз пытается закормить. Хоть чем-то она похожа на других бабушек. — Да что вы, тёть, — улыбается Фэн Синь, чем сразу же зарабатывает себе два очка бабулиного одобрения: она любит такие улыбки с ямочками и когда её называют тётей, а не старой каргой. — Пусть ест, сколько сам захочет. — Такими темпами он прозрачным станет, — фыркает ба. — Помню, года три назад калории считать начал, так гастрит себе заработал. Потом вызванивал меня и спрашивал, что ему теперь можно жрать, а что нельзя. Фэн Синь переводит удивлённый взгляд на Му Цина, сгорбившегося над тарелкой в попытке уменьшить боль в пояснице. — Ты что, рили на диетах сидел? — А что тебя так удивляет? — холодно хмыкает Му Цин, сжимая фамильное серебро больше необходимого. Тема веса и его тела не то, что ему бы хотелось обмусоливать сегодня. Фэн Синь всматривается в его спокойное лицо и тихо признаётся: — Я не замечал этого. Ещё бы, заметил бы он. Кружил вокруг своей жёнушки и порой забывал поздороваться на лестничной площадке, не то, что замечал, как его друг детства сначала потолстел, а потом резко сбросил вес. Му Цин думает, что начни он тогда носить платья, Фэн Синь и тогда бы продолжил долбиться в глаза. — Забей, — выдыхает он, от чего идут волны по юшке кефира, разбавленного минералкой. — Было давно и неправда, — он посылает бабке предостерегающий взгляд. Та недовольно кривит губы, но всё же едва заметно кивает в знак капитуляции. — Да и вообще тебе жрать больше, чем мне, положено просто потому, что ты физически работаешь больше меня. — А где ты работаешь, кстати? — интересуется у Фэн Синя бабушка, всё также не поднимаясь на ноги и кладя на стол деревянную доску, на которой принимается нарезать сыр. Бутылка домашнего вина гордо поблёскивает в свете ламп посередине круглого стола, застеленного зелёной клетчатой скатертью. — Да я это, — Фэн Синь чешет затылок, — автомастерскую маленькую держу. — И как, идёт дело? — Помаленьку. Бабушка многозначительно мычит, пока из-под острого ножа выходят тонкие сырные слайсы. — А мой вот балбес… — Ба, — молит «балбес». — Только не снова. — Вот, даже не говорит «опять», чтобы я его поправила, — разводит руками женщина. — Отучился на филфаке и всё ради чего? Чтобы кофеваркой батрачить? Му Цин хочет ответить, что отучился для того, чтобы читать гейские фанфики на английском, но как обычно проглатывает это объяснение. Вес и его так и не пригодившееся высшее образование — любимые бабушкины темы для косплея дятла, беспрестанно бьющего его по темечку. Пора бы уже повесить там кормушку и привыкнуть. — Ну, у него очень вкусное кофе, — заступается Фэн Синь, из-за чего лица старой карги и внука моментально сморщиваются в изюм. — Кофе вкусный, а не вкусное, — нравоучительно выдаёт Му Цин, опуская взгляд в полупустую тарелку и не понимания, что сегодня с этим придурком не так. Сначала волосы его похвалил, потом одарил сиренью и кислыми червячками, а сейчас защищает его перед привычными, но всё равно колющими наставлениями бабушки. Слишком много внимания. Му Цину ведь никто не давал гарантий на стену в своём сознании, а трещин там уже предостаточно. — Ладно, молодёжь, делайте со своей жизнью что хотите, — отмахивается бабушка недовольно. Наверное, думала, что нашла в лице Фэн Синя поддержку по вправлению мозгов внучка на место, но, наткнувшись на ещё большего балбеса, решила забить. — У нас сегодня культурный вечер. В понимание бабули культурный вечер — это перемывание костей всем знакомым по сотому кругу под винцо и её любимые чипсы. На памяти Му Цина у них со старухой таких вечеров было уже бессчётное количество, в них никогда не менялось ни место действия, ни герои сплетен, ни бокалы. Единственное, что отличает сегодняшнюю майскую посиделку — это горячее плечо, с которым Му Цин нечаянно соприкасается. — Я пас, — говорит он, вылавливая последний кусочек огурца со дна тарелки. Сегодняшний день был чертовски изматывающим, расслабиться под домашнее сладкое вино, обмениваемое бабушкой с соседями на закатанные помидоры и варенье, звучит не так уж и плохо, но проводить ещё больше времени рядом с причиной своего эмоционального раздрая — слишком садомазохично даже для него. — Я тоже больше по пиву, — с извиняющейся улыбкой говорит Фэн Синь. Бабушка возмущённо сводит брови. — Вы чо, зеленчики, кинуть меня решили? — она с громким «чпок!» откупоривает бутылку. — Я вас не спрашивала, а ставила перед фактом. Ну-ка, подставили бокалы! Негоже мне одной спиваться при живом-то внуке! Фэн Синь вопросительно смотрит на Му Цина. — Ц, — цокает тот. — Ладно, ты и мёртвого достанешь. — А ты к мёртвым не спеши, — советует бабуся, разливая ароматное вино по бокалам. — Сейчас бахнешь бокальчик и хоть на человека станешь похож. В ответ Му Цин только хмыкает, прикладываясь губами к тонкому стеклу. Вино у соседей отменное, делают под Геленджиком в маленькой винодельне на собственном участке. Оно сладкое и насыщенное, но Му Цин не обманывается, зная, что с него уносит быстрее, чем с любого другого. «Но от одного бокала всё равно ничего не будет, — решает он, искоса поглядывая на принюхивающегося к жидкости Фэн Синя. — Правильно?»

***

Нихуя неправильно. Это Му Цин понимает так же ярко, как и то, что он обоссытся, если сейчас же не метнётся в толчок. Он уже дёргается, чтобы встать, но реализоваться его плану не дают сразу несколько причин: кружащийся перед глазами тёмный потолок, привкус помойки во рту и что-то тяжёлое и горячее поперёк груди. Последнее, кажущееся на ощупь рукой, оказывает наиболее сильное воздействие — как только Му Цин пытается скинуть с себя инородную культяпку, та выказывает сопротивление, сжимает пальцы на рёбрах и будто становится тяжелее. — Какого… — яростно кряхтит он, но тут же прикусывает язык, стоит только увидеть сопящую рожу Фэн Синя в непосредственной близости от своей. Что он там себе обещал? Один бокальчик? — Ха! — сощурилась бабка. — Не позорь меня! — Было бы ещё перед кем, — Му Цин отставил от себя осушенный бокал и глянул на причмокивающего Фэн Синя, пытающегося разобрать вкус вина. — Вот тебе собутыльник, с ним и развлекайся. — Да ладно тебе, — подмигнул Фэн Синь с улыбкой. И вдруг положил свою огромную лапищу на чужое бедро. — Давай расслабимся. Му Цин не понял, от чего покраснел больше: от выпитого вина, ощущения горячей ладони на коже через ткань джинс или от представления, в какой ещё ситуации Фэн Синь мог бы предлагать ему расслабиться с таким же блеском в глазах. Причина, впрочем, была не так уж важна — уши Му Цина заполыхали, как костры при инквизиции, и он, поспешно спрятав их за распущенными волосами, быстро опрокинул в себя наполненный бабкин бокал под довольный взгляд последней. С этого-то момента и началось, выражаясь языком пацанов из гаража, полное фиаско. Му Цин сомневается, что когда-либо напивался до такого же состояния не-состояния, как сегодня. Может быть, только в день свадьбы Фэн Синя, когда он на карачках прополз под куст шиповника на глазах у половины двора и вынудил Се Ляня покинуть празднество, но даже тогда он смог остановиться — или точнее, просто не смог открыть очередную банку пива. Сегодня же, потворствуя бабкиным тостам, все как один сводящихся к «чтоб хуй стоял и деньги были!» и безмятежной улыбочке Фэн Синя, Му Цин не имел права останавливаться. За вторым бокалом пошёл третий, потом пятый и девятый. Старый кухонный гарнитур раскачивался перед глазами, а лицо приятно покалывало теплом, прижатое к плечу хихикающего Фэн Синя, что-то рассказывающего томно закурившей бабуле. Му Цин никак не мог уловить суть разговора, да и, честно, не особо-то и старался. Ему было хорошо и так — навалившись на горячее тело рядом, пахнущее мылом, немного потом и вином. Такое манящее, твёрдое и желанное, такое… — Пиздец, — тихо стонет Му Цин, вспоминая, как повис на мощной шее, когда старая интриганка разложила для них диван, и как он тыкался носом в ключицу довольно лыбящегося Фэн Синя, придерживающего его за талию. Придерживающего так хорошо и правильно, что прикрывший глаза Му Цин не сдерживает ещё одного сдавленного «пиздец». — Чо бухтишь-то? — внезапно мычат прямо в лицо, и если бы не рука, закинутая на него, Му Цин бы свалился с дивана — настолько сильно он дёргается от этого перегарного шёпота. — Ты это, — растерянно шепчет он, заикнувшись. — Отпусти меня. — Куда? — сонно басит Фэн Синь, при этом даже не открыв глаз. Му Цина внезапно осеняет — может, этот олух даже не проснулся? Се Лянь как-то рассказывал, что Фэн Синь на каникулах в деревне немного лунатил и пересказывал правила бокса во сне, так может, у него это не прошло? — Мне поссать нужно, — отвечает он спокойно, держа в голове смутное знание, что с людьми в таком состоянии нужно быть осторожными и не пугать их резкими движениями и окриками. — Дай встать. Фэн Синь бурчит что-то неразборчивое, прежде чем недоверчиво уточнить: — А ты вернёшься? Му Цин удивлённо смотрит на чужую мохнатую макушку. — А куда я денусь? У бабули в квартире других спальных мест не имеется, разве что кресло на кухне, но оно уже пару лет как заклинило и не разбирается. Можно было бы, конечно, от греха подальше сбежать домой, но, судя по темени за окном, тариф на такси введёт его в ещё больший экзистенциальный кризис. — Не знаю, — бормочет Фэн Синь в ответ едва слышно, вырывая из мыслей о неудачном побеге и сильнее прижимая напряжённое тело к себе. — Ты любишь от меня убегать. Сердце Му Цина тоскливо сжимается. «Я убегаю от тебя именно потому, что люблю», — думает он, но вслух произносит только: — Я просто в туалет. Вернусь через пару минут. Кажется, сонное сознание Фэн Синя наконец остаётся удовлетворено его ответом, поэтому тяжёлая рука скатывается с затекающего тела. Му Цин тут же подрывается с дивана, запинается о старый колючий ковёр и, больно ударившись локтем об косяк, в считанные мгновения добирается до уборной. Яркий искусственный свет бьёт по глазам, виски взрываются болью, но Му Цин упорно это игнорирует, опустошая мочевой пузырь и молясь, чтобы бабуля не проснулась от его топанья без тапочек. Впрочем, Лариса Гузеева местного разлива вряд ли будет бухтеть на него за шум — умывшись, Му Цин более-менее приходит в себя и понимает, что пару бутылок домашнего пойла ему пожертвовали не просто так. Бабушка решила взять быка за рога и, напоив их с Фэн Синем, уложить в одну постель — авось, прокатит. Намеренья у неё были, как обычно, благие, но что теперь делать с их последствиями протрезвевшему внуку — вопрос отдельный. Ответ на него Му Цин, проторчавший в ванной перед зеркалом добрых пятнадцать минут, так и не находит. Голова от усердных, но бестолковых буксований начинает гудеть сильнее, боль в пояснице, притупившаяся от сна на хорошем матрасе, возвращается, а глаза против воли начинают слипаться. Му Цин невольно возвращается мыслями к плану позорного бегства с корабля, но посмотреть старой своднице в глаза утром неожиданно становится слишком интересным, чтобы рвать когти так просто. Поэтому, достав из всё ещё лежащего на трельяже шоппера телефон и узнав, что только 02:35, он всё же возвращается на цыпочках в зал. Оставленный на боку у стены с ковром Фэн Синь оказывается лежащим на спине с закинутыми за голову руками и мирным дыханием. Му Цин рассматривает его пару мгновений, радуясь, что бабка уложила их хотя бы одетыми, и, тихо вздохнув, осторожно ложится на самый краешек дивана. — Я думал, ты всё же уйдёшь. То, с какой силой начинает ебашить сердце Му Цина, наверняка слышат даже тараканы в подвале, не то, что человек, внезапно придвинувшийся к нему со спины. — А я думал, что ты спишь, — так же тихо отзывается он и немигающим взглядом впивается в красную точку, горящую на старом телевизоре в горке напротив дивана. Нужно заземлиться. Ему так психолог из рилсов советовал. — Разбудил? Твёрдая грудь ненавязчиво прижимается к напряжённым лопаткам, и внизу живота всё разом тоже как-то напрягается. Заземлиться, заземлиться, заземлиться… — Я тебя уже двадцать минут жду, — сообщает Фэн Синь, горячим дыханием касаясь неприкрытой шеи. — Блевал, что ли? — Угу, — сдавленно буркает Му Цин, слегка дрожащими пальцами перекидывая распущенные волосы за спину в качестве брони. Нечего тут мурашек разводить на его теле без разрешения! — Столько пить после окрошки — ещё бы не блевал. Хоть бы не накаркать… — Ля, походу меня это тоже ждёт, — по голосу слышно, что Фэн Синь усмехается. — Но пока я огурцом. — Что странно, — выдохнув оставшееся в груди напряжение, замечает Му Цин. — Чо не спишь-то? — Да так, — тянет Фэн Синь шёпотом, — мысли всякие лезут в башку. — С тобой это не часто случается. — Завались, — беззлобно. — Просто… вспоминается всякое. Когда напиваюсь, всегда начинаю вспоминать прошлые свои попойки. — И что вспомнил на этот раз? — Мои проводы в армию. Му Цина начиняет трясти, как стиральную машинку на отжиме. В принципе, как-то так он себя сейчас и чувствует — будто его выжимают. Вот и слушай после этого психологов в Инстаграме — толку от них нихуя! — И что… — язык покалывает, пальцы впиваются в край маленькой диванной подушки под головой. — Что именно ты вспомнил?.. — То, как тогда нахуярился, — не нужно поворачиваться, чтобы знать, что Фэн Синь криво усмехается. — Водяра палёная была, мне потом об этом пацаны сказали, пока меня в уазике полоскало со всех дыр. Но рыгачка это ладно, дело привычное. — Му Цин чувствует, как небольшую прядку волос накручивают на палец, и от этого затылок приятно немеет. — А вот то, как мне память после неё отшибло, — вот это удивительно. Я ж сколько не бухал, никогда больше не мог надраться до такого же поросячьего визга, как тогда. Вот сейчас вылакали с твоей бабулей две бутылки — и всё равно в голове почти никакого тумана. Му Цин улыбается сквозь мандраж, пока вместе с затылком немеет всё тело. О, он-то сам отлично помнит ту ночь. Знал бы, что можно просто напиться до беспамятства — обязательно бы сделал. Но тогда он ещё не увлекался таро и не мог прибежать к их