Сквозь мятеж

Николай не знал времени, но был уверен, что прошло не более девяти часов – он отлично выспался, в нем проснулся аппетит, не было разбитой усталости как после слишком долгого сна. Что ж, теперь он имеет возможность поесть, перевязать рану и уже собираться в путь. Но соваться в подвал до того, как стемнеет, не стоит. У него достаточно времени на все. Крушевский занялся делами, попутно не забывая прикидывать, который может быть час и что сколько времени у него может занять. Когда он переделал все необходимое, то решил перенести хотя бы часть необходимого, что можно, сразу поближе к «выходу», не потому что было тяжело нести – вещей у него почти и не было, а просто чтобы быть чем-то занятым. План действий вырабатывался до самых мелких деталей. Если патроны не найдет, надо будет их отобрать, иначе не будет уверен в себе. Дальше следует пробираться к вокзалу, лучше бы зацепиться за вагон какого-нибудь проходящего товарняка. Ехать ему тут недолго, так что обнаружить его не успеют. Важно лишь не лезть к поезду до отправления, когда могут еще ходить и проверять груз и возможных беглецов. Можно было бы рекой, однако в связи с последними событиями река патрулировалась особенно тщательно. Заплатить извозчику ему просто не из чего. Конечно, предложить продукты – тоже решение, но капитан по-прежнему не решался забирать слишком много, чтобы не получить себе в спину погоню. Да и наверняка извозчиков тоже проверяют. Стоит лишь вспомнить, как его немедленно перехватил Сычев, едва Крушевский собрался найти повозку. Был еще большой соблазн побывать в двух местах… И пока Николай никак не мог решить, поддаваться ли этому своему желанию. В первую очередь, конечно, очень хотелось проверить дворницкую. Безумием было бы прятаться там. Но только для Лизы. А вот ее родители – если они выжили – могли бы туда сами отправиться. Мария Мирославовна хотела отыскать Павла Васильевича и Михаила. Если ей это удалось, то она могла воздействовать на сына и тот прикрыл перед товарищами своих родителей, сказав, что те очутились в мятежном городе против их воли. Возможно, и сестру он тоже спрятал… Можно ли надеяться, что последние события как-то вразумили младшего Журавлева? И он понял, что в борьбе за идею потеряет всех родных? Крушевский допускал, что Михаил спрячет мать, но очень сомневался в том, что молодой человек защитит Лизу – позволил же он допрашивать сестру, не мог же он не понимать, что это значит. И все же это была слабая, но ниточка. Николай не слишком во все это верил, однако иного пути что-то разузнать не знал. Вторая мысль была совершенно уж ностальгической, потому капитан просто гнал ее от себя прочь. Это не даст никакой пользы, а лишь может привести его к пленению. Ему вообще лучше долго не болтаться по городу… Впрочем, на вокзале проводить время тоже опасно, там-то хватает внимательных взглядов, высматривающих желающих уехать. Ему необходимо прибыть уже за час-полтора до рассвета, не появляться на вокзале, а пристроиться рядом с путями, чтобы сразу зацепиться за вагон… который еще придется и высмотреть. В любом случае, крутиться у вокзала до ночи нельзя. Николай прикинул время. Пожалуй, сейчас начало темнеть, можно попробовать заглянуть в погреб и что-то для себя отобрать. Крушевский чувствовал легкую дрожь, какая всегда бывает перед важной операцией. Слабость полностью отступила, капитан был уверен, что сможет даже сражаться, если придется. Убивать своих, людей своей Родины, Николай не желал. Он оставался верен себе, как когда-то сказал Перхурову: русский человек никогда не станет мне врагом. И даже сейчас, даже после случившейся осады Крушевский не желал лишней крови и убийств. Только если иного выхода не будет и они будут угрожать ему или его семье. На этот раз в погребе кто-то был. К счастью, Николай лишь чуть приоткрыл дверь и вовремя услышал голоса. Чтобы больше не прогадать, капитан не стал полностью закрывать дверь, оставил щель, через которую было слышно, что происходит в подвале. Сам Крушевский оставался рядом, готовый захлопнуть дверь, если кто-то приблизится в эту часть помещения… Ждать пришлось довольно долго, прежде чем эти люди наконец покинули подвал. После капитан выждал еще несколько минут, чтобы убедиться, что никто не собирается вернуться, припомнив о чем-то. За то время, что он без сил ползал тут по полу, Крушевский знал содержание погреба почти наизусть. Так что ему было нужно совсем немного времени, чтобы собрать все то, что ему необходимо. Потому очень скоро Николай собрал продукты в дорожный мешок, который нашелся тут же. А вот внезапная находка на полу заставила капитана возликовать – один из людей, кто был тут, обронил… пачку патронов! - Хорошенькие же у вас вояки, - прошептал Крушевский себе под нос. – Я бы такого отправил… Однако, спасибо ему за этот подарок. Пусть даже дюжина, мне больше и не понадобится. Наверное, солдат только сегодня