Сквозь мятеж

Слушать ее слезы было слишком больно. А ему осталось столь мало, что не стоило это затягивать. Лизе надо уходить, но уговаривать ее бесполезно – за годы их брака упрямство жены Николай изучил прекрасно. Объяснять ей что-то и напоминать о Ване бесполезно… Поэтому Крушевский просто измученно закрыл глаза. В другое время Лиза, со своим прошлым сестры милосердия, не приняла бы его состояние за смерть. Но сейчас она была не в том состоянии, она уже не чувствовала дыхания мужа, а потому и вспомнила о сыне. Вот и хорошо, думал Николай, слыша ее тихие удаляющиеся шаги. Может быть, она все же сможет спастись… Интересно, он все же скончается сам? Или будет добит?.. Глупая привычка, укоренившаяся еще с войны, заставляла его бороться до конца. Не ради себя, разумеется, хотя и он, как любой человек, был забавно устроен, стремясь к жизни, а вовсе не принимая смерть. Но Лиза… Она может спастись, конечно. Но если ей не повезет? Сейчас он ничем ей не может помочь, не в силах, однако же после! Вновь слишком много «если»: если он все же сможет выжить, если ее не убьют на месте, если потом он сможет ее найти, если сможет вызволить, если сможет после ее куда-то спрятать, увезти… Впрочем, неважно. Начинать надо с малого! И Крушевский из последних сил приподнялся на локте, замутненным взглядом осматривая помещение. Можно попробовать добраться до той комнатки… Забавно, кажется, когда-то там был кабинет Павла Васильевича, где словно бы в другой жизни они обсуждали свадьбу с Лизой. Но сейчас здесь везде было ВЧК. И об этом не следует забывать, если хочешь с чем-то справиться. Времени предаваться воспоминаниям нет. Крушевский с усилием дотянулся до стула – сойдет пока вместо опоры. Нельзя оставлять следы крови… Поэтому Николай сначала сел, берясь за рубашку. Просто закрыть рану, просто остановить кровь. Пара вздохов – короткий отдых. На улице уже мелькают огни, с минуты на минуту здесь будут хозяева города. Надо хотя бы попытаться дать им отпор. Опираясь на стул, Николай двинулся прочь. Через пару шагов отодрал от стула палку, чтобы не тащить за собой мебель. С одной лишь импровизированной клюкой стало передвигаться несколько проще. Перед глазами все плыло, но Крушевский не позволял себе расслабиться. Он прошел Осовец! Не может же он умереть так глупо?! Воспоминания же упорно лезли в голову вопреки его желаниям. Здесь, в этом месте, он насмешничал, предлагая руку Лизе, сам не предполагая, насколько сильно сможет полюбить. Как много с тех времен прошло! И его попытка с ней стать одной семьей, и ее надежды на развод, и то, на что он уже и не рассчитывал – ее нежные объятия, ее шепот вечерами, когда он прижимал ее к себе. Она о стольких вещах ему говорила! Рассказывала и о своих страхах, и о своем детстве. Не говорила лишь о любви – это верно… О детстве! Воспоминание пришло внезапно – и Крушевский судорожно принялся ощупывать ближайшую к нему стену, до которой добрался. Дорога всегда была скучной, не исключением был и путь в Ярославль, и чтобы как-то ее скоротать, они делились самыми разными историями. Как-то Лиза с улыбкой рассказывала о потайной двери, ведущей из прихожей возле кабинета батюшки, сначала к подвалу, а оттуда к какой-то дворовой постройке. Этот ход проложил их далекий предок, а за давностью лет о нем позабыли все. Зато дети – любознательная Лизонька и тянущийся за ней Миша – отыскали эту дверь. И это был такой чудесный способ сбежать из дома! Почему сейчас она не воспользовалась им?! Впрочем, понятно, почему: слишком измученная последними событиями и его «гибелью» она с трудом могла мыслить. Крушевский, бормоча под нос проклятия, злился на себя, что не вспомнил раньше эту историю. Это был ее