совету, так что теперь всё, что ему остаётся, это в одиночестве вспоминать те горько-сладкие события девятилетней давности. На выпускном, организуемом с фееричными скандалами и проклятиями, потравилась половина параллельного класса и чуть больше — из класса Му Цина. Родители грозились подать в суд на кафешку, в которой проходил банкет, но дело замяли крупненькой компенсацией, на деньги с которой Му Цин купил себе новенький телефон. Раньше бы он отложил эти деньги, но мама, умершая восемь месяцев назад, взяла с него обещание, что он не будет экономить на себе, как она делала всю свою недолгую жизнь, и он честно старался исполнять её последнюю волю. Памятуя о неудачном выпускном, проводы летнего призыва решили устроить сами, прямо во дворе, где проживало больше всего призывников. Разбили две длинные палатки, соединённые в конце, отогнали мешающие машины в соседние дворы, и закутили так, что не будь Му Цин частью этого балагана, давно бы уже вызвал ментов на горланящих старые песни Пугачёвой. Столы ломились от еды, а от алкоголя — даже лавки. Повсюду сверкали красные морды, предлагающие каждому встречному бахнуть ещё по писярику, девушки с повязанными на руку платками с неловкими смешками отбивались от новых порций картофельного пюре, щедро подкладываемого мамами призывников в их тарелки, а девушки самих призывников то и дело утирали набегающие на глаза слёзы. Му Цин, сидящий в центре длинного стола, никак не мог оказаться трезвым, будучи зажатым между ВДВшником дядей Колей и одним из друзей Фэн Синя по качалке. Не успевал он моргнуть, как в руках оказывалась стопка бесконечной водки, а под носом — маринованный огурец. Даже Се Лянь, обычно придерживающийся ореола трезвенника, оказался напоен чьей-то домашней настойкой и теперь тихо посапывал на плече заманенного на халяву Хэ Сюаня. Выбраться из душной палатки, наполненной смесью чужих парфюмов, селёдки и репертуаром Потапа и Насти, Му Цину удалось только под конец гулянки. Голова была тяжёлой, как шар для боулинга, и было очень досадно, что он не мог так же, как шар, прокатиться до ближайшей лавочки, вместо этого вынужденный топать до сгнивающих досок на нетвёрдых ногах. Как оказалось, ещё и зря топать — на лавочке под потухшим фонарём обнаружился более ранний посетитель. Му Цин со вздохом развернулся, чтобы подыскать себе другое уединённое местечко, но знакомый голос внезапно позвал: — Му Цин? — и Му Цин остановился, подслеповато щурясь в темноту. — Ты чо тут делаешь? — завалившись на кривую лавку, поинтересовался он у Фэн Синя, золотые глаза которого сверкали в свете кое-как достающего до них света. — Да так, — пожал тот плечами, задрав голову. — Звёздами любуюсь. Му Цин невольно проследил за его взглядом. Небо и правда было усыпано миллиардами звёзд — их было видно даже из города при рассеянном освещении. — Красиво, — просто согласился он. Фэн Синь довольно промычал, и наступила тишина, какая только могла наступить со стрекочущим в розах сверчком и Леди Гагой из палаток. — Тарталетки с икрой все сожрали, — внезапно сообщил Фэн Синь, как будто это было мировой проблемой. — Мне они не понравились, — отозвался Му Цин глухо. На свежем воздухе он быстро начал трезветь и не понимать, что тут забыл. А что более важно, что тут забыл один из виновников попойки, да ещё и в одиночестве? Ему ведь предписано сидеть во главе стола, нажираться до усрачки и напоследок лапать ляжку своей Цзянь Лань. При мысли о последней Му Цина передёрнуло. — Чего грустишь тут один? — Да хрен знает, — отозвался неправильный призывник. — Накатило чёт вдруг. Батя мозги ебёт, Цзянь Лань ревёт не прекращая, ещё и башка пухнет от водки этой. Мне утром огурцом надо быть, а я б щас сам огурца накатил. — Принести? — Не, — и улыбка такая, что у Му Цина почти тахикардия. — Просто посиди чуток рядом. — Хорошо, — не став спорить и разбираться в причинно-следственных, кивнул Му Цин. Он под градусом не гордый — попросили посидеть, значит, посидит. Они вновь замолчали, но ненадолго — явно испытывающий нужду в лясоточении Фэн Синь, почесав затылок, подцепил пальцами кончик чужого хвоста и заметил: — Как у тебя патлы быстро отрасли. Му Цин довольно ухмыльнулся. Он отращивал волосы с третьего класса, но в шестом вдруг нахватался вшей, и, как бы мама ни билась с их травлей, не помогло ничего, кроме бритья под ноль. Зарёванный Му Цин, пришедший в школу на следующий день после стрижки, ехидно уточнил у Фэн Синя, вечно дёргающего его за волосы, нравится ли ему теперь его образ, а тот почему-то побелел, как лист, убежал и нашёлся заплаканным в туалете только через два урока. Му Цин до сих пор не мог понять, почему тот так отреагировал на исчезновение его волос, если сам всё время кричал, что с длинными ходят только девчонки и педики, но особо на этом не зацикливался. — Это у тебя патлы, — он вынырнул из воспоминаний и отобрал свой хвост, насмешливо взглянув на чужую голову, — и то их уже нет. Фэн Синь провёл ладонью по бритой черепушке. — Цзянь Лань говорит, что я секси, — похвастался он, но без энтузиазма. Му Цин повёл острым плечом. — Рад за неё. И снова тишина, но теперь какая-то липкая, как залитая сладким чаем клеёнка. Фэн Синь вновь подал голос первым: — Меня год не будет. — Скажи спасибо, что не два, как раньше. — Спасибо. — Ну не мне же. — А я и не за это. — Слегка отвернувшийся Му Цин всем телом чувствовал на себе пронзительный взгляд, но скинул внутреннюю дрожь на сырость ночи. — За то, что ты пришел. — Куда бы я делся, — фырк. — Вы гулянку устроили прямо под моим окном. — И всё равно, — Фэн Синь вдруг взял его за руку, обдав жаром своего тела. — Му Цин. — Чего тебе? — всё ещё стараясь не дрожать, буркнул тот. — Ты будешь скучать по мне? Му Цин, как мог, не смотрел на него. Казалось, что, если заглянет в эти глаза, стать прежним больше не выйдет. — Черта с два. Фэн Синь тихо хмыкнул и сжал его пальцы сильнее. — А я буду. Му Цин до сих отчётливо помнит, что в момент, когда Фэн Синь подался вперёд и приник к его влажным, удивлённо приоткрытым губам, из палатки донёсся голос, подпевающий «Чёрные глаза», и зычный окрик чужого отца. От последнего Фэн Синь вздрогнул всем телом, опустил глаза и резко убежал к разыскивающему его родителю, оставив совершенно обескураженного Му Цина одного гадать над тем, почему чужое лицо в полутьме исказилось таким несчастьем. Он бился над этим вопросом утром, тоскующим взглядом провожая фигуру Фэн Синя, кое-как взбирающуюся в уазик с другими срочниками, и продолжал размышлять об этом долгими бессонными ночами, касаясь пальцами своих губ, словно ещё хранивших тепло их первого поцелуя. Первого и единственного. — Да ничего интересного там не было, — найдя в себе силы говорить, бормочет он спустя, кажется, бесконечные минуты тишины. — Обычные проводы: кто-то набухался, кто-то подрался, кто-то помацал жопу чужой девушки по ошибке. Единственное интересное событие — Се Лянь пел с Ци Жуном Бритни Спирс на столе. Фэн Синь хрипло смеётся. — Блин, — он мостится, и Му Цин понимает, что тот отодвигается от него. Это к лучшему, но на сердце всё равно вешается тупое разочарование. — Надеюсь, кто-нибудь это снял. Му Цин жмёт плечом. У него на старом телефоне осталась запись с Се Лянем, с грацией пьяной балерины дефилировавшего по всем столам в сопровождении его недалёкого братца, ползшего за ним на четвереньках, но рассказать и уж тем более показать её он не может. Се Лянь слёзно умолял удалить видео, а Ци Жун грозился остричь налысо, если вдруг увидит себя в обзоре +100500, так что пришлось им поклясться, что дальше скидывания записи на флэшку дело не пойдёт. — Просто поверь на слово, — буркает он и подкладывает ладони под голову. — Спи давай. Фэн Синь отвечает послушным мычанием, снова перекидывает через него руку и, шепнув «сладких снов», затихает. Му Цин с пять минут тупо пялится в своё отражение в телевизоре, мысленно поливая наглого и безумно горячего медведя трёхэтажным матом, а потом, к собственному удивлению, проваливается в крепкий сон.

***

Если бы каждого человека, работающего с людьми, спросили о законе, который бы они хотели утвердить для облегчения своих рабочих будней, в 99,99% случаев ответ был бы одинаковым. — Вот так бы взять, — Му Цин показывает пустой гранённый стакан, — пульнуть им в затылок после того, как сказал «хорошего дня», и сразу бы так хорошо на душе стало! — Всего один раз в день? — спокойно интересуется Хуа Чэн, не перестающий набирать что-то на своём айпаде в красном чехле с красной клавиатурой. — Не, — Му Цин протирает своё грозное оружие, кивая на прощание девочкам-подросткам, весело щебечущим на выходе из кофейни и гремящим десятками значков на рюкзаках. — Три раза минимум. А лучше пять. — Так и запишем, — деловито кивает Хуа Чэн, и Му Цин, развернув к себе планшет, видит, что тот пишет мотивационное письмо своим работникам, жалующимся на большое количество стресса на работе. Пункт «Поставим в комнате отдыха манекен и позволим каждому сотруднику от 3 до 5 раз пулять в него дротики» выделен жирным шрифтом. — Ну, что скажешь? — Скажу, что хочу у тебя работать, — хмыкает Му Цин, отворачивая от себя экран. — Вакансии есть? — Да, только что одна появилась, — Хуа Чэн с клыкастой улыбкой подпирает подбородок ладонью. — Манекен в комнате отдыха. График 5/2, зп печеньками и чаем, пойдёшь? — А ты в жопу не пойдёшь? — закатывает глаза Му Цин и выходит из-за стойки, чтобы протереть столы и книжные полки в зале. Последний звонок уже прошёл, сегодня вторник, рабочий день в разгаре, и кроме дофига богатого Хуа Чэна и дофига задолбавшегося бариста тире администратора в кофейне никого нет. — Се Ляню тоже эту должность бы предложил? Через зеркальце у полки с цветами видно, как мрачнеет рожа Хуа Чэна. — Конечно, нет, — буркает тот, грустно присасываясь к трубочке своего любимого молочного коктейля. Прям картина маслом: почти двухметровая саранча, упакованная в атласную рубашку, приталенные штаны и сверкающие ботинки и томящаяся от любви в компании сахарного убийцы с драже в форме звёзд под Троя Сивана. Му Цин даже жалеет, что не взял с собой со стойки телефон — повесил бы сделанное фото в зону любимых клиентов. — Он тебе, кстати, ещё не писал? На сегодняшнюю смену должен был выйти Се Лянь, но, ворвавшись к Му Цину в квартиру в шесть утра и чуть ли не упав на колени с извинениями, попросил друга подменить его — ночью ему на хантаре назначили собеседование в какое-то «жутко перспективное место» на одиннадцать утра, и, ясно дело, в двух местах одновременно он оказаться не мог. Почесав грязную голову, Му Цин согласился, не учтя, правда, что придётся пожинать плоды своей доброты в виде тоскующей лисьей морды, не оповещённой о том, что гэгэ в кофейне сегодня не будет. — Не, — он находит под одним из столиков пин с Изаей из Дюрарары и про себя радуется, что вкус у молодого поколения ещё не испарился. — Писал только, что собес перенесли на час дня, с тех пор тишина. — Блин, — красное пятно расплывается по стойке с котятами и наверняка прямо сейчас отсылает таких же котят в диалог с Се Лянем. — Может, что-то случилось? — Да, кризис в стране, — Му Цин двигает монстеру, чтобы плотнее стояла к стене. — Чо слюной мне капаешь тут? Заказывать ещё будешь что-то? Хуа Чэн уныло салютует ему опустевшим стаканом. — Повтори. Взбивая ингредиенты милкшейка, топящего не только печали, но и возвышающего ценник на стоматолога, Му Цин меланхолично думает, что чужие влюблённые вздыхания хоть и утомляют, но, тем не менее, здоровски отвлекает от собственных стенаний. Тем более спустя две недели затишья. Проснувшись на следующее утро на бабушкином диване в обнимку, ни Му Цин, ни Фэн Синь не были способны на оценку прошедшей ночи — их слишком быстро скрутили подошедшие к горлу окрошка, сыр и чипсы, щедро заправленные вином. Вряд ли бабуля думала, что её амурные старания сплотят их так, чтобы один блевал в унитаз, а другой в ванну, вцепившись друг в друга в качестве поддержки, но все комментарии ситуации она оставила при себе, молча удалившись мешать две кружки Полисорба. Первая половина того дня для Му Цина прошла как в тумане — голова раскалывалась, хотелось спрятаться под плед и не видеть не слишком яркий полуденный свет, ни освежившуюся физиономию Фэн Синя, вмиг оклемавшегося после бабкиного бульончика и быстрого душа. Му Цин никак не мог поверить в такую вселенскую несправедливость, где он блевал ещё два раза, а это бугай с искренним сочувствием гладил его по спине и придерживал лезущие в лицо волосы — бабушка отказалась этим заниматься ввиду собственной брезгливости, не отступившей даже перед страданиями внука. И каких страданий было больше, физических или душевных, разобрать так сразу не удалось. Му Цин предпочёл думать, что бегущая по щекам влага это вода, а не слёзы, вызванные пониманием, что мужчина, бережно намыливающий его голову шампунем и удивительно спокойно отреагировавший на его капризы по поводу ступенчатого ухода за волосами, принадлежит не ему. Что вся ласка в его прикосновениях, все успокаивающие «ну-ну» и мгновенная поддержка, когда подкашиваются ноги, — это одноразовая акция, а не то, в чём он может греться вечно. Что это всё принадлежит другой. — Если продолжишь делать мой заказ с таким же недовольным таблом, боюсь, что могу обосраться, — вырывает из воспоминаний раздражающий голос Хуа Чэна, чьи разноцветные глаза, вопреки ухмылке на тонких губах, светятся смутным беспокойством. — Что, вспомнил, что утюг не выключил? — У меня отпариватель, — механически отмахивается Му Цин и, толкнув готовый напиток в сторону «дорого гостя», неожиданного для самого себя произносит: — Слушай, можно вопрос? — Ну, раз ты даже просишь разрешение, — усмехается Хуа Чэн, — то конечно можно, солнышко. Пропустив колкость мимо ушей, Му Цин сканирует человека перед собой с макушки до кончиков ухоженных ногтей, задерживается на кольцах в ушах, цепочке на бледной шее и паре колец на тонких пальцах и в лоб интересуется: — Ты