получил эти патроны и не успел их еще удобно расположить. Крушевский его ошибки совершать не собирался. *** Темнота уже была довольно густой, когда капитан добрался до «выхода» из потайного тоннеля. Вновь стараясь не шуметь и передвигаться почти бесшумно, Крушевский прошелся по постройке, куда вышел. Но ничего интересного тут не отыскал – кажется, в свое время здесь хранили лодки, сети и прочую снасть для ловли рыбы. Придя к власти, большевики унесли все, что посчитали более-менее ценным, а подо что использовать этот сарай, не решили. Или решили, но еще не переделали. Что ж, рассудил Николай, ему не может бесконечно везти. А последние дни ему невероятно везло во всем. Он жив, почти залечил рану, набрал припасов и даже раздобыл патроны. Куда важнее, чтобы ему и дальше везло в главном, то есть в том, чтобы выбраться из города и… отыскать Лизу с Ваней. По-прежнему крадучись Крушевский подобрался к двери сарая. Ни голосов, ни шагов снаружи слышно не было. Значит, можно попробовать отсюда уйти. Сразу за выходом – налево! Спокойным, уверенным шагом… Держа револьвер за полой куртки, капитан был готов стрелять в любой момент. И осторожно приоткрыл дверь. Никого. Хотя… Метрах в пятидесяти виднелась какая-то фигура. Часовой? Учитывая, что рядом ВЧК, здесь, конечно же, ходят патрули. И после восстания они особенно внимательны. Крушевский вновь выжидал. Минута. Две. Пять. Он уже собирался было попробовать прокрасться, надеясь, что его не заметят, но часовой наконец зашевелился и отправился направо от сарая. Николай подождал еще пару минут. Никто не шел на место этого часового, он сам тоже не возвращался. Путь был пока открыт. Крушевский не исключал, что солдат, потерявший патроны, уже хватился их и попытался припомнить, где мог потерять. Наверняка даже обшарил весь погреб. Разумеется, решил, что потерял патроны в другом месте. Однако же мог попутно обратить внимание и на уменьшение припасов, особенно если сегодня днем он там проводил ревизию. А значит, мог поспешить обо всем доложить… Поэтому Николай шел вроде бы спокойным, но довольно скорым шагом. Со стороны должно казаться, что просто поздний путник торопится домой. Интересно, что победило в том солдате, долг или страх? Если идти докладывать о пропажах, то надо быть готовым объяснить, что он второй раз делал в погребе, а за потерю патронов его не похвалят. Или, может, он вовсе не заметил пропаж, убедился, что боеприпасов в подвале нет, и ушел. А вот в нем, капитане, долг был сильнее всех иных чувств. Если Лиза смогла уйти, то она сразу же покинула город, прекрасно понимая всю опасность даже малейшей задержки. Иное дело – Мария Мирославовна, она отправилась за мужем и сыном. И либо погибла, либо сейчас где-то в городе. Крушевский понимал, что сам не простит себе, если не сделает попытку помочь бедной женщине, и не сможет спокойно смотреть в глаза Лизе, которая спросит его, что с родителями и Мишей. Михаила спасать нужды нет, а вот о родителях он, Николай, должен хотя бы попытаться разузнать. Так и случилось, что после всех размышлений и сомнений Крушевский сейчас направлялся к дворницкой. К счастью, идти тут было недалеко. Спустя четверть часа спокойным шагом Николай был на месте и, подобравшись к окну спальни, пытался разглядеть через узкую щелочку, незакрытую занавеской, есть ли кто-то внутри и кто это может быть. В темноте понять было невозможно… В какой-то момент ему показалось, что в соседнем окне блеснул свет. Чудится или действительно?.. Крушевский прокрался к другому окну. Госпожа Журавлева сидела за столом, бессмысленным взглядом глядя на пламя свечи перед ней – слабое, чуть трепещущее пламя, едва заметное снаружи. Сидела без движения и просто смотрела… Николай отчего-то мгновенно понял ее состояние скорби. Кого она оплакивала, Крушевский не знал, но таиться больше не собирался, ему нужно все узнать до конца. Обойдя дом, Николай тихо постучал. Ему не ответили, но дверь поддалась – не заперто. И Крушевский этому тоже не удивился: судя по всему, Мария Мирославовна более ничего не боялась и вряд ли вообще что-то замечала. Капитан просто прошел в дом, сел на стул напротив женщины, опасаясь ее окликать и просто не зная, как себя вести. А она все смотрела и смотрела на свечу. - Мария… Мирославовна, - еле слышно произнес Крушевский. Он был уверен, что она не услышала его, и уже пытался представить, как же ему вывезти ее отсюда – ведь не оставлять же тут, даже пусть она совершенно помешалась! Но бросить он никак ее не мог… В этот момент она наконец перевела взгляд со свечи на него. *** Им пришлось долго пересказывать друг другу то, что произошло. Правда, время для рассказов случилось не сразу. Поначалу же Мария Мирославовна со слезами выспрашивала у него, где Лиза и что с ней случилось. А еще поминутно твердила: «Они погибли! Погибли!». Крушевский догадывался, что она говорит о сыне и муже, но расспрашивать