шанс спастись! Пусть не его, но ей проще было бы уйти так, чем сейчас, в городе… Дверь поддалась внезапно – Николай даже поморщился от скрипа, который она издала: кажется, его должен был услышать весь Ярославль. Где-то внизу, у дверей особняка, уже слышались голоса. И потому Крушевский не стал гадать, шагнул в темноту и последние силы приложил, чтобы закрыть за собой дверь. После чего осел на пол. Что он выгадал? Это так и крутилось в голове. Если чекисты не дураки – а они не дураки, к сожалению, - то будут проверять все здесь. Однако – это нужно, чтобы защитить ее и Ваню. Заставив себя не думать ни о чем, кроме насущных проблем, Николай ползком преодолел ступеньки, молясь лишь о том, чтобы не полететь по лестнице вниз головой - после такого ему уж точно не выжить. Вот и последняя ступенька. Крушевский был весь в поту, но не позволял себе и думать об отдыхе. Он приоткрыл дверь и огляделся. Это и вправду какой-то подвал или склад, значит, тут может быть что-то нужное для обработки раны, хотя бы для начала. До ближайшего тюка Крушевский добрался ползком. Но добрался, потому что видел рядом какую-то бутылку. Водка? Откупорив, вдохнул Николай. Лучше и быть не может! Предстоял еще один короткий, но тяжелый путь – обратно за вторую потайную дверь, уже вместе с бутылкой. Кажется, его перевязка уже не спасает, скоро он начнет и здесь оставлять кровавую дорожку за собой… В глазах темнело до потери сознания, когда бывший герой Осовца закрыл за собой дверь. После глотка водки стало чуть лучше, хотя он и закашлялся от обжегшей глотку влаги. Криво усмехнулся, представив, как сейчас его кашель разносится жутким гулом по коридорам нынешнего ВЧК. Интересно, уверят ли они сейчас в кару Божью? Хотя нет, все это глупости, тот, кто строил этот ход, был совсем не глупец, он наверняка позаботился о том, чтобы его шаги тут, как и другие звуки, не были слышны нигде в доме, откуда он собирался втайне уходить. С этим Крушевский полностью погрузился в то, что было необходимо. Даже на какое-то время забыл о том, где он находится. Водка попеременно поливалась то на рану, то в глотку. Новая перевязка. В какой-то момент Николай просто потерял сознание, а после обморок перешел в сон, измученный организм просто потребовал своего. *** На этот раз он пришел в себя не скоро. И удивленно уставился на свое обиталище, не сразу сообразив, где он находится и что с ним. Воспоминания возвращались медленно и даже несколько мучительно. Значит, его не нашли. А что с Лизой? Что с Ваней? Хотелось немедленно куда-то отправиться, искать, узнавать, попробовать помочь… Но Крушевский, лишь слабо пошевелившись, понял, что сможет передвигаться разве что ползком, как и до того. Жалкая защита! Он скорее будет помехой... Николай прислушался. Звуков не было слышно ни вверху, ни за дверью – видимо, строитель тайного хода и вправду позаботился обо всем. Но сейчас это было не очень хорошо, потому что он не представлял, есть ли кто-то в подвале – через ВЧК ему в любом случае не пройти, пусть даже пока там должны вестись работы по восстановлению. А неплохо было бы получить хоть немного еды. Крушевский лежал, пытаясь отыскать для себя верное поведение, как на войне: размышлениями о тактике врага. И о своих возможностях. Он сможет разве что вылезти за дверь и что-то забрать себе из еды. Но в то же время его сил может не хватить даже на то, чтобы вернуться обратно. И это не считая того, что именно сейчас чекисты могут обшаривать все вокруг, добравшись и до подвала – мало ли где прячутся «мятежники». Есть еще полбутылки водки. Этого хватит на еще одну «перевязку». И на придание ему сил, когда понадобится еще раз пробраться за дверь. Николай прикрыл глаза. Пробираться