ведь гей? Едва втянувший в себя милкшейк Хуа Чэн тут же давится сладкой жижей и, вытирая себя быстро поданными влажными салфетками, хрипит: — Неожиданно, — он стирает каплю, побежавшую за ворот рубашки к груди, и делает глоток любезно предоставленной воды. — Давно у меня этого не спрашивали и, насколько помню, ты первый, кто это сделал в России. — Не пойму, то ли ни у кого не возникало даже сомнений в противоположном, то ли все просто боялись спросить, — фыркает Му Цин, протирая столешницу с бедными котами. — Ну так и что? Какой ты обычно давал ответ? Хуа Чэн отбрасывает от себя салфетку, складывает перед собой руки, как порядочный ученик, и с одухотворённым видом отвечает: — Нет, я не гей. Брови Му Цина взлетают вверх. — Би? — Скорее всего, но это не точно, — задумчиво тянет Хуа Чэн, возвращаясь к своему заказу под недоверчивым взглядом и переключившимся на Тейлор Свифт плейлистом. — Понимаешь ли, вся моя сексуальная и романтическая жизнь строится всего на одном человеке, поэтому относить себя к кому-то определённому сложно. Будь этот человек хоть мужчиной, хоть женщиной, я бы всё равно любил и желал только его. Ни что в выражении лица Хуа Чэна или в тоне его голоса не выдаёт лжи. Поражённый его ответом Му Цин искренне завидует Се Ляню. Ну, а если этот особенный человек вдруг не Се Лянь, то Му Цин желают тому скорейшей смерти — умерев, этот явно недостойный такой привязанности незнакомец сделает этот мир лучше. По крайней мере, мир Му Цина точно. — Ладно, — выдыхает он после минутной тишины, в течение которой Хуа Чэн высёрбывает половину своего напитка. — Ты всё-таки умеешь удивлять. — Взаимно, — салютует тот. — И что, даже не спросишь, кто это? Если до этого у Му Цина и были какие-то сомнения в личности любви всей жизни этой лисицы, то после такого вопроса они рассеиваются, как туман к обеду. Никто никогда не будет спрашивать подобное, если человек не знает того, о ком спрашивают, и в первое мгновение Му Цина так и подмывает назвать Се Ляня, но он вовремя себя останавливает. Если Хуа Чэн так до сих пор и не сказал прямо о своих чувствах, то на это наверняка есть причины, и лезть в это болото постороннему не следует. Сами разберутся. — Это не моё дело, — жмёт он плечами в конце концов, на что Хуа Чэн как-то разочарованно фыркает. Видимо, невтерпёж было присесть на уши о любви к гэгэ открыто. — Меня интересовала немного другая сторона всей этой ситуации. — Какая? Му Цин сцепляет руки в замок за спиной. — Как отреагировали твои близкие на твой нестандартный интерес? Хуа Чэн усмехается. — Ты забываешь, что я половину жизни жил в стране, где этого полным-полно, — он слизывает с губ растаявшее мороженное. — Не знаю, рассказывал ли тебе гэгэ, но мой отец замужем за мужчиной, а младший брат этого мужчины порой любит наряжаться в платья и краситься. Ну и смотреть он предпочитает на мужские задницы, нежели на женские. Так что моё «пап, я люблю человека и он, кстати, парень» было воспринято как «нашёл чем удивить». Му Цин смотрит на него во все глаза. — У тебя что, есть дядя? — Это всё, что тебя удивило в моём рассказе? — выгибает аккуратную бровь Хуа Чэн. — И он мне не дядя. — Его наверняка обижают твои слова, — с притворной печалью качает головой Му Цин. — Ну а что насчёт близких людей здесь? — Ну, — Хуа Чэн водит трубочкой по дну опустевшего стакана, — раз гэгэ так близко общается с тобой и со мной, проблем с этим у него нет, хотя мы не особо обсуждали эту тему. Хэ Сюаню пофиг на всё, что не деньги и не еда, а у Инь Юя, как я понял, сложная история с новеньким участковым. Всех остальных мои интересы ебать не должны. — Глубокомысленно, — не сдерживает колкости Му Цин, машинально поправляя пластиковые трубочки и пакетики с сахаром на стойке. Хуа Чэн замечает его нервозность, поэтому, пропустив едкость мимо своих длинных ушей, с хитринкой в глазах тянет: — Ну? — Баранки гну, — бабкиными словами отражает Му Цин, чем вызывает закатывание глаз — надо сказать, не такое выразительное, как у него самого. — Я тебя сейчас нагну, — Хуа Чэн наваливается на столешницу так, что чуть не сталкивает лежащий на краю айпад. — Харэ ломаться, будто я не вижу, что ты вздыхаешь со мной наравне. Выкладывай давай, кто там нассал тебе в душу. Раскушенный Му Цин косит на него недоверчивый взгляд. — С каких пор мы подружками заделались? — Ни с каких, — фырк. — Но мы с тобой оба те ещё сучары, и кто поймёт одну сучару лучше, чем другая? Тут он прав. Му Цин почти сразу заметил, что они с этой ободранной лисицей одного поля ягоды, и даже смутные воспоминания о мальчике, когда-то давно жившем в их дворе и иногда увязывающимся за Се Лянем после школы, подтверждали это. Они оба по тем или иным причинам молчали о своих чувствах так долго, что произнести их вслух начало казаться чем-то неправильным. И, тем не менее, говорить о них приходится. — Я признался Фэн Синю в том, что я гей. Совершенно не удивлённый Хуа Чэн склоняет голову к плечу. — А это что, тайна? Только гордость останавливает Му Цина от того, чтобы не побиться головой об стол. Вот, что и требовалось доказать — никто, кроме Фэн Синя, не поставит его имя в колонку с надписью «гетеро». — Для, него, как оказалось, — да, — он убирает за уши выбившиеся из косы пряди и невольно смотрит в окно, за которым полуденное солнце беспощадно жарит асфальт и курьеров-бедолаг. — И, судя по выражению его лица, он действительно был удивлён. В тот день, после грандиозной попойки, Фэн Синь отзвонился пацанам в гараж, сказал, что приболел, выслушал поток мата, обрушил ещё более красочный поток в ответ и весь день был отвратительно близко к Му Цину. Отвратительно — потому что Му Цин едва мог заставить себя мыслить здраво и не растворяться в чужих шутках, заботе и дурацких ямочках. Бабуля же, наготовив им постной еды, оперативно упорхнула к подружке в соседний подъезд, и Му Цин мог только проклинать её методы сближения и послушно заталкивать в себя суп под бдительным надзором Фэн Синя и тошнотворный запах сирени на подоконнике. Всё было ещё терпимо, пока не наступил обед. Му Цин, едва живой от спазмов в желудке, смотрел на стареньком LG-телевизоре второй сезон «Сватов» через DVD и дожидался, пока подействует таблетка от головной боли. Он едва ли услышал звук открывшейся двери и потревоженной занавески деревянных бус и заметил вернувшегося из магазина Фэн Синя только тогда, когда тот навис над ним, разлагавшемся на диване со стаканом минералки в вытянутой из-под пледа руке. — Живой? — участливо поинтересовался Фэн Синь. — Раз не воняю, значит, живой, — буркнул Му Цин, сделав вид, что очень сосредоточен на очередном каламбуре Ивана Будько, а не на чужих отбитых коленках возле своего посеревшего лица. Фэн Синь вздохнул, аккуратно высвободил из его пальцев стакан, отставил подальше и присел на корточки. — На самом деле, воняешь ты просто пипец, — доверительно сообщил он. — Я как с улицы зашёл, так подумал, что дверью ошибся и случайно в газовую камеру попал. Может, помоешься? Дожили! Его, чистоплюя, просили помыться, потому что он воняет! Да и кто? Человек, пользующийся олд спайсом. — У меня нет сил, — просипел Му Цин, накрыв голову пледом. Несмотря на тёплый май за окном, его знобило. — Я едва выжил, пока ты мне голову помог вымыть, а всего себя мыть я не выдержу. — Так я и сейчас могу помочь, — нагнувшись к его скорбному лицу, солнечно улыбнулся Фэн Синь. — Я тебя даже донести до ванной могу. Хочешь? Подскочившее к горлу сердце завопило: «Хочу!!!», но вцепившийся в плед Му Цин проглотил его и послал к чёрту, при этом не переставая смотреть в золотистые омуты, глядящие на него с искренней добротой. И чем-то ещё, что Му Цин, униженный собственными желаниями и несамостоятельностью, не хотел разбирать. — Если тебе так противно, можешь идти домой, — он резко отвернулся, сжавшись в неприступный комок, как дикобраз. — Тебя тут никто не держит. — Не держит, — согласился Фэн Синь. — Но тебе плохо. А я, как твой друг, не могу тебя бросить. Надо же, вспомнил, что они друзья. Му Цин даже не мог точно сказать, когда они в последний раз куда-то ходили вместе. Уже лет пять, как они при редких посиделках у Се Ляня на кухне вспоминали события прошлого, но никогда не принимались за создание новых. — Я не обижусь, — выплюнул он под задорную музыку из телевизора. — Можешь валить. Фэн Синь цыкнул и так тяжело вздохнул, что его выдох достал до неприкрытого пледом уха. — Ты ведь потом меня с говном съешь, если я уйду, — он стянул с несчастного плед и откинул его на заваленный книгами стол. — Завоняешься до вечера, бабуля твоя придёт и потом будет плакаться, что ты мхом покрылся! Оно мне надо? — Да тебе кроме своих тачек ваще больше ничего не надо, — злобно отозвался Му Цин и ойкнул, когда его вдруг подхватили под подмышки и начали стаскивать ещё вчера белую футболку. — Какого хуя?! — Не истери, — лицо Фэн Синя оставалось спокойным, а руки действовали так быстро, что Му Цин и моргнуть не успел, как оказался наполовину оголённым. Расплавленные золотом глаза задержались на открывшихся взгляду груди и животе, запустив центрифугу мурашек, и раскрасневшийся от негодования и смущения Му Цин обнял себя за плечи, сжавшись. — Чего прикрываешься? Всё у тебя там нормально. — Твоего мнения не спрашивал! — распущенные волосы тёмной волной упали вперёд, дав ещё один слой защиты. — Чо ты пристал-то ко мне?! — Помочь хочу. — В жопу помощь свою себе затолкай! — Ну чо ты стесняешься? — начал терять терпение Фэн Синь и потянул его за край штанины. — У тебя там всё такое же, как у меня, мы в детстве столько раз вместе в деревне в баню и душ ходили! Ага, ходили. Только вот тогда у Му Цина ещё не дымилась шишка от одного взгляда на оголённые булки своего товарища, а когда это всё-таки начало происходить — зарёкся с ним рядом даже переодеваться. — Это было давно и неправда, — только и буркнул он в оправдание, вяло пытаясь дать коленом по наглой роже, тянущей его за край штанины. — Ну отвали, а? — В ванну сам пойдёшь? — Сейчас — не пойду. — Значит, не отвалю, — твёрдо, и вот Му Цин уже без штанов. Быть в одних труселях перед тем, кого любил половину жизни и тщетно уворачиваться от загребущих ручищ, оказалось тем ещё испытанием, но Му Цин, в котором внезапно открылось второе дыхание, честно отбивался не на жизнь, а на смерть. Он и сам не мог понять, почему так яро сопротивлялся, извиваясь червяком и пиная шипящего Фэн Синя по коленкам, но уже не мог остановиться, пустив в дело зубы и отросшие ногти. В ответ на сопротивление Фэн Синь матерился так, что сотрясались стены, но от цели не отступал и, даже завалившись всем телом на Му Цина, по инерции продолжал отбиваться от его выпадов, не сразу заметив, что выпадов уже и не было. Придавленный же к дивану Му Цин лежал, практически не дыша. Он всем своим естеством чувствовал на себе тяжесть чужого тела, его жар и твёрдость, и не к месту вспомнилось его давнишнее желание выучить хоть одну молитву. Глядишь, сейчас бы она и пригодилась. Может, хоть обращение к Богу помогло бы ему не активировать бомбу между ног, уже наливавшуюся горячей тяжестью. — Ну вот, — пропыхтел Фэн Синь как ни в чём ни бывало, выпендрёжно зачесав прилипшую ко лбу чёлку одной рукой, пока второй упирался в матрас рядом с чужой головой, — придётся и мне с тобой в ванну лезть. Весь вспотел. Му Цин шумно сглотнул, прочертив взглядом каплю пота, скользнувшую по смуглой шее, и сипло прохрипел: — Слезь с меня. — Ага, щас, — Фэн Синь ещё сильнее склонился к его лицу и проникновенно заглянул прямо в глаза. — Как только я тебя отпущу, ты от меня снова убежишь. «Ты любишь от меня убегать». Не в силах этого выносить, Му Цин сокрушённо закрыл глаза. Голова у него кружилась — то ли от бурной активности, то ли от пухлых алых губ в преступной близости рядом с собственными. Сердце билось о рёбра так сильно, что становилось страшно, а живот скрутило — и явно не от нового приступа тошноты. Хотелось либо умереть в это самое мгновенье, либо остаться в нём навсегда, впитав в себя аромат чужой кожи, вес тела и не выровнявшееся дыхание. Хотелось… — А вы, молодёжь, времени зря не теряете, как я погляжу. …ударить себя ладонью по лбу так, чтобы расшибить себе голову! — О, вы вернулись, тёть, — Фэн Синь с широкой лыбой скатился с потряхивающего от стресса тела и обернулся к усмехающейся женщине, стоящей в дверном проёме с пакетом шишек и сухофруктов в руках. — Как ваша подруга? — Как обычно, мочалка старая, — фыркнула бабуля, пройдясь оценивающим взглядом по голым бёдрам внука, остервенело натягивающим на себя футболку. — Всё про своё давление да про подорожание картошки. А вы тут чего? Развлекаетесь? И в её «развлекаетесь» было столько неприкрытого намёка, что его мог не заметить только такой балбес, как Фэн Синь. — Пытаюсь заставить его помыться, — он единым движением поднялся с дивана и кивнул на хмурого Му Цина, мол, посмотрите, бомжа приютили. — Шипит, как кошка, и брыкается. Только гляньте, как мне руки исцарапал! Бабушка с деланным беспокойством осмотрела его испещрённые красными полосами предплечья, действительно пострадавшие от ногтей Му Цина, и покачала головой. — Паразит, — вынесла она свой вердикт и потрясла пакетом в сторону внука. — Живого места на мальчике не оставил. — Так уж и не оставил, — закатил глаза Му Цин, натянув обратно штаны. Одетым он чувствовал себя намного увереннее. Хотя бы полу вставшим стояком не светил. — Сам ко мне пристал, сам и получил. — Ну, вообще, это верно, — бабушка погладила Фэн Синя по плечу с усмешкой на губах. — Вот расцарапал бы он тебе спину, что б ты жене сказал? От её замечания в комнате как будто разом похолодело. — Сказал бы, что кошка с дерева свалилась, — буркнул помрачневший Фэн Синь, отведя взгляд. — Вряд ли бы она тебе поверила после того, как ты две недели дома не появлялся, — проницательно заметила ба, припомнив вчерашнее откровение под градусом. — И вообще, — она стрельнула озорным взглядом во внука, у которого вмиг сработала