в подвал опасно и сил может не хватить. Думать о жене и сыне не стоит – он пока ничего не в силах сделать. Оставалось только спать, сон поможет восстановить силы и продолжить потом борьбу. Привычка военного помогла: бывший капитан сейчас умел засыпать в любых обстоятельствах, выбрасывая из головы все лишнее. Вот и сейчас ему удалось быстро погрузиться в сон. Проснулся он спустя еще несколько часов – об этом говорило его тело. И на этот раз, еще раз все оценив, Николай пришел к выводу, что будет в силах рискнуть. Проверив рану и вновь ее ополоснув, Крушевский сделал глоток. Голова уже порядком туманилась, но это было пустяком, ему доводилось бывать еще и не в таком состоянии! Даже успешно драться! И все же он не стал подниматься, пока передвигаться ползком и на четвереньках было проще. Держа револьвер и готовый ко всему, Николай толкнул дверь… Подвал был все также пуст. Но здесь, после пары «шагов» на капитана буквально обрушился шум голосов, Крушевский даже собирался стрелять, не сразу и сообразив, что это – выше, вдали, за другими дверями. Кажется, он успел уже отвыкнуть от звуков… Револьвер отправился в кобуру, Николай чуть потряс головой, стараясь мыслить насколько это возможно трезво. Еще одна бутылка водки нашлась немедленно. Еды было тут достаточно, но Крушевский соображал, что из этого может взять без проблем. Пропажу пары горстей зерна бы никто не заметил точно, но готовить у него нет возможности. А вот штучные продукты могут как раз заметить… Взгляд упал на один из тюков. Морковь. Не верх мечтаний, но вполне подойдет. Рядом обнаружилось еще вяленое мясо. Что ж, все это вряд ли относится к деликатесам, о которых пекутся чекисты, так что унесенное просто не заметят. Ему же будет достаточно пока совсем небольшой «порции», чтобы продержаться. Картуз был наполнен нехитрыми продуктами, к ним добавились пара луковиц. С этим набором Крушевский пополз в свое убежище. *** Сам себе он в эти дни казался подстреленным волком, который временами совершает вылазки, но после неизбежно прячется в какую-то нору или пещеру, опасаясь явления разозленных крестьян, жаждущих добить хищника. Силы восстанавливались медленно, а рана затягивалась и вовсе слишком медленно, по мнению Крушевского, который изнывал от своего заточения. Водку он больше не брал, расходуя то малое, что уже унес, и только на рану. Просто предполагал, что пролетарии могли до сих пор не знать точного числа бутылок, но быстрое исчезновение этого напитка их может очень взволновать – а в подвале его было не так много, как хотелось бы, чтобы никто не стал их пересчитывать. Теперь, добравшись до запасов, за ними будут поглядывать. С пусть и медленным выздоровлением все сложнее было контролировать мысли. И они постоянно возвращались к Лизе. Где она? Удалось ли ей скрыться? Если ей повезло, то она должна помнить о деревне, которую он ей назвал, она должна была пойти туда! А если не прошла? Женщина с ребенком… вроде бы нет оснований видеть в ней мятежницу. Однако тем, кто бомбил город, не было дела до женщин и детей в этом городе, в них всех видели лишь врагов. Если в ней опознали Елизавету Крушевскую, то пройти не дали. Ее заберут, отправят к стенке! А Ванечку пихнут в детдом… Николай давил эти мысли, от одного представления, как мальчика учат ненавидеть отца, хотелось выть. Он буквально видел, как Ванечка со слезами уверяет, что папа хороший… а за это следуют колотушки. Надо выбираться отсюда. Крушевский старался думать лишь о плане, как выбраться из подвала и после убраться из города. Прошло уже несколько дней, по его ощущениям. Вряд ли кто-то по-прежнему занимается поисками «мятежников» по чужим домам и сараям. Скорее всего, большевики прошлись по городу кровавой дорогой, расстреляли всех, кто им попался на пути… Только бы не попалась Лиза! Итак, скорее всего, они уже уничтожили всех, кого желали, других схватили и отправили в застенки… Господи, только бы Лиза прошла! Значит, сейчас город постепенно успокаивается. Чекисты, конечно, не нашли его, однако неизвестно, насколько они знают про роль капитана в этой истории. А если и знают, то им больше интересен Перхуров. Так что могут предполагать, что Крушевский сбежал вместе со своим бывшим сослуживцем. Через день или два он сможет уйти. Он уже не ползал из последних сил, но поднимался на ноги, скоро сможет уже вполне успешно перемещаться. Остается лишь придумать, куда и как ему перемещаться. Где-то в подвале должен быть проход в какую-то еще постройку. Но дверь искать можно долго, второй раз ему может так быстро не повезти. Впрочем, пытаться выйти через дверь подвала не менее опасно, там точно несут караул, а уж идти через ВЧК и вовсе безумие. Так что у него и нет иного выхода, только искать еще одну тайную дверь. А может быть, она где-то здесь, в этом потайном коридоре? Она точно есть, это единственное, что он знал. Иначе зачем выходить в подвал, где тебя вновь могут увидеть? Поскольку делать ему было здесь больше нечего, а бездеятельность тяготила, Крушевский занялся тем, что принялся ощупывать стены своей добровольной узкой темницы, попутно заставляя себя подниматься и разминать ноги. Теперь днями он был сосредоточен на этом, стараясь думать лишь о проходе и своих планах, как пробираться после. Свой рацион Николай несколько расширил, забирая из подвала порой что-то более приятное на вкус из продуктов, посчитав, что вряд ли теперь кто-то решит, что где-то в подвале прячется мятежник, скорее решат, что это кто-то из караульных осмелился разворовать государственное добро. Правда, Николай оставался предельно скромен: все же было бы лучше, чтобы никто не обнаружил пропажи вовсе. Дверь обнаружилась, когда Крушевский уже было разочаровался, готовясь искать ее в подвале. Однако стена с правой стороны, где-то на уровне седьмой ступени, вдруг отдалась глухим звуком! Долгое ощупывание наконец помогло отыскать рычаг, открывающий новый тайный ход. Николай вновь тихо проклял свою память, которая столь поздно подсказала ему путь спасения – только ему одному! А Лиза ушла, возможно, в руки врагу, на расстрел... Но теперь у него была цель помочь семье. Надо лишь выбраться… Капитан взялся просчитывать свои дальнейшие шаги. Нужно собрать с собой припасов. Не очень много, но на этот раз в достатке, чтобы ему хватило на дорогу. А еще нужно порыться в подвале, возможно, здесь отыщется и запас патронов. Крушевский усмехнулся – ишь размечтался! Его везение не может быть настолько огромно… Везение! Вот ведь где хохот судьбы: один, зализывающий раны, прячущийся в этой норе, мучающийся мыслями о судьбе жены и сына. Нет, это не везение, это скорее похоже на проклятие! «- Как же я вас ненавижу!» - звучало порой у него в голове. Вот именно сейчас Лиза была вправе более всего его ненавидеть. Сделал все, но не защитил. Да полно! Все ли?! Крушевский вновь давил свои укоры. Что ж, там впереди новый ход. Наверняка немаленький, раз он ведет к какой-то из подсобных построек. К которой только? И можно ли оттуда выбраться с меньшими рисками, чем отсюда? Гадать бесполезно. Нужно пробраться и сначала разведать. Но это – завтра. По его «часам» завтра. Сегодня нужно отдохнуть. *** Новый ход и вправду оказался долгим. Даже слишком долгим – Крушевский, прихватив с собой некоторые припасы, был вынужден по пути делать несколько остановок, давая себе передышку и пытаясь мысленно представить себе, куда идет. Расположение