чуйка на провокационные вопросы, но который не успел вставить и слова, — она тебя к моему балбесу-то не ревнует? Из телевизора раздался взрыв такого неуместного хохота, что Му Цин не выдержал и, нащупав пульт, нажал на «стоп». На такой же стоп как будто поставили и Фэн Синя — он стоял, не двигаясь, и с непроницаемым лицом смотрел на бабушку. Только жилка на шее бешено пульсировала. Чего это он так разнервничался? — А почему она должна? — спустя минуту напряжённой тишины, спросил он неожиданно холодно, на что старая карга, уже и так осознавшая свой прокол, замялась и вопросительно взглянула на Му Цина. Тот ответил ей пожатием плеч. Хуже не будет, пусть отвечает, что думает. — Ну, — бабуля кашлянула, шишки зашуршали в пакете, — Му Цин же по мальчикам, вдруг она подумает, что ты тоже переметнёшься на голубую сторону. Му Цин за спиной Фэн Синя схватился за голову. Да уж, хуже не будет! С другой стороны, логично, что ба думала, что его друг детства в курсе его ориентации. Он сам-то так думал, но Фэн Синь ведь олух царя небесного! Ему пока под нос не сунешь — он и не заметит! И его шокированное лицо — лучшее тому подтверждение. — Ты гей? — повернувшись к нему всем корпусом, напряжённо уточнил он, сверля Му Цина тяжёлым взглядом из-под сдвинутых к переносице бровей. Закатом глаз показав бабке всё, что он о ней думал, Му Цин громко вздохнул и решил, что уж если сгорел сарай — то гори и хата. Пожарных звать поздно. — Ага, — он прислонился спиной к колючему ковру на стене и вытянул замёрзшие ступни. — Доброе утро. Бабушка перевела взгляд с одного на другого, обронила «ну, я пойду тогда» и чухнула на кухню, оставив их в зале одних. Бросила гранату и сбежала — герой, которым бы стоило гордиться. Му Цин, как мог спокойно, смотрел Фэн Синю прямо в глаза. Его опыт с каминг-аутом был небольшим: открыто он заявлял о своей ориентации только ба и Се Ляню, но он был активным пользователем интернета и знал, что принятие — большая удача, а не правило. Тем более в такой стране, как у них. А с учётом вчерашнего разговора в гараже, где Фэн Синь громогласно заявил о его, Му Цина, гетеросексуальности, принятием тут даже и не пахло. Пахло говном. Может, правда стоило помыться? — Ты издеваешься надо мной? — вдруг хрипло спросил Фэн Синь, чем заставил ушедшего в размышления Му Цина вздрогнуть и непонимающе приподнять одну бровь. — Это пранк от вас с тётей такой? — Из пранков у бабули только ведро холодной воды на голову, когда спишь до обеда, — Му Цин почесал затылок, не сразу осознав, что начал перенимать чужую привычку. — Да и зачем нам о таком шутить? И тем более над тобой? Фэн Синь не ответил, только сжал кулаки так, что костяшки на пальцах побелели. В животе у Му Цина невольно похолодело — он вспомнил, что Фэн Синь в последний раз так выглядел вчера утром, когда собирался «дать в дыню» противному мужику, сострившему по поводу его длинных волос. Драться, честно, не хотелось, хотя в подростковые годы они и частенько швыряли друг друга в стены. Му Цин — от злобы на самого себя за то, что любил недоступного, Фэн Синь — просто потому, что не умел контролировать эмоции и срывался из-за каждого косого взгляда. С годами ярость поутихла, Му Цин смирился с положением дел и научился любить как можно незаметнее, а Фэн Синь «перевоспитался» в армии. Их дружба стала гладкой, настолько, что почти сошла на «нет» в последние годы, и, если бы не тот факт, что они буквально жили, разделённые одной стеной, их судьбы давно могли разминуться. Лишь в последние пару месяцев, когда Фэн Синь стал наведываться в кофейню, ростки былых взаимоотношений стали пробиваться сквозь годы вечной мерзлоты из игнора и сухих «привет-пока». Му Цин не до конца понимал, с чем был связан возобновившийся интерес к его персоне, но не отворачивался от тёплых лучей улыбки, совсем расслабившись и позабыв, что жизнь всегда била его по рукам, если он чего-то слишком сильно хотел и забывал своё место. — Что, спинку мне потереть уже не хочешь? — насмешка вплелась в голос сама собой, как защитная реакция на сковывающую внутренности пустоту. — Боишься, что соблазню? Взгляд Фэн Синя блеснул непонятной эмоцией. — Не боюсь, — выдохнул он и закрыл лицо ладонями, с силой потерев его. — Просто… давно ты гей? Неужто собрался читать лекции о пропаганде и том, что «он просто запутался»? — Лет с тринадцати, — ответил Му Цин, припомнив тихие слёзы в перинную подушку, пока на соседних кроватях безмятежно спали его друзья. — Как только началось половое созревание, так почти сразу допёрло, что мне девочки не интересны. — И ты никогда с ними не пробовал? — так и не убрав от лица рук, уточнил Фэн Синь едва слышно. Му Цин несдержанно закатил глаза. — Не пробовал, — о том, что он и с мальчиками-то так и не попробовал до сих пор, он тактично промолчал. — Это не то, что можно захотеть или не захотеть, как пиццу или роллы. Фэн Синь протяжно, со свистом выдохнул и вдруг так резко замахнулся, что Му Цин невольно зажмурился и приготовился к удару. Удар действительно последовал — но не по нему, а по стене рядом с горкой. Пустая ваза на шкафу звякнула, а на кухне что-то разбилось. В Фэн Сине будто что-то разбилось тоже. — Блять, — он сгорбился, уткнувшись лбом в атакованную им стену, и застыл так на какое-то время, не оборачиваясь к Му Цину, сверлящего широкую спину в майке настороженным взглядом. — Как же так-то… Как я мог быть таким придурком?.. Нервно усмехнувшийся Му Цин уж было хотел вставить, что задавался тем же вопросом, но не успел: Фэн Синь, так и не обернувшись, вылетел из комнаты, а затем и из квартиры. — И с тех пор я его не видел, — заканчивает свой рассказ Му Цин, сглатывая кислый ком в горле, возникший от воспоминаний того дня. Ретро-колонка под потолком уже давно на плейлисте с EXO, а перед слушателем в лице Хуа Чэна — третий пустой стакан. — Два месяца он почти каждый день приходил утром за своей дозой кофе и перекусом, иногда мы сталкивались на лестнице или в Магните у дома, а сейчас я его не вижу вообще. Даже в твиттере ничего не пишет. — Ну, по моим данным ласты он не склеил, — задумчиво стучит пальцем по губе Хуа Чэн, — но его реакция на твоё признание, честно говоря, не совсем вписывается в мою картину мира. — С каких пор у тебя вообще есть для этого картина? — фыркает Му Цин и сгребает стаканы к себе, помещая их в раковину. — Рад, что ты спросил, — клыкастая улыбка озаряет ухоженное лицо. — С таких, как я только увидел вас вместе. По моему мнению, Фэн Синь должен был радостно кинуться тебе в ноги, вы страстно трахаетесь и только потом разбираетесь в ситуации. — Тебе б с бабкой моей познакомиться, — Му Цин с усмешкой включает воду и намыливает губку, — вы с ней художники одной кисти. — Потому что мы зрим в корень, — бахвалится Хуа Чэн. Зрит он, ага. Год не замечает на себе тоскливых взглядов Се Ляня. К окулисту пусть сходит. — Но, положа руку на сердце… — А оно у тебя разве есть? — …думаю, что ненаглядный твой избегает тебя не просто так. — Он не мой ненаглядный, — Му Цин выставляет вымытые стаканы на полку для сушки и вытирает руки мягким полотенцем. — И да, избегает он меня не просто так. Просто не хочет мне морду портить. К такому выводу он пришёл спустя неделю чужих ныканий. Хотя не то чтобы Фэн Синь прям скрывался — он стопроцентно зависает в своей мастерской и выпрямляет разбитый бампер, представляя, что это лицо «мерзкого педика», которым оказался его кореш с детства. — У-у-у, — тянет Хуа Чэн, пристально разглядывая его помрачневшее от размышлений лицо, — у тебя, зай, на душе прям совсем паршиво, да? Му Цин не отвечает, потому что паршиво — это слишком мягко сказано. За эти четырнадцать дней он успел себя столько раз обхуесосить за все принятые жизненные решения, что неиронично начал лайкать объявления о снятии квартиры. А что — переедет, может, оно и отболит? Свою квартиру сдаст, найдёт вариантик поближе к работе, а там, быть может, свою квартиру и продаст, чтоб не было соблазна опять вступить в это болото. Он ведь уже как-то думал так сделать. Тогда Фэн Синь вообще его не замечал, и в груди бурлила такая кровавая каша, что Му Цин несколько раз хватался за тупые ножницы, не зная, резать волосы или вены. Он ведь такую длину отращивал, держа в памяти чужое распухшее от слёз лицо, в глубине души надеясь, что Фэн Синю искренне нравится и не всё равно на его причёску, но, Господи, как же это всё было глупо. — Как говорит моя бабка — больше поплачешь, меньше поссышь, — отвечает он спустя минуту, распуская волосы и пересобирая их в хвост. — На мне всё как на собаке заживает, пострадаю ещё пару дней и буду как новенький. В конце концов, как не тыкай, не ворочай — хуй пизды всегда короче. Хоть из кожи вон вылезет, а Фэн Синь его не полюбит. Давно пора бы с этим смириться и научиться жить дальше. — Ну, как знаешь, — мычит Хуа Чэн. — Я всё равно уверен, что что-то с реакцией твоего затупка не так. Остаётся только выяснить, что именно. Отвесить комментарий о том, что бизнесменам их города стало совсем нечего делать, раз они хотят тратить время на подобную чушь, Му Цину не даёт всколыхнувшийся ловец ветра, впускающий в кофейню раскалённый воздух и нового посетителя, при виде которого хочется побиться головой о кофемолку. — У вас тут кофе? — нерешительно басит знакомая бритоголовая детина, бегая глазами по помещению. — Не, — первым отвечает Хуа Чэн, засунув под подмышку айпад и клавиатуру, — мы шиномонтажка. — Чот не похоже, — хмурится посетитель. — Вместо резины пахнет кофем. Какая проницательность. Жаль, что не со словом «кофем». — Ну а чо тогда спрашивать? — хмыкает Хуа Чэн, отдирает себя от стойки и расслабленно усаживается за ближайший низенький столик. Му Цин мысленно предлагает ему остаться с ним до конца рабочего дня и разговаривать с клиентами вместо него. — Проходи уже, нечего с открытыми дверьми стоять — не видишь, что ли, что сплитка работает? Детина спохватывается и тут же закрывает за собой дверь, неловко топая к островку бариста и глядя на посеревшие мыски собственных кроссовок, когда-то бывших белыми. Му Цин пристально смотрит на его макушку весь его путь и крупно вздрагивает, когда парень резко поднимает голову и сталкивается с ним взглядами. В карих коровьих глазах плещется узнавание. — О! — пухлые губы расплываются по загорелому лицу. — Ты ж принцесса! Му Цин покрывается стыдливыми красными пятнами, а Хуа Чэн хитро прищуривает разноцветные глазёнки из-за кромки айпада. — Я тебе не принцесса, а злобный гоблин, — напоминает Му Цин рассерженно, сложив руки на груди. — И сейчас ты посмел зайти в мою пещеру. — Там было написано, что открыто, — мнётся паренёк, намекая на дверь. Хуа Чэн и Му Цин одновременно громко фыркают. Не всем дано понять их тонкую манеру общения и божественный юмор. — Я шучу, — сжалившись, тяжело вздыхает Му Цин. — Что будешь заказывать? Как будто услышав единственный вопрос, выученный к экзамену, парниша выпрямляется и чётко проговаривает: — Два экспрессо и один какаво. Му Цин замечает, как Хуа Чэн, совершенно не стесняясь, делает фотку его перекошенной физиономии и наверняка тут же отсылает её Се Ляню, но сдерживает в себе порыв засунуть голову в морозильник и лишь с тихим вздохом уточняет: — Какого размера? — Кто? — не понимает детина, вновь растерявшись. Му Цин призывает всё своё оставшееся терпение в свой рот и отвечает: — Размер стаканчиков, в которые я должен сделать два экспрессо и один какаво. Хуа Чэн за спиной парня хрюкает от смеха, а сам паренёк, просияв, быстро отвечает: — Самые большие, что есть. Му Цин облегчённо кивает и пробивает позиции, после чего, приняв оплату наличными, оповещает об ожидании в десять минут и принимается за приготовление заказа. Пока он греет молоко, до него долетает тягучий голос Хуа Чэна: — А ты откуда знаешь нашу заколдованную принцессу? — А почему заколдованную? — Потому что он превращён в злобного гоблина с душой принцессы и вынужден нести своё тяжкое проклятие до тех пор, пока его искренне не полюбят. — Гу Цзы наверняка обожает оставаться с тобой, — фыркает Му Цин, гоня от себя мысли, что брехня лисицы на самом деле неплохое описание его жизни. — Сказочник из тебя что надо. — Да он приходил к нам в гараж недавно, — никак не прокомментировав его замечание, отвечает на вопрос детина. — Старшой сказал, что он его кент со двора. — А кто твой старшой? — интересуется Хуа Чэн, и Му Цин буквально спиной чувствует на себе его лукавый взгляд. Нет, с бабкой его ни за что знакомить нельзя — мир, а что самое главное, сам Му Цин, ещё не готовы к такому тандему. — Так это, — отвечает парень, — Фэн Синь же. — А-а-а, — обернувшийся Му Цин видит, как сверкает довольная лисья морда, унюхавшая добычу, доверчиво усевшуюся с ним за один стол. — А где он сейчас, кстати? Давно его не видел. Дел много, наверное? — Да пипец просто, — детина поджимает губы, — он с этим своим разводом ваще не вовремя — нас клиенты каждый день трахают по мобиле, а его нет на месте никогда, чтобы им сразу ответку дать. Мы с пацанами уже словарь купили, чтоб хоть как-то от них словесно отъёбываться. Обычно Му Цин ни за что бы не упустил момент съязвить, мол, а что, в вашем словаре правильных форм «экспрессо», «какаво» и «кофем» не имеются, но сейчас он чётко слышит только одно слово. — Фэн Синь разводится? — голос глухой, как из колодца. Детина хлопает своими длинными ресницами. — Ну да, — он чешет затылок. — Я думал, ты в курсах, раз с ним в одном падике живёшь, но это ваще вроде не секрет. Он нам с пацанами сразу сказал. Изо рта Му Цина вырывается сухой истеричный смешок. Надо же, пацанам он сразу рассказал, а с Се Лянем, своим лучшим другом и соседом, он поделиться не соизволил. Про себя он даже не думает — с ним Фэн Синь может теперь поделиться только прицельным ударом в солнышко. — Ну, — разрывает повисшую тяжёлую тишину Хуа Чэн, — вот моя картина мира и сошлась. Му Цин за него рад, но не от всего сердца. Потому что у него, наоборот, все картины мира в этот момент рушатся.