усадьбы Журавлевых он неплохо помнил, как помнил и то, что окна кабинета выходили на восток – именно поэтому там утром было так светло, что даже чуть задернули шторы, чтобы не мешали, когда он имел беседу о браке с Лизой. Вот только где была эта дверь, обнаруженная им? С какой стороны от кабинета? Кажется, справа. Если так, то он спускался тоже правее… Вроде бы это совпадает с входом в подвал – хотя расположением этой двери Николай никогда не интересовался. Что ж, пусть будет все же так. Теперь же он двинулся фактически в обратную сторону от подвала. Если, конечно, ход прямой, а не просто таким кажется тут, под землей – а за это Крушевский не мог поручиться. А что там, с той стороны из построек? Это выходит ближе к реке тогда… Хотя, конечно, до самой реки тут далеко… Так, строя предположения, Николай продолжал свой путь. Новый тупик появился почти внезапно, хотя за это время капитан уже свыкся и неплохо видел в темноте. Тишина. Стоило бы, конечно, еще обождать, может быть, обдумать. Но Крушевский настолько устал от безвестности, что терпеть не желал. Правда, дверь он сначала лишь слегка приоткрыл… Темнота. Николай не сразу сообразил, что на улице просто ночь, поэтому и здесь все окутано в черный цвет. Выждав несколько мгновений, когда глаза начнут различать то, что его окружает, Крушевский двинулся внутрь, вытащив револьвер – в нем еще были патроны, правда, только на пару выстрелов. Пусто, никого. Крадучись, Николай подобрался к окну – маленькому, почти под самым потолком, который был немногим выше его роста. Оглядывая местность перед собой, капитан с трудом вспоминал ее – как же все здесь изменилось! Впрочем, вон те очертания – наверняка сам бывший помещичий дом, ныне ВЧК. А значит… Крушевский тихо возликовал – он находился за самой решеткой! Что ж, покинуть это место будет гораздо проще, чем он думал. Надо лишь вернуться и собраться в путь. По-прежнему бесшумно Николай двинулся обратно. Попутно он размышлял уже более детально о своем «побеге». Уходить надо будет следующей ночью, надо четко отследить время – это непросто, но Крушевский надеялся на свое военное чутье. Даже будь он с другой стороны, внутри помещений усадьбы, это было бы не так и трудно. В решетке точно есть дыры – уж это он, как когда-то разгильдяй и любитель шляться по чужим садам, знал точно! Но черный ход выводил вовсе за территорию усадьбы, чтобы действительно можно было покинуть особняк. Значит, главная сложность – не наткнуться на патруль. После надо убираться из города. Вряд ли тут остался кто-то, кто знает его в лицо. Разве что… Михаил. Если молодой Журавлев выжил, то сейчас служит здесь же. Крушевский не знал, хочет ли этого или нет. Брат Лизы вызывал у него двойственные чувства, последнее время даже изрядное раздражение, поскольку не вступился за сестру. И все же Николай не желал ему смерти и надеялся, что что-то человеческое в юноше осталось и потому, если Лиза попалась в руки чекистов, Миша ее сможет уберечь от худшего. Или заберет Ваню на настоящее большевитское воспитание – насмешливо вылезла у него мысль. Прошептав ругательство, Крушевский вновь велел себе не думать о таком развитии событий. Нет! Он выберется из этой чертовой норы! Он заберет жену и сына! Он увезет их отсюда! В свое «убежище» Николай вернулся уже полный решительности. Сейчас, должно быть, рассвет. Можно хорошенько выспаться. А после, как раз на закате, он будет собираться. Где-то в прошлом оставался Осовец. Оставался разрушенный Ярославль. Лиза пришла, чтобы вытащить его от газа. Лиза не могла не уйти отсюда, уведя Ваню, они просто обязаны были спастись. Все это было пережито не зря, и теперь он обязан выжить, выбраться и вывести отсюда свою семью.