***

Лето опускается на плечи Му Цина загаром под вырезы футболок, откуда-то полезшими тараканами и неожиданно выстроившимся графиком на работе. Как-то так получается, что Се Ляня принимают на хорошую должность в компанию друга крёстного, и Му Цин уже готовится к новому нон-стопу и прилипшей к лицу улыбке, но находится ещё один такой же мазохист, как он, и выходных становится во много раз больше. Денег, правда, становится во столько же раз меньше, но Му Цин не особо парится по этому поводу — за весну он заработал и отложил достаточно, чтобы сейчас со спокойной душой выкупать корзину с вб, заказывать к-поп альбомы и даже ходить за бабл-ти. — И разлагаться, — фыркает бабушка в трубку на громкой связи, заставляя помешивающего суп Му Цина поморщиться от помех. — Ты когда на улице-то был в последний раз? — Вчера, — отвечает он, хотя на самом деле выходил три дня назад и то только чтобы выкинуть мусор. Отсутствие мусоропровода — это дискриминация интровертов. — Да и что я там не видел? Жарища, комарьё и самокатчики вне двора, внутри — злобный бабушкинский совет, улетевшие на песочницу стринги и бычки в клумбах. — Ты посмотри на него, эстет нашёлся, — бабуля наверняка закатывает глаза, пока говорит это. — К Се Ляню хоть спускаешься? — Ага, — он дует на поварёшку с супом и, попробовав, добавляет в кастрюлю ещё щепотку соли. — У него всё налаживается, передавал тебе привет. — Ему тоже передавай, — отзывается бабуля, чем-то шебурша. — Сошёлся он с мальчиком-то своим? Всё же зря он как-то вкратце поведал ей о большой голубой любви своего друга в пример того, что он не один такой лох. — Нет, но они близко, — отвечает он, вспоминая, насколько сильно стало искрить между Се Лянем и Хуа Чэном в последнее время и насколько часто рожа последнего стала появляться в их подъезде. — Ещё чуть-чуть и всё будет. Бабушка мычит, и Му Цин уже знает, что она скажет дальше. — А у тебя как с твоим? — Сколиозом? — Отсутствием мозга, — буркает бабушка. — С Фэн Синем твоим как дела? Не развёлся ещё? Му Цин выключает газ, накрывает кастрюлю с супом крышкой и, усевшись на стул и выглянув в окно на заходящее за соседний дом солнце, спокойно отвечает: — Без понятия. Он, правда, без понятия. Сидеть с бабушками на лавке и собирать сплетни он не любит, точно зная, что потом про него разнесут ещё больше, а с Хуа Чэном, узнающим последние новости через Инь Юя, они больше особо не разговаривали. Единственное, о чём Му Цин точно знает, это что злые языки скидывают чужой развод на Хэ Сюаня — логики в этом ноль, но закон их двора гласит, что, если происходит что-то нехорошее, значит, рыбёха виновата. — Ну ты бди, — советует по-доброму бабуля. — Такие мужики долго холостыми не ходят. Му Цин подпирает подбородок рукой и прячет от самого себя усмешку за ладонью. — А что, думаешь, он разводиться побежал, чтобы ко мне с колечком под дверь приползти? — он пальцем свободной руки водит по соли в мисочке на столе. — Я тебе уже говорил перестать жить в своих розовых облаках. Разлюбил свою жену, найдёт другую и женится. Проблем-то. — Это у тебя проблемы, — вздыхает ба в телефоне. — И самая большая — с самооценкой. Никак не можешь поверить, что тебя могут любить в ответ. Му Цин на это ничего не отвечает. Чересчур долго придётся объяснять, что проблема у него как раз-таки в другом — он слишком сильно и долго верил, что его могут любить, но слишком часто и много сталкивался с подтверждением того, что это не так. Даже сейчас, спустя годы просиживания у разбитого корыта, он воспринял новость о чужом разводе как выброшенную на берег золотую рыбку, но та оказалась дохлой и исполнять желания уже не могла. Му Цин держал её в руках и не мог понять, что делать со всколыхнувшейся в груди надеждой, рушащей стену его самоконтроля и оставляющей после себя пустыню из отчаянья и холода. Такой же холод исходил и от Фэн Синя, до сих пор избегающего его. Они столкнулись как-то на лестнице, и тот так взглянул, что у Му Цина чуть все пакеты из рук не попадали — настолько они ослабели. Потом ещё пару раз виделись во дворе, но ни привет, ни пока не было кинуто даже в память о старой дружбе — Фэн Синь просто разворачивался и убегал. Было так обидно, что порой, лёжа бессонной жаркой ночью и тщетно пытаясь унять сжирающую изнутри тревогу скроллингом тиктока, Му Цин ловил себя на том, что подрывался с постели и начинал собираться. Его одолевало настолько сильное желание устроить скандал, разрыдаться и упасть в ноги Фэн Синя, что только пощёчины и кипяток на руки могли привести его в чувство и заставляли понять, насколько жалок он был. Таким жалким он не был даже в начале одиннадцатого класса, когда после совместно проведённого лета посчитал, что его чувства взаимны. Они с Фэн Синем и Се Лянем тогда поехали на море подрабатывать помощниками вожатых, и то ли голову напекло, то ли расслабляющая атмосфера курорта и вечный праздник, сопутствующий детям, так повлияли, но Фэн Синь был невероятно нежен с ним и смотрел так, что несколько девочек из отряда Му Цина грозились написать про них фанфик. Фэн Синь всё пытался понять, что это такое и почему ему нужно этого бояться, а Му Цин, пряча краснеющие щёки, бурчал, что если малолетние негодяйки посмеют — он не поведёт их на море. Угроза сработала, и ни один фанфик не был написан — по крайней мере, Му Цин надеялся на это. Как и надеялся на свою решимость признаться по приезде домой, вот только Фэн Синь после возвращения внезапно замкнулся в себе, и до самого первого сентября Му Цин не смог найти время, чтобы спокойно поговорить с ним. Разговаривать, впрочем, и не пришлось. На школьной линейке только ленивый не обсуждал начало отношений Цзянь Лань и Фэн Синя, безэмоционально смотрящего в небо и отмахивающегося от вопросов, как он мог умудрился упасть и заработать гематому на пол-лица. Му Цин тоже задавался этим вопросом, но больше его волновала тошнота, подкатывающая к горлу каждый раз, когда он видел красивую улыбку Цзянь Лань, сжимающую мозолистую руку, которую Му Цин мог пожимать лишь при приветствии и которая через месяц, после смерти мамы, обнимала его так крепко, что это просто не могло быть по-настоящему. — Давай не будем об этом, — устало выдыхает он наконец, прикрывая глаза и заставляя мысленный образ чужой улыбки распасться на части. — Лучше скажи, какого хрена у меня взрываются помидоры. Вот так, в закатках, эскапизме за чтением фанфиков по вигукам и просмотром дорам и проходит его август. За стенкой порой слышны какие-то скрипы передвигаемой мебели, но Му Цин их игнорирует, как и противную дрожь по спине от воспоминаний других звуков и скрипов. Он исправно навещает бабулю раз в месяц, подкармливает дворового кота по кличке Сырок и не понимает, как мог пропустить наведывание в их серый мирок кого-то настолько яркого, как Ши Цинсюань. Тот с разбегу навешивает ему, потному и озлобленному после почты, комплиментов, открыто вешается на вполне довольного происходящим Хэ Сюаня и затаскивает к Се Ляню в квартиру на халявные роллы. Слегка отвыкший от такой социализации Му Цин поначалу чувствует себя немного не в своей тарелке, но быстро проникается чужим интересом к его долгожданному альбому эспы, уже родным бульканьям Ци Жуна и щебетанием Гу Цзы на фоне хлопотаний Се Ляня. Он растворяется в этой атмосфере настолько, что едва удерживается на ногах, когда открывает дверь и видит за ней не опаздывающего Хуа Чэна, а Цзянь Лань. Первый порыв — захлопнуть дверь прямо перед её хорошеньким носом, но Му Цин сдерживается и, сжав пальцы вокруг дверной ручки, упрямо смотрит на девушку. Та, как и обычно, выглядит как инста-модель. Сегодня на почте он услышал достаточно вздыханий о том, где глаза Фэн Синя, раз тот бросает такую шикарную женщину, и не может в глубине души не признать, что они правы. Цзянь Лань была самой красивой девушкой в школе, и почти все парни с тоской глотали слюни, когда она шла с Фэн Синем под ручку по коридорам и чмокала его в щёку у школьных ворот после уроков. Присутствующий при их прощаниях Му Цин всегда театрально вздыхал и закатывал глаза, пока внутри него всё шипело и плевалось ядом, не находя выхода. В тот год он успокаивал себя мыслью, что Цзянь Лань просто красивая кукла, за душой которой ничего не стояло, кроме косметики и шмоток, но с каждым разом убеждался, что она была не только красива, но ещё хозяйственна, умна и преданна. И что она до безумного сильно любила Фэн Синя. В этом они с Му Цином чертовски похожи. — Злорадствуешь? Му Цин смотрит на неё так, словно она говорит с ним на непонятном языке. — По поводу? — всё же уточняет он, буквально затылком чувствуя, что все в квартире подслушивают их. Алые губы Цзянь Лань расходятся в усмешке. — Не делай вид, что не понимаешь, — она делает шаг в его сторону, и Му Цин весь невольно напрягается. — Надеюсь, тебе доставило удовольствие разрушение нашей семьи. Что? — То, что этот придурок тебя разлюбил, не имеет ко мне никакого отношения, — ровно произносит он, хотя всё внутри колошматит от ярости и непонимания. Какого хрена она что-то ему тут предъявляет? С ума от горя сошла? Цзянь Лань испускает истеричный смешок. — Разлюбил? Не имеет отношения? Да он меня никогда и не любил. Все годы, что мы знакомы, он твердил только о тебе. Му Цин это, Му Цин то! Тошнит от вас, гребаные пидарасы! Если так нравится в жопу долбиться, то хотя бы меня в это не вмешивали! Му Цина будто прикладывают чем-то тяжёлым по голове. — Ты несёшь какой-то вздор, — голос предательски вздрагивает, но хотя бы не переходит в заикание, что с ним часто происходит при сильном волнении. — Зачем ему было жениться на тебе, если он тебя не любил? — Зачем? — Цзянь Лань громко смеётся, а в глазах только презрение и боль. — Я и сама задавалась этим вопросом все эти годы! А недавно он мне наконец признался, представляешь? Рассказал, что его отец узнал о том, что он чёртов бисексуал или как вы там это называете, сказал, что убьёт его, если не женится на ком-нибудь, и этим кем-то оказалась я — удобная дурочка, которая ему со школы в рот смотрела! И ты говоришь, что ты ни при чём? Не смеши меня! Каждый раз, когда мы занимались сексом, он называл меня твоим грёбаным именем! Му Цин чувствует, как сильно вздрагивает. Его будто прошибает молнией, а в ушах — скрип кровати, тяжёлое дыхание и хриплый, едва слышный голос из-за стены, произносящий его имя. — Ты врёшь… — хрипит он, хотя и понимает, что об этой его фантазии не знал никто, кроме него, а значит, то, что говорит Цзянь Лань — правда. Какие же всё-таки тонкие стены в их доме. — Вру? — злобно улыбается Цзянь Лан, сверля его взглядом, как перфоратор стены. — И зачем мне это? Думаешь, мне приятно, что мой без пяти минут бывший муж представлял, что вместо меня трахает какого-то мужика? Предел мечтаний просто! — З-замолчи! — всё же заикается Му Цин и в панике смотрит поверх чужого плеча, где уже успели повылазить любопытные рожи соседей. Но Цзянь Лань, конечно же, даже не думает его послушаться. — Ну уж нет! — она выглядит чертовски решительной. — Я слишком долго молчала и тешила себя надеждами на то, что он рассмотрит меня и тоже полюбит, но даже спустя годы этого не случилось! Он заявил, что всё ещё любит тебя! На Му Цина словно скидывают атомную бомбу, и он, ослеплённый и дрожащий с головы до пят, взрывается вместе с ней: — Да он не может любить меня! — Да я люблю тебя! Слова так и повисают в воздухе. Му Цин бестолково смотрит на тяжело дышащего Фэн Синя, сделавшего своё признание с лестницы на глазах и ушах у всех, и даже не замечает, как такой же обескураженный Се Лянь передаёт почти плачущей Цзянь Лань ёмкость от рисоварки, после чего девушка толкает бывшего мужа плечом и уходит вниз. Му Цин бы, наверное, так и стоял, как камень, если бы не наивный вопрос Гу Цзы, донёсшийся из зала: — Это значит, что дядя Фэн и дядя Цин теперь поженятся? И без того красная рожа Фэн Синя становится ещё багрянее, но Му Цин не посмеет его за это пристыдить: собственные щёки обдаёт таким же алым заревом, усилившимся, когда взгляд вылавливает на себе чужие заинтригованные взгляды. Пора переносить сцену в другое место. — Нам надо поговорить, — он вылетает из квартиры Се Ляня, хватает пристыженного своими же словами Фэн Синя за руку и тащит его на этаж выше, не забывая злобно зыркнуть на соседей. — Заканчиваем греть уши и расползаемся по крысиным норкам. Конец гейских драм на сегодня. Но только на глазах у других. Как только открывается дверь собственной квартиры, Му Цин рывком затаскивает так и не пикнувшего Фэн Синя внутрь и тут же прижимает того спиной к двери. — Какого хуя?! Фэн Синь не дёргается ни от его крика, ни от того, как сильно давит на его горло чужое предплечье, наверняка мешающее дышать. Его осунувшееся лицо с синяками под глазами больше не выражает ничего, кроме спокойствия, а золотистые глаза смотрят из-под ресниц так открыто, что Му Цину и самому перестаёт хватать кислорода. В какую игру играет этот подлец? — Если ты уберёшь руку, я всё объясню, — наконец шепчет Фэн Синь, так и не отводя глаз, и Му Цин, сопротивляясь внутреннему порыву прижаться сильнее и сдавить чужое горло уже двумя руками, отстраняется. — Спасибо, — Фэн Синь трёт кожу у кадыка со слабой улыбкой. — Чаю не нальёшь? — А нахуй не пойдёшь? — вместо чайника вскипает Му Цин. Фэн Синь улыбается шире. — Только если на твой, — говорит он и хрипло смеётся, явно повеселённый чужими округлившимися глазами. — Давно хотел тебе так ответить, но боялся, что поймёшь, что не шучу. Му Цин делает шаг назад и внимательно осматривает человека перед собой. Медовая кожа больше не выглядит здоровой, щёки запали, несколько дневная щетина придаёт образу ещё более уставший вид, который и без того подчёркивают мятая футболка и пузырящиеся на коленях треники. Отросшие каштановые волосы топорщатся во все стороны, а растянутые в грустной улыбке губы — сухие и потрескавшиеся. — М-да уж, — тянет он, отворачиваясь, чтобы снова не накинуться на этого придурка с кулаками, — не так я представлял себе принца на белом коне. — Извини, — с искренним раскаянием произносит Фэн Синь. — Я просто помогал мебель грузить, если хочешь, я могу сходить покупаться и переодеться, а потом… — Потом — суп с котом, — фыркает Му Цин, но не чувствует в себе ни ехидства, ни злобы. Только что-то томяще-тревожное в груди. — Лучше б ты думал об этом, когда кричал о любви ко мне, — говорит он, а сам не верит в то, что слетает с губ. — Заходи уже, расскажешь мне всё, — вздыхает он и скидывает с ног домашние шлёпки Се Ляня, в которых выскочил от него. — Но если мне не понравятся твои объяснения — набью рожу, усёк? — О, тебе не понравится, — слегка смущённый упоминанием его пылкой речи, Фэн Синь сухо усмехается и, тоже разувшись, следует за хозяином квартиры на светлую кухоньку. — Можешь сразу доставать аптечку. — Вздумал указывать мне в моём же доме? — Му Цин старается вести себя как ни в чём не бывало, но замечает, как мелко трясутся его руки, когда он наполняет электрический чайник водой из фильтра. Запоздалая реакция на стресс и шок даёт о себе знать. Жаль, что сегодня он не надел мамин браслет — так можно было бы отвлечься. — Не стой у меня над душой, — вздыхает он, затылком ощущая чужую скованность. — Садись. Фэн Синь послушно усаживается на один из трёх стульев за небольшим обеденным столом и с тихой грустью в голосе замечает: — Здесь почти ничего не изменилось. Раньше он часто забегал к Му Цину в гости, чтобы под каким-нибудь дурацким предлогом набить пузо чужой домашней едой. Мама Му Цина души не чаяла в соседнем мальчишке, всю жизнь воспитываемым без тёплой материнской руки и заботы, и всегда давала ему что-нибудь с собой, частенько часами болтая с ним о разной чепухе на залитой солнцем кухне с обоями в цветочек и обклеенным магнитиками холодильником. Воспоминания о тех днях всегда отзывались в сердце Му Цина тёплой грустью о маме и заливистом смехе его друга, не переступавшего порог его квартиры последние пять лет. — Изменилось, — он встаёт на цыпочки и достаёт из кухонного шкафчика, полностью забитого коробочки с чаем, два пакетика с успокаивающими травами. — Я кровать передвинул в своей комнате. Ваши стоны и ахи не давали нормально спать. О да, он упоминает об этом специально, чтобы посмотреть на чужую реакцию, но, обернувшись, тут же жалеет о том, что никто так и не укоротил его длинный язык. Ещё больше посеревший Фэн Синь горбится и смотрит на свои сцепленные в замок руки с такой ненавистью, будто мечтает, чтобы те загорелись. — Мы делали это очень редко и не могли тебе мешать, — произносит он сквозь шум нагревающегося чайника. Он не врёт, но в памяти Му Цина навсегда отпечаталась та ночь, когда он просидел на ледяной плитке душа до самого рассвета, до мяса сгрызая ногти на руках. — Мне хватило и одного раза, — в конце концов бормочет он тихо и ставит перед Фэн Синем чашку. В золотистых глазах сверкает узнавание. — Я думал, она давно разбилась, — шепчет тот, обхватывая синюю пузатую чашку с Шариком из «Простоквашино» обеими руками. — Хотя ты никогда не был таким же рукожопом, как я. — Что же это, — усмехается Му Цин, про себя радуясь, что бульканье в чайнике становится громче и дрожь в его голосе вряд ли различима, — неужто критика в собственный адрес? От его замечания широкие плечи Фэн Синя ещё больше скрючиваются вовнутрь, он опускает голову, скрывая верхнюю часть лица за отросшей каштановой чёлкой, и сипит: — Ты даже не представляешь, насколько сильно и как часто я хуесошу себя каждый божий день. Му Цин вздрагивает то ли от его слов, то ли от щелчка вскипевшего чайника. Пару мгновений на кухне повисает душная тишина, пока он сквозь сухость и подскочившее к горлу сердце наконец не задаёт самый главный вопрос: — То, что сказала Цзянь Лань, — правда? Фэн Синь медленно, как в замедленной съёмке, поднимает на него глаза. Только сейчас Му Цин замечает, насколько они покрасневшие. — Правда. Пальцы судорожно сжимают и комкают скатерть на столе, а в голове раздаётся мощный хлопок. Стена, долгое время сдерживая лавину его эмоций, всё-таки не выдерживает. — Пятнадцать лет, — он слышит себя словно со стороны и поначалу не понимает, почему тревожно вскинувшееся лицо Фэн Синя начинает расплываться перед глазами, а когда чувствует на щеках горячую влагу — уже не может заставить себя прекратить. — Пятнадцать ёбаных лет я сохну по тебе вопреки всем ёбаным моральным принципам, чувствую себя привязанной к месту собачонкой, которой и оставаться страшно, но и уйти она не может, потому что сдохнет от тоски по тебе. А ты всё это время, значит, любил меня в ответ и молчал? — Не всё это время, — отвечает Фэн Синь с почти ощутимой болью в голосе и обхватывает его холодные руки своими, сухими и горячими. — Немного дольше. Ещё, блять, лучше. — С-сколько? — заикается Му Цин, не в силах смотреть на чужое скорбное выражение и закрывая глаза. Щёки обжигает новая порция слёз, стирающих спф и остатки самообладания. — С к-каких пор?.. — Где-то с одиннадцати лет, — послушно отзывается Фэн Синь, большим пальцем поглаживая нежную кожу на бледном запястье. От этого места тепло распространяется по всему дрожащему телу. — Помнишь, была школьная ёлка? — уточняет он с лёгкой ностальгией в голосе и, не дождавшись подтверждения, продолжает: — Пятый класс, девчонки все как одна пришли в длинных платьях, а мы, пацаны, в джинсах и рубашках. Нам наконец разрешили не наряжаться, ведь мы уже не в начальной школе, и только ты припёрся в наряде мушкетёра. — Он ненадолго замолкает. — Девчонки утаскивали меня танцевать, хотя я оттаптывал им все ноги, а ты стоял с Се Лянем возле нашей страшной ёлки, улыбался и светился от гордости за свой костюм, сшитый твоей мамой. Я всё никак не мог понять, почему весь вечер глазел на тебя, и только когда мы взялись за руки в хороводе — понял. Внимательно слушающий его Му Цин тщетно пытается выровнять стопорящееся дыхание. Он помнит тот вечер, убогую ёлку в фойе и бухого физрука в порванном костюме Деда Мороза; помнит, как мама радовалась, бегая за ним с камерой по всему школьному фойе, и как одноклассники насмехались над его внешним видом, а он в ответ тыкал их в задницы своей шпагой. Чего он не помнит, так это какого-то особенного отношения Фэн Синя к себе в тот момент. — Ты в-врёшь, — выдавливает он из себя, и получает в ответ более сильное сжатие своих рук. — Не вру, — клянётся Фэн Синь отчаянно. — Когда я взял тебя за руку, то понял, что не хочу танцевать с девочками, хочу танцевать только с тобой. И смотреть только на тебя, и обнимать только тебя. Хочу всего — только тебя. Му Цин не выносит этого откровенного, разрушающего его тона и вырывает свои руки, закрывая ими мокрое от слёз лицо. Кажется, ещё вчера он был бы просто счастлив получить такое признание от любимого мужчины, а сейчас всё настолько сложно и нереально, что он только и может, что сбивчиво попросить: — Рас-сскажи м-мне всё. И Фэн Синь рассказывает. — Ясен пень, что я никому не побежал раскрывать своё внезапное открытие, — разносится его ровный голос по маленькой кухне. — Испугался до усрачки, думал, что всё пройдёт, но хрена лысого. Ты становился всё красивее, волосы продолжил отращивать, лицо берёг, не дрался, а я за углами слюни пускал, не знал, как рядом с тобой не теряться. Как только ты смотрел на меня, я чувствовал, как начинал краснеть и мямлить, и в панике грубил тебе, задирал, дёргал за косу. Если б ты знал, — невесело усмехается он, — как я рыдал, когда тебя обрили. Три дня в подушку ревел, а потом подумал, что может хоть так перестанешь мне нравится. Но тебя даже лысина не портила. — Вот уж спасибо, — не сдерживается от колкости Му Цин. Он всё ещё не отнимает ладоней от лица и хорошо видит перед закрытыми веками образ беззубого оборванца, как назло сидящего за партой позади и редко оставляющего его волосы без внимания. Даже попытки учительницы, вооружившейся доводом, что за косички дёргают только тех, кто нравится, не смогли отвадить мелкого Фэн Синя от несчастных волос дольше, чем на пару дней. Пришлось пересаживать задиру на галёрку. — Всегда пожалуйста, — Фэн Синь прикладывает руку к груди и отвешивает шуточный поклон, чуть не ударяясь лбом о край стола. — У тебя просто череп красивый. Как и весь ты. — Ты от темы-то не увиливай, — шмыгнув носом, советует смущённый Му Цин, глядя на парня через прорезь между пальцев и ощущая кончиками пальцев, как нагревается лицо. — Повесть свою стели дальше. Фэн Синь усмехается, слегка повеселев и перестав так сильно горбиться, и послушно возвращается к своему рассказу. — Прошло пару лет, я думал, что у меня всё под контролем и что никто не замечает, как я луплю на тебя, но мой отец… Мой отец заметил. По спине пробегает холодок, такой непривычный в стоящей духоте, и Му Цин всё-таки открывает своё лицо, чтобы нормально видеть говорившего. Только было появившаяся лёгкость испаряется, а на осунувшееся лицо наползает тень. — И что он? — осторожно разрывает повисшую тишину Му Цин. Словно ушедший в себя Фэн Синь отмирает, кидает на него нечитаемый взгляд и, откинувшись на спинку стула, опускает глаза в свою так и пустующую чашку. — Сначала он прямо ничего не сказал, — ещё немного помолчав, произносит он. — Но начал как бы невзначай комментировать любую новость об ЛГБТ. Один раз чуть телик не расхреначил, когда увидел «Нашу Рашу» и стенания Дулина по Михалычу, но я вовремя переключил на какой-то ментовский сериал, а на такое у него рука не поднялась. Больше ТНТ я при нём не включал и молился, чтобы он забыл об этом, но батя не такой человек. Он никогда ничего не забывает, — Фэн Синь прикрывает глаза, будто воскрешая перед глазами события тех дней. — Теперь каждый раз, стоило ему услышать о «мерзких пидарасах», он зверел и принимался рассуждать, что бы он сделал с каждым из таких «ублюдков». Расстрелять — был его любимый метод с геями, с лесбиянками — устроить групповое изнасилование, чтобы поняли, что такое настоящий мужской хуй и даже думать забыли о своей «дурости». Сглотнув подступивший к горлу горький комок, Му Цин зябко ведёт плечами и обхватывает себя за них. Ему не довелось слышать всё это лично от чужого отца, но нет никаких сомнений в том, что так оно и было. Скорее всего, Фэн Синь даже слишком мягко передал его «проповеди». Сосед никогда не вызывал в Му Цине ничего, кроме острого желания поскорее покинуть его компанию. Он был высоченным, плотно сбитым мужиком с каменным лицом и широким волевым лбом со шрамом над левой бровью. Дослужился до полковника, спину всегда держал прямо и заставлял одиноких женщин со двора поджидать его у подъезда, лишь бы обменяться парой слов. Как правило, говорили только ослеплённые чужой аурой женщины, а сам мужчина только холодно посматривал на них и, порой даже не прощаясь, уходил. Му Цин вряд ли видел его не в форме больше десяти раз за всё время и без выражения, словно у того застрял штырь в заднице. Сосед никогда не здоровался в ответ, ограничиваясь молчаливо-презрительным кивком, и отказывался от маминых пирогов «по-соседски». Такой человек, большую часть жизни проведший в условиях военной подготовки и «настоящих мужских» понятий, очевидно не питал симпатии к тем, кого общество выставляло моральными уродами. Он был таким не первым и, увы, далеко не последним. — А потом? — снова подталкивает замолчавшего гостя Му Цин, останавливая взгляд на широкой улыбке Шарика на кружке и вспоминая про так и не заваренный чай. — Потом, — глухо отзывается Фэн Синь, не моргая глядя в расположенное напротив него окно и вряд ли даже замечая, что его собеседник поднимается со своего места и подходит к позабытому чайнику. — Потом он запретил мне ездить к бабуле. Считал, что без его присмотра я становлюсь слишком слабым и поддающимся дурному влиянию. Знаешь, — уголок бледных губ невесело дёргается, а золотые глаза всё же переводятся на замершую с чайником фигуру, — он думал, что ты соблазняешь меня. Сначала подозревал Се Ляня, но потом, видимо, понял, что ты более открытый и опасный. Испугавшись, я начал рьяно доказывать ему, что ты таскаешься с девчонками и давно лапаешь их под юбками, и он, наведавшись в школу и потолковав с учителями, кое-как поверил. Хотя, конечно, — Фэн Синь позволяет себе тихую улыбку, — одного взгляда на тебя хватало, чтобы понять, что ты по мальчикам. Рука дёргается так, что кипяток попадает на пальцы и ногу. Му Цин шипит, едва не откидывая от себя полный чайник, и крупно вздрагивает, когда его окутывает тепло чужого тела, а мозолистые пальцы нежно обхватывают его собственные, дрожащие и слегка покрасневшие. — Ты в порядке? — встревоженно шепчет Фэн Синь на ухо. — А ты? — почему-то так же шепчет Му Цин, невольно прижимаясь спиной к упругой груди. Становится так жарко, что боль от ожогов почти перестаёт ощущаться, словно температура на коже достигает везде одинаковых значений. — Грибов Ци Жуна случайно не нажрался? Ты ж мне сам доказывал, что я гетеро, а потом заистерил, когда я признался, что гей. У тебя биполярка? — Я би, но не полярный, — мохнатая голова падает на вздрогнувшее плечо, а сильная рука опоясывает тонкую талию и прижимает Му Цина ещё ближе к себе. — Я так часто убеждал отца в твоей «правильной» ориентации, что сам начал в это верить. Тем более, — горячий выдох, — ты словно не замечал меня тогда, а если и да, то только чтобы подъебнуть или дать в рожу. Возмущённый Му Цин открывает было рот, чтобы опровергнуть этот наглый наговор, но в итоге так и не заговаривает. Тогда, лет в пятнадцать, он действительно вёл себя как пубертатное говно и параноически боялся, что о его ориентации узнают и отобьют почки за углом. Он был дёрганным, едким и драчливым, и любое своё желание прижаться к Фэн Синю выливал в драки с ним же. Через годик это почти сошло на нет, но сейчас он правда не мог бы сказать, были ли намёки со стороны Фэн Синя на симпатию к нему или нет. Он скрывался так рьяно, что сам перестал что-либо видеть. — Я… — он гулко сглатывает и, решив, что скрывать что-то уже нет смысла, признаётся: — просто боялся, что ты заметишь мои стояки на тебя. Фэн Синь опаляет его плечо смешком. — Как-то ты прижался своей ахуенной задницей к моему дружку на физ-ре, я думал, что задымлюсь на месте, а ты отскочил от меня, перепуганный, и умчался к физруку за мячом. Я-то боялся, что ты почувствовал, что у меня встал, но сейчас понимаю, что испугался ты самого себя. Подавив в зачатке желание съязвить о том, что чужая речь сегодня вдруг стала непривычно складной и не пестрящей «ваще», «чо» и «блять», Му Цин шевелит пальцами, робко переплетая их с чужими, и усмехается: — У меня ахуенная задница? Фэн Синь трётся лбом о выпирающую плечевую косточку и бурчит: — Мечтаю, чтобы она оказалась у меня на лице. — О как, — выпаливает Му Цин ошарашенно, краснея до кончиков пальцев. — Где ты таких фразочек понабрался? В порнухе? — Погуглил, что такое фанфики, и даже прочёл парочку, — смеётся Фэн Синь уже в складку между шеей и плечом, не скрытой тканью, а потому заставлявшей Му Цина дрожать и умолять своё возбуждение не восставать, как машины из пепла ядерного огня. — Я даже могу представить жанры этих фанфиков, — вздыхает он. Страшно даже прелполагать, какие ещё открытия ждут его этим вечером. — Ну и? Ты действительно не замечал все эти годы моих чувств к тебе? — Я думал, что принимаю желаемое за действительное, — отзывается Фэн Синь, вновь посерьёзнев. — Переживал за тебя, потому что будь ты и правда геем, а мой отец узнал бы об этом — переломал бы тебе ноги. Но одновременно я очень хотел, чтобы ты тоже любил меня. И в лагере, после десятого класса, я почти убедился в этом. Ты так на меня смотрел на пляжах, что даже такой дундук, как я, сложил один плюс один и понял, что ты пялишься на меня не так, как другие пацаны. Ну, Се Лянь тоже пялился, если честно, но это другое. Пообещавший себе уже ничему не удивляться Му Цин всё-таки решает уточнить: — То, что Се Лянь гей, ты тоже на самом деле знаешь? — Дождавшись кивка, который он больше почувствовал, чем увидел, он так закатывает глаза, что даже обидно, что никто этого не оценивает. — И нахрена уверял меня, что он никем не интересуется? — Ну так, — фыркает Фэн Синь, — до него не доперало, пока этот чёрт малёванный не появился, и я к тому же не знал, признался он тебе или нет. Чужие тайны я не выдаю, а он хоть и облизывал меня глазами, но даже сейчас вряд ли признается, что находил меня сексуальным, а не просто восторгался моим телом и хотел себе такое же. — Ты удивляешь меня своей проницательностью, — серьёзно говорит Му Цин, вздыхая. — Ты что, притворялся дураком всё это время? — он, конечно, шутит, но тело Фэн Синя напрягается и тот молчит так долго, что Му Цин, слегка повернув голову и уткнувшись подбородком в мягкие вихры, обеспокоенно зовёт: — Фэн Синь? — В детстве я хотел быть учителем истории, — внезапно выдаёт тот. Му Цин непонимающе моргает. — Ты что, был из тех детей, которые зачитывались мифами и историями древних Греции и Египта? — А ты думал, я фанател по динозаврам? — Ну, они больше на тебя похожи. — От души, — буркает Фэн Синь, но в голосе не слышится реальной обиды. — Бате капец как не нравилось моё увлечение, но он терпел, правда, только до тех пор, пока я не заявил ему о своём желании стать учителем. В тот вечер он так поколотил меня, что я, в слезах и соплях, собрал все свои книжки в пакет и отнёс их на мусорку. Сейчас вот думаю, почему не сообразил пойти и отдать их в библиотеку, но тогда я так пересрал, что сделал первое, что пришло в голову. — Его пальцы на талии приходят в движение, но Му Цин не замечает этого, полностью превратившись в слух. — Пока он лупил меня, не уставал приговаривать, что в нашей семье все мужики были военными и что я, сын своего отца, никогда не стану каким-то ушлёпским зубрилой. Он хвалил меня только за выигранные соревнования по боксу и спортивным олимпиадам, а на оценки ему было насрать. Я быстро смекнул, что бодаться с ним у меня не выйдет, так что начал вести себя в соответствии с его ожиданиями. Начал дружить с двоечниками и задирами, хотя из всех считал другом только Се Ляня, делал вид, что не пишу домашку, а потом корячился в парке на лавке перед уроками, чтобы успеть всё доделать. Я даже стал разговаривать по-ублюдски и с ошибками, потому что когда я говорил, что «кофе» мужского рода, отец выплёскивал мне его в лицо и стаскивал ремень. Му Цин даже не замечает, как к глазам снова подступают предательские слёзы. Они были знакомы и дружили столько лет, а он даже не подозревал, что Фэн Синь брал книги в руки по своей воле, а не по крику учителя. Знал ли об этом Се Лянь? Застал ли он те времена, когда Фэн Синь ещё не подавил в себе свои искренние желания? Многие годы, задумываясь о своей любви, Му Цин никак не мог понять, почему именно Фэн Синь — грубый чурбан, недотёпа и троечник. Кроме тела и лица в нём, казалось, не было ничего, что могло бы привлечь к себе, но Му Цин, похоже, инстинктивно тянулся к его свету, чувствуя, что за обложкой гопника и матершинника скрыто что-то более глубокое, более чувственное и ранимое. — Ты поэтому так плохо сдал ЕГЭ? — хрипло спрашивает он, накрывая нервно двигающиеся пальцы на своей талии своей прохладной рукой. — Поэтому всегда отвечал на наши вопросы об универе, что тебе там делать нечего и лучше пойти сразу в армию? — Да, — подтверждает Фэн Синь, заставляя сердце Му Цина сжаться от обрушившейся на чужие плечи несправедливости. — Я не дурак и только делал вид, что халтурю. В основном я всё учил и почти всё понимал, но отец ещё в девятом классе дал понять, что на вольную жизнь, без его контроля и школы жизни в армии, я не улечу. Именно поэтому, — он шумно выдыхает и зарывается носом в чужую шею, — я смылся с вами в лагерь. — Ты сбежал? — удивляется Му Цин, поясница которого немеет от приятной близости. — Да, — отвечает Фэн Синь и шумно сглатывает слюну. За несколько последних лет Му Цин впервые слышит от него столько слов единовременно. И таких искренних. — Он бы никогда не отпустил меня с тобой куда-то дольше, чем на день, поэтому я сделал это в тайне от него. Тебе и Се Ляню напиздел, что разбил телефон и нужно заработать на новый, а на самом деле оставил его под подушкой вместе с запиской, чтобы батя не обзванивал участки и морги. Всю смену трясся, думал, что он припрётся в лагерь и отмутузит меня на глазах у всех, но он предпочитал выбивать дурь без посторонних глаз. В животе холодеет от догадки. — Та гематома… — Ага, — просто, словно о речь идёт о погоде, мычит Фэн Синь. — Когда я приехал, он так вмазал мне в солнышко, что я не мог разогнуться пару часов. Даже не хочу вспоминать, какими словами он поносил тебя, говорил, что наймёт каких-нибудь головорезов, которые быстренько избавятся о тебя, не успеешь ты и пикнуть. Я думал, что сойду с ума, умолял его не вмешивать тебя, и как-то так получилось, что в бреду я признался, что это я «мерзкий пидор», а не ты. — Му Цин невольно вздрагивает, а Фэн Синь тем временем продолжает сухим тоном: — Прежде он никогда не бил меня по лицу, но в тот момент не смог сдержаться и приложил меня об обувной шкафчик. Повезло хоть, что глазом на угол не попал. — Мразь, — выдыхает Му Цин ядовито, весь сотрясаясь от неконтролируемой ненависти. — Ебаный отморозок! Почему ты не въебал ему в ответ?! — Он мой отец, — как достаточную причину озвучивает Фэн Синь. — И к тому же, ты его видел? Я по сравнению с ним, несмотря на все часы с грушей и в качалке, был зелёной соплёй. Он мог прибить меня одним ударом, но предпочитал мучить, а все думали, что я большой любитель драк за Балтику девятку и хожу на забивы. Му Цин прикусывает нижнюю губу до крови. Он тоже так думал. Много лет не видел ничего дальше собственного носа и считал себя самым бедненьким и несчастным. Видел наливающиеся желтизной синяки на чужом животе и даже не думал, что смешки Фэн Синя об очередной драке за гаражами — ложь. Он никогда не слышал криков и ссор из чужой квартиры, иногда что-то с грохотом падало, но он и предположить не мог, что это падал Фэн Синь. Если бы он хотя бы мог додуматься до такого — целый штат сотрудников по вопросам опеки уже бы выстроился к соседской двери. Но уже поздно об этом сожалеть. — Значит, узнав о твоей ориентации, он приказал, чтобы ты завёл себе девушку? Иначе убьёт тебя? — вспоминает он импульсивные слова Цзянь Лань, пытаясь продолжить разговор и отложить момент самобичевания на потом. — Не, — хмыкает Фэн Синь, касаясь губами мягкой кожи на шее. — Он знал, что угрозы мне не будут столь же эффективны, как угрозы твоей безопасности. Помнишь, перед первым сентября в одиннадцатом классе к тебе пристала компания пьяных обмудков? Му Цин напрягается. Он помнит — шёл тогда по темну из магазина, потому что мама попросила купить ей йогурт, которого нигде не было, и возле одного пропахшего мочой и табаком ларька к нему прицепилось четыре мужика — все пьяные и хамоватые, как на подбор. Му Цин отказался давать им сотку на догон и за это получил камнем в затылок. — Они ведь были обычными алкашами. — Они просто хорошо играли свою роль, — поправляет Фэн Синь. — На самом деле они были теми ещё отморозками, по которым давно плачут нары, но отец покрывал их, а они выполняли его грязную работу. — Ты не пересмотрел русских сериалов про бандитов? — не верит своим ушам Му Цин. — Меньше спи перед включённым телевизором. Твой отец тот ещё гандон, но убивать меня чужими руками просто потому, что я тебе нравился? — Он очень бы хотел сделать это собственными руками, как он сам повторял мне много раз, — горько усмехается Фэн Синь. — И всё, что я говорю, это правда. У одного из «алкашей» был включенный телефон со звонком отцу, поэтому я прекрасно слышал, как ты пытался отбиться от них и матерился. И поверь, если бы я в истерике не поклялся, что «перестану быть пидарасом и замучу с бабой», они бы не показались тебе обычными угашенными бомжами. — Хорошо, допустим, — Му Цин медленно выдыхает, пытаясь уместить всё это у себя в голове и не представлять, что ему сейчас рассказывают сюжет новой серии «Улицы разбитых фонарей». Очевидно, что башка у папани Фэн Синя наглухо отбита, влияние и вседозволенность в то время тоже были при нём. Он вполне мог такое провернуть, если бы сильно захотел. А он, похоже, хотел достаточно сильно. — И после этого ты предложил Цзянь Лань встречаться? Фэн Синь долго молчит. Солнце скатывается за горизонт, их обнимающиеся фигуры покрывает оранжевый свет и неровные тени от ближайших домов и бельевых верёвок. — Я правда ненавижу себя за то, что заставил её страдать, — наконец говорит он тихо-тихо. — Но у меня не было выбора. Либо живой-здоровый ты, либо она, получавшая меня, но вынужденная терпеть обман. Тогда выбор был для меня очевиден. Я знал, что отец не блефует, так что в вечер нападения на тебя предложил ей отношения по переписке в вк. Она согласилась за минуту, дурёха. А ты, — он стискивает Му Цина обеими руками, — делал вид, что тебе насрать. Тут-то я и подумал: а вдруг я ошибся? Вдруг я тебе совсем не нравился и всё было только моим воображением? Ведь когда Цзянь Лань держала меня за руку, ты даже не вёл бровью, а когда она чмокала меня в щёку и обнимала — ты лишь закатывал глаза. — Какой я хороший актёр, оказывается, — восторгается Му Цин преувеличенно весело. — Думаешь, мне было насрать? Ага, щас прям! У меня жопу рвало от ревности, я каждый день мечтал услышать о том, что вы разбежались, как в море корабли, а каждый раз, когда вы лобызались прямо у меня на глазах — хотел придушить обоих! — Актёр из тебя и правда потрясающий, — смеет насмехаться Фэн Синь ему в кожу, разводя фермы мурашек. — Но мы с ней не лобызались. Я вообще поцеловал её в губы только после армухи, а первый свой поцелуй отдал тебе ночью на проводах. И, наверное, последнее, чего ждёт Фэн Синь на это признание, — это локоть под рёбра, но Му Цин всегда умел удивлять. — Значит, ты помнишь, что поцеловал меня? — он оборачивается к трущему бок калеке с преисподней в глазах. — Тогда скажи на милость, на кой хрен ты устроил спектакль у бабули, мол, память от водки отшибло? — гневно шипит Му Цин, сжимая кулаки. — Я девять лет думал, что ты нихрена не помнишь, намекал тебе, но ты только лупал на меня глазами и всё! — Давай по порядку, — мычит Фэн Синь, растирая рёбра ладонью. — Я тогда был пьян, ты тоже, я думал, что ты всё забыл, раз не спросил меня прямо потом, а про намёки я впервые слышу! Это я тебе намекал! — Ты?! — вылупляется на него Му Цин. — Когда это?! — Да даже взять этот спектакль у твоей бабули, — цыкает Фэн Синь. — Я спрашивал, что я такого важного мог забыть, а ты мне про пьяного Се Ляня заливать начал. Хоть бы что-то пореалистичнее придумал. — Во-первых, хуёвые у тебя намёки, — закатывает глаза Му Цин, потирая точку между бровей. — Во-вторых, про Се Ляня я сказал правду, но даже не думай меня просить доказательств. А сейчас, — он резко хватает чайник и наконец заливает позабытый чайный пакетик в своей кружке горячей водой, — заканчивай свои оправдания. Мне ещё твою рожу нужно успеть набить. Губы Фэн Синя расплываются в улыбке, будто ему сказали, что накормят шашлыком, а не умоют кровью. — В армии меня заставляли подписать контракт, — он садится за стол и делает неспешный глоток своего чая, только заваренного и не настоявшегося, — но я ни в какую не соглашался, хоть и знал, что отец будет в бешенстве. Но мне уже было похер. Я мог плясать под его дудку, пока хотя бы видел тебя, но если бы я пошёл строить военную карьеру, то всю жизнь бы дрочил в кулак на твои фотки и плакал в подушку. Отцовское презрение — херня по сравнению с этим. — Где б ты фотки мои брал? — усмехается Му Цин, старательно делающий вид, что не польщён чужой откровенностью. Если бы кто-то другой сказал ему, что наяривает на его светлый образ, у говоруна бы уже не доставало пары зубов, но Фэн Синь… Фэн Синю можно. — Се Ляня бы просил, — отмахивается тот. — А если б его Хуа Чэн в Америку забрал? — открыто насмехается Му Цин. — Как бы выкручивался? Я-то свои фотки никуда не выкладываю. — Мало ли что могло поменяться, — буркает Фэн Синь раздражённо. — Сейчас-то у меня есть неповторимый оригинал и наглость предполагать, что для меня будут делать персональные фото. Уши Му Цина вспыхивают, но из-за яркого алого заката этого наверняка не видно. — Размечтался, — он смущённо опускает глаза в кружку. — Я ещё ничего не решил, — хотя знает ведь, что и решать тут нечего. — Продолжай давай или язык уже отсох столько лялякать? Фэн Синь одаривает его понимающей улыбкой, будто читает все его мысли, зараза, но решает промолчать на этот счёт и возвращается к своей исповеди. — Вернувшись на гражданку я, как последний козёл, собирался расстаться с Цзянь Лань. Она ждала меня, а я собрался её бортануть, — он делает ещё один глоток чая, даже не морщась, хотя раньше не признавал ничего, кроме газировок. — Но отец, увидев, что армуха меня не исправила и что я всё ещё провожал тебя взглядом, поставил условие: если я не женюсь, он пристрелит тебя из собственного ружья. — По затылку Му Цина бегут противные мурашки от представления собственной бесславной кончины. — Я пытался отсрочить свадьбу как мог, четыре года мы только помолвлены ходили, но и Цзянь Лань, и отец теряли терпение. У меня не было выхода. Му Цин запальчиво хочет кинуть, что был, но сглатывает своё мнение и молчит. Он не был на месте Фэн Синя и вряд ли мог до конца осознать, сколько ужаса тот пережил, имея такого ебанутого папашу. Пока он просто страдал от разбитого, как ему казалось, сердца, Фэн Синь так же страдал по нему, при этом ещё и вынужденный быть с той, кого не любит, вечно переживая о нём, Му Цине. — Я пытался разлюбить тебя, — с горечью признаётся Фэн Синь, складывая губы в поломанную улыбку. — Отец умотал жить в дом бабушки в деревне, когда вышел на пенсию, оставил нам с Цзянь Лань квартиру, но я знал, что если продолжу общаться с тобой так же близко, как раньше, то над тобой будет висеть постоянная угроза. Поэтому я отстранился, уделял много времени Цзянь Лань, искренне пытался полюбить её, но стоило мне увидеть тебя, — он поднимает золотые глаза, и Му Цин чувствует, как стискивает грудь от нахлынувших эмоций, — я понимал, что умру, а тебя забыть не получится. — Почему ты не признался? — спрашивает он со сжавшимся горлом. — Почему, Фэн Синь? Столько лет ушло впустую… — Я хотел, — Фэн Синь отставляет чашку с чаем и трёт лицо руками. — Если бы ты знал, сколько ночей я оставлял Цзянь Лань и застывал перед дверью в твою квартиру… Но я был уверен, что тебе не нравятся мужчины и тем более я. — С фига ли? — опешивает Му Цин, не зная, плакать ему или стучать по чужой голове, проверяя, есть ли там что-то. — Разве пятнадцать минут назад ты не говорил, что одного взгляда на меня хватает, чтобы всё понять? — Это было понятно мне в семнадцать, — буркает тот понуро. — Но после того, как я сделал предложение, батя частенько приезжал к нам и, пока Цзянь Лань была на учёбе, с удовольствием рассказывал мне о том, что ты шляешься по всему городу с разными бабами, даже фотки мне показывал. С учётом того, что я никогда не видел твоего интереса к другими мужикам, кроме себя, в чём уже совсем не был уверен, я поверил в то, что мне говорил отец, которому всё сливал наш старый участковый. Я думал, что ты бабник, тщательно скрывающий свои похождения, и мог только сжимать зубы и терпеть. — Подожди-ка, — Му Цин выставляет руку над столом. — Какие фотки? Какие бабы? — Из кафешек, на набережной, из парков, — жмёт плечами Фэн Синь, кривя губы. — Всегда разные девушки, ты с ними смеялся или шёл под ручку. Му Цин размашисто ударяет себя по лбу, не в силах поверить, что всё это действительно происходит с ним. — Понимаю, что в твоей вселенной сейчас произойдёт Большой взрыв, — он насмешливо улыбается, — но это были мои одногруппницы. Видишь ли, на филологическом учится мало парней и девушки липнут к каждому, даже несмотря на то, что им ничего не светит. Я часто гулял с ними, но у всех из них были парни или девушки. Успокоился? — Нет, — пристыженный, но всё ещё хмурый Фэн Синь складывает руки на груди. — С девушками понятно, а что насчёт мужиков? — Хочешь услышать от меня список тех, с кем я трахался? — с дьявольской улыбкой интересуется Му Цин. О, сейчас он отыграется. Челюсти Фэн Синя сжимаются, проступают желваки, но он пытается оставаться спокойным. Хуёво у него получается, если честно, но от этого на душе только приятнее. — А ты что, список ведёшь? — Конечно, — важно кивает Му Цин. — Надо же знать, от кого сифилис могу подцепить. Складка между густых бровей становится глубже, Фэн Синь сквозь зубы цедит: — И большой у тебя этот список? — Ну, пальцев одной руки не хватит. А что? — Му Цин невинно хлопает ресницами, мысленно потешаясь над чужим вытянувшимся лицом. — Ничего, — гундит Фэн Синь, отводя взгляд и поджимая губы сильнее. — Просто… — Просто что? — Му Цин лукаво склоняет голову к плечу и, повинуясь своему ебанутому настроению, нависает над столом и пальцем поднимает чужой подбородок, вынуждая смотреть на себя. — Думал, что я должен был спать только с одним человеком, как ты? Фэн Синь шумно выдыхает через нос, как недовольная лошадь. — Я не… — начинает он, но палец с аккуратным маникюром ложится поверх сухих губ. — Я пошёл дальше тебя, — Му Цин проникновенно заглядывает в золотые омуты, — и не трахался ни с кем. Пальцев на одной руке не хватит, потому что нет пальца, обозначающего ноль. Глаза Фэн Синя широко распахиваются. — Ты девственник? — выдыхает он благоговейно, обдавая лежащий на губах палец горячим дыханием. — В двадцать семь лет? — Ещё скажи, что ты этим фактом не доволен, — внезапно смутившись своих поведения и признания, Му Цин падает обратно на стул и спешит скрыть взгляд за кружкой с чаем. — Но да, если не считать побывавших во мне дилдо, я девственник. Фэн Синь внезапно громко стонет и так же громко падает лицом на стол. Чашка с его чаем вздрагивает, но остаётся стоять на месте. — Пожалуйста, давай сейчас без подробностей, — просит он приглушённо. — Иначе у меня встанет. — Что, воображение заработало? — фыркает Му Цин, надеясь, что его лицо не слишком покраснело. А даже если и да, то можно всё скинуть на горячий чай и освещение. — Ладно, потом затронем эту тему. Ты лучше скажи мне, что вдруг заставило тебя резко перестать прятать голову в песке и снова сблизиться со мной? Фэн Синь так и остаётся лежать лицом на столе, когда приглушённо отвечает: — Мой отец умер в феврале. — Чашка застывает в руках Му Цина, не достигнув приоткрывшихся от шока губ. — Пошёл на рыбалку, в рану попала речная вода с какой-то там бактерией, и он сгорел за неделю. Удивительно, как легко умирают монстры. — Ты сейчас серьёзно? — преодолев охвативший его мандраж, спрашивает Му Цин. — Почему я не знал об этом? — Я не говорил ни тебе, ни Се Ляню, — честно отвечает Фэн Синь, медленно выпрямляясь с опущенной головой. Он снова будто затухает. Му Цину не нравится видеть его таким. — Вы с моим отцом никогда не были близки, так что я решил, что ваше присутствие на похоронах будет лишним, да и… Не надо на меня так смотреть, — просит он вдруг мягко, всё же приподняв подбородок и заглянув в затопившие сочувствием глаза. — Как только я увидел его мёртвым, то вдруг понял, что впервые вижу его таким. Всю мою жизнь он смотрел на меня как на дерьмо, орал, мутузил, а тогда лежал весь такой спокойный и одухотворённый, и до меня дошло: я-то думал, что оцепенение, которое он мне всегда внушал, это уважение, но нихрена подобного. Уважение к нему — придуманное мной чувство. — Он замолкает, и Му Цин замечает, как судорожно двигается его кадык, когда он сглатывает, словно даже после смерти своего тирана боясь произнести вслух всё, что накипело на душе. — Моя мама умерла при родах, потому что он бил её, когда она была беременна. Об этом мне рассказала бабушка перед своей смертью, а когда я спросил у отца, правда ли это, он лишь хмыкнул и ответил, что ба тоже нужно было колотить, чтоб язык не распускала. Уважение, — протягивает Фэн Синь с кривой ухмылкой, закрывая воспалённые глаза. — Да он, блять, даже презрения не заслуживает. Я больше, чем уверен, что он так потрепал бабуле нервы, что из-за него она и заболела. Если б я только не был таким трусом и въебал ему парочку раз, отгородил её от него, может, она бы ещё была жива. — Ты не виноват, — хрипит Му Цин, но Фэн Синь лишь качает головой. — Может, в этом и не виноват, — горько произносит он, — но в том, что проебал столько времени с тобой из-за его манипуляций — очень даже. Му Цин не сдерживается, тянется к подрагивающей руке, лежащей на скатерти, и накрывает её своей. Ресницы Фэн Синя дрожат, но он всё же открывает глаза и вымученно смотрит на него в ответ. — Ты имеешь полное право испытывать эти чувства к нему, — задавив снова подступившие к глазам слёзы, вкрадчиво произносит Му Цин. В эту секунду он видит перед не взрослого мужчину с проступающей щетиной, а маленького мальчика, глотающего слёзы и несущего любимые книги на мусорку. Видит того, кто так и не получил любви, кто взвалил на свои плечи слишком много дерьма. — О мёртвых говорят либо хорошо, либо никак, но я надеюсь, что эта тварь переворачивается сейчас в гробу. Фэн Синь выдавливает из себя вымученную улыбку, безмолвно благодаря за поддержку, и, перевернув ладонь и переплетя их пальцы, заговаривает вновь. — После похорон я почувствовал, что наконец могу дышать. Цзянь Лань заметила перемену во мне, но молчала, а я всё кружил вокруг мысли о том, как с ней разойтись и сделать наименее больно, но больше я думал о тебе. — Он улыбается искреннее, ямочки проступают на щеках. — Се Лянь как-то сказал, что подменяет тебя в кофейне неподалёку от моей мастерской, я решил, что приду в твою смену и, честно говоря, каждый раз, когда я приходил, то корил себя за то, что столько времени бегал у отца на побегушках и отказывался от тебя. Твои руки, твой смех, твои глаза, кошачья улыбка, шутки и насмешки — оказывается, мне так не хватало этого, — его щёки слегка краснеют, и в груди Му Цина разом теплеет. — Я как будто влюблялся в тебя заново и даже если считал, что не нравлюсь тебе в ответ, то смогу завоевать тебя. — Так вот почему ты стал таким обходительным, — усмехается Му Цин, для которого чужое поведение в мае наконец становится понятным. — А я-то думал, что мне всё кажется. Фэн Синь смущённо кивает. — Скажем так — я прощупывал почву, — он трёт шею свободной рукой. — А когда твоя бабуля выдала, что ты по мальчикам, — я чуть не сдох на месте. Думал, что нет человека одновременно такого же счастливого и такого же несчастного, как я, — он тяжело вздыхает. — Честно, хотелось удавиться. — Честно, хочется тебя удавить и сейчас, — тоже вздыхает Му Цин, слегка шевеля пальцами в чужой ладони. Он предполагал, что держаться за руки с этим идиотом будет приятно, но что приятно настолько — даже не думал. — Получается, зря я гнал мысли, что ты побежал к Цзянь Лан просить развод не из-за меня. — На самом деле, она первая подала на развод, — признаётся Фэн Синь, вновь стыдливо опуская взгляд. — Гордиться тут, конечно, нечем, но в те редкие минуты, когда я спал с ней, я всегда представлял на её месте тебя и иногда не сдерживался, называя её тобой. Не каждая женщина, как бы сильно ни любила, сможет терпеть такой пиздец столько лет, так что я не стал скрывать от неё правду, когда вернулся домой спустя две недели ночёвок в гараже. Она слушала меня с непроницаемым лицом, потом заплакала, ушла в другую комнату, а когда вышла — молча сунула под нос телефон со вкладкой Госуслуг и заявкой на развод. — Оперативно, — только и может сказать Му Цин. Ну а что тут ещё скажешь? Цзянь Лан была просто прикрытием для Фэн Синя перед отцом, она жертва, но Му Цин, долгие годы сжираемый ревностью, не может посочувствовать ей от всего сердца. Не сейчас, по крайней мере. — Ей хоть есть, где жить? — Есть, — кивает Фэн Синь. — Я предлагал ей оставить свою квартиру, но она заупрямилась и сказала, что не сможет построить счастье там, где испытала столько горя, а уж если я буду жить с тобой за соседней стенкой — она и вовсе повесится. — Я ж как-то терпел, — фыркает Му Цин. — Хотя я, похоже, просто мазохист. Так, а теперь последний вопрос. — Какой? — Какого, простите мой французский, хуя, — он с елейной улыбочкой стискивает пальцы ойкнувшего Фэн Синя, — ты избегал меня почти всё лето и не объяснился, пока твоя бывшая жена сама не устроила мне сцену? — Эм, ну, — мямлит тот, уменьшаясь под гневным взглядом. — Я просто хотел всё пофиксить с разводом, устроить Цзянь Лань и остаться перед ней без моральных долгов и только потом идти к тебе с букетом в зубах. Ай-яй, ну полегче! — ноет он, пытаясь вырвать выкручиваемое запястье. — Понял я уже, что идиот, понял! Но я когда тебя видел, весь немел, да и откуда мне было знать на все сто процентов, что я всё же тебе нужен и ты не погонишь меня пинками, а? — Воспользовался бы звонком другу, — пыхтит Му Цин, чуть не опрокидывая чужую чашку с недопитым чаем. Он всё время считал, что вмешиваться в чужие отношения это фу, но теперь, понимая, что, если бы Се Лянь рассказал Фэн Синю о его чувствах, тот бы допёр до него быстрее, он приходит к выводу, что при следующей встрече с Хуа Чэном выдаст ему всё, как на духу. Нефиг другим страдать такой же хернёй, как у них с этим идиотом. — Окей, всё, вроде как, прояснили. Теперь скажи мне, когда ты нормально жрал в последний раз? Фэн Синь подвисает со сложным лицом. — Это правда то, что тебя сейчас волнует? — Не поверишь, но да. Ты когда в последний раз в зеркало смотрел? — Му Цин обводит его похудевшее лицо недовольным взглядом. — Бабка моя если тебя таким увидит, заклюёт меня за то, что я её драгоценного мальчика не кормлю. — Ой, да ну прям… — Не вздыхать мне тут, — цыкает Му Цин, вставая из-за стола и чувствуя, как расслабленно всё тело, будто с него наконец скинули огромный груз. — У меня плов есть, сейчас хавать будем, — он направляется к холодильнику, но Фэн Синь останавливает его, неуверенно напоминая: — Ты морду мне бить собирался. — Какой мученик, вы посмотрите на него, — закатывает глаза Му Цин и уже собирается ответить, что шутил, но замирает, пригвождённый постыдной, но такой желанной идеей. Он косится на лупающего глазами Фэн Синя, смачивает пересохшее горло слюной и решается: — Ладно. Сейчас получишь. Он огибает стол и становится напротив Фэн Синя. Тот поворачивается к нему всем корпусом, медленно выдыхает и закрывает глаза, смиренно готовясь к удару, но получает только обернувшиеся вокруг шеи руки и тёплые губы на своих. Фэн Синь удивлённо распахивает глаза, но не теряется и рывком затаскивает смущённого собственным порывом Му Цина к себе на колени, жадно целуя в ответ. Вцепившись в широкие плечи одеревеневшими пальцами, Му Цин отвечает, как может. Он оказывается не готов к столь внезапному вторжению чужого языка в свой рот, но старательно двигает своим, неумело прикусывает пухлые губы и чувствует, как медленно немеет всё тело, от макушки до кончиков пальцев. И если его прямо сейчас, в долгожданных объятиях любимого мужчины хватит инфаркт, он не сильно удивится, но, безусловно, будет умолять пришедшего за ним жнеца об отсрочке. Иначе он станет мстительным духом просто из-за того, что не закрыл свой гештальт и не потрахался. Поцелуй разрывается медленно. Фэн Синь будто не может насыться им и слегка отстраняется только тогда, когда Му Цин начинает задыхаться и бить его по шее, чтобы отпустил. Они некоторое время молчат, шумно дыша и вглядываясь друг в друга. Солнце уже зашло, на кухне поселяется приятный полумрак, но даже в нём Му Цин видит, как полыхает расплавленное золото за веером ресниц. — Так вот как, значит, ощущается чужая слюна во рту, — бормочет он, лишь бы что-нибудь сказать и отвлечься от истомы внизу живота. Фэн Синь недоверчиво всматривается в него. — Ты что, и не целовался кроме меня ни с кем? — спрашивает он, обдавая влажные губы горячим дыханием. Му Цин слегка качает головой и внезапно жутко злится на себя за отсутствие опыта. А что, если всё сейчас было плохо и понравилось только ему? Ему же не с чем сравнивать! Говорила бабка на помидорах тренироваться, а он не слушал! — Господи, блять, — вырывает его из самобичевания протяжный стон Фэн Синя, обнимающего его ещё крепче, — я люблю тебя с каждой секундой всё больше и больше. Обрадованный и осмелевший Му Цин уже открывает рот, чтобы сказать, что его нужно любить сразу и на полную катушку, но периферийное зрение вдруг улавливает на стене за Фэн Синем какое-то движение, и он инстинктивно бьёт по движущейся цели раскрытой ладонью. — Таракан, — глухо поясняет он, показывая изумлённому и слегка напуганному Фэн Синю внутреннюю часть ладони с приклеившимся к ней трупиком рыжего вредителя. — Лезут откуда-то. Гады. — А, — Фэн Синь облегчённо выдыхает и поглаживает его талию через футболку. — У нас тоже ползают. От бабы Марии, наверное. — Наверное, — соглашается Му Цин, невольно ёрзая на массивных бёдрах и попутно обтирая ладонь о стену с мягкими обоями. Голова у него одновременно лёгкая и тяжёлая, а спина плавится под ласковыми прикосновениями, и он, если честно, не совсем уверен, как к этому приходят в реальной жизни, а не в фанфиках, но думает, что прямота и честность в этом деле — залог успеха. А потому, собравшись с духом, выдаёт: — Трахнешь меня? Фэн Синь под ним каменеет. Господи, эти мышцы… — Чего?.. — гулко сглотнув, сипит тот. — Того, — почувствовав прилив смелости, Му Цин прижимается к нему всем телом и склоняется к аккуратному уху: — Предупреждаю один раз. Если ты сейчас не отнесёшь меня в спальню и хорошенько не оттрахаешь, то я прихлопну тебя, как этого таракана, понял? Фэн Синь шумно набирает в грудь воздух. — Понял, — так же шумно выдыхает он, но, столкнувшись взглядами с потемневшими влажными глазами, напоминает: — Но как же плов? — и прищур такой, что хочется дать по башке. Или просто дать. Тут как пойдёт. — Потом пожрёшь, — Му Цин скидывает с чужого лба каштановые пряди. — В конце концов, какое блюдо вкуснее — я или плов? — Ты, — смеётся Фэн Синь и опускает руки с талии, тут же слегка сжимая поджавшиеся от волнения ягодицы, — всегда только ты. — Вот и пошли тогда, — буркает тот в шею, тычась в неё, как котёнок. — Нам ещё нужно будет сходит к Се Ляню, извиниться за концерт и забрать мой альбом. — Какой альбом? — его легко подхватывают под задницу и тащат в спальню, как невесту в новобрачную ночь. — Да там… — начинает было разомлевший Му Цин, но Фэн Синь обрывает его, гневно сопя: — А это чо за хуй? Держась за мощные плечи, Му Цин оборачивается, не сдерживаясь от улыбки. Он давно привык к этому уголку в своей спальне, поэтому каждый раз забывает, что для других картонный кореец в полный рост это что-то, пахнущее ебанцой. — Это не хуй, а Бан Чан, — просвещает он, пока его аккуратно укладывают на постель, разметая тёмные локоны по подушке и нависая хмурой тучей сверху. — Хотя хуй у него, насколько я знаю, приличный. — Откуда знаешь? — ещё больше хмурится Фэн Синь, устраиваясь между разведённых ног. Му Цин усмехается и слегка откидывает голову, лукаво глядя на мужчину над собой из-под ресниц. — Он сам сказал. — Тебе прям лично и сказал? — не успокаивается ревнивец, и Му Цин, беспредельно счастливый в этот момент своей жизни, тянет его на себя и открыто смеётся. — По секрету всему свету, — говорит он, а затем целует желанные губы так, что несчастному Бан Чану чертовски везёт, что он не загорается от увиденного.