подробнее не мог, как и рассказывать ей что-то, видя истерику женщины. Зато главное, что он осознал в тот момент, - Мария Мирославовна не свихнулась от горя, хотя и оплакивала их, не в силах думать более о чем-то еще. Но она соображала, где она и кто перед ней. Постепенно она смогла взять себя в руки и с ней можно было говорить, вот тогда и рассказала, что нашла сына и мужа мертвыми. Крушевскому же пришлось рассказывать, что произошло с ним и почему Лизы нет рядом, хотя они должны были бежать вместе. Но сам он несколько успокоился, услышав, что Мария Мирославовна ничего не знает про дочь – значит, ту не схватили, иначе бы всюду уже раструбили, что преступница и мятежница арестована. Николай слушал Журавлеву и пытался придумать новый план, как ему уходить и увести отсюда ее. Марии Мирославовне не предложишь запрыгнуть в вагон поезда, прятаться там среди леса или песка, а после спрыгивать по дороге. Этот план годился исключительно для него, но не для нее. - А как же вы выжили? – спросил он. - Я… Она несколько растерялась. Кажется, до сих пор она и не думала о том, отчего она вообще жива. - Увел меня оттуда… как же его… Глебушка… - Какой Глеб? - Ну как же, Николай Федорович, Глебушка, который у батюшки вашего… тоже покойного… служил. Да… батюшка ваш… счастье вот, что не дожил до подобного-то, когда сын на отца идет, а брат на сестру… Пока Мария Мирославовна придавалась скорби, Крушевский обдумывал новую информацию. Глеба он помнил, тот и вправду служил по делам у отца, сообразительный был мужичок, да и сердцем добрый. Значит, не испортился, вот помог женщине, горем убитой, хоть до дома добраться да что-то наврал большевикам. А ведь он, Николай, почти никого и не видел из прошлых людей батюшки, как они вернулись. Не до того было. Спрятались вот у родителей Лизы и старались не высовываться. Крушевский даже не рискнул появиться в отчем доме, хоть и подумывал об этом не раз. Да вот только сегодня и думал уже… - Вот что, Мария Мирославовна, - решил Николай. – Мне сейчас уйти надо будет. Но я за вами непременно скоро вернусь. - Да как же… ох, нет, Николай Федорович, да что вам я? Журавлева оживала на глазах. Еще недавно она не могла думать ни о ком, кроме мертвых, но теперь начинала волноваться за живых. - Ни к чему это, Николай! – уже совсем по-матерински добавила она. – Мне тут ничего не грозит, кого мне бояться! А ты уж, милый, беги из города! Да постарайся Лизу найти с Ванечкой! - Я все сделаю, - уверенно отозвался Крушевский. – И их найду, и вас отсюда тоже заберу. Но сейчас мне надо будет уйти… - Николай… - Не волнуйтесь за меня! Я постараюсь вернуться этой же ночью. Если не получится, то найду, где спрятаться, а увезу вас завтра. Крушевский позволил себе вольность – взял ее ладонь, чуть сжал, стараясь передать ей спокойствие и уверенность, тепло и заботу, как если бы перед ним была его собственная матушка. - Я вернусь, - повторил он. – Но вы никому не говорите, что видели меня, если вдруг будут расспрашивать. - Конечно! - Вы помните, каким именем вас назвал Глеб? Кто-то же вас останавливал там, Мария Мирославовна? Она покачала головой. - Говорил только… что я мать… героя настоящего… Журавлева вновь вся поникла. - Что ж за геройство такое? – прошептала она. – Вот ты, Николай, на войне Родину защищал нашу. А я и жена героя, который город отстоять пытался, и мать героя… который этот город кровью залил… - Мария Мирославовна! Крушевский взял ее за плечи, уверенно заглянул ей в глаза и сказал то, во что пока и сам не верил: - Мария Мирославовна, ваш сын был героем, он хотел принести людям свободу и счастье. Запомните это и храните это. Михаил был наивным мальчишкой, он ошибался… может быть, этого сейчас знать мы не можем. Но он был героем. - А… Паша… - А Паша был героем, потому что отдал жизнь, чтобы спасти жизнь других. В нашей семье так будет всегда. - В нашей? – ее губы дрожали, но слез не было – уже все выплакала. - В нашей. Николай на минуту обнял ее, вновь как родную мать. Да он и должен ее спасти как матушку… *** Путь до родного поместья Крушевский проделал быстро и без каких-либо приключений – в этот час патрулей почти не было, почтенные же граждане не совали нос на улицы города, где недавно было так неспокойно. Столько лет прошло с тех пор, как он был тут последний раз! Уже после смерти батюшки, приняв наследство… Может быть, это еще одна причина, отчего по возвращении он сюда и не шел? Во что превратился дом отца, дом, где он рос мальчишкой? Дом, который он когда-то настолько не ценил. Где здесь находится дыра в решетке-заборе, Николай помнил прекрасно, и предпочел пройти сразу к ней, не проверяя, есть ли кто-то у ворот. В доме света не было. Да это и ожидаемо. Большевики или превратили его в какое-нибудь свое учреждение, а потому ночами тут просто некому быть, кроме, возможно, сторожа, или еще не придумали, на что он может сгодиться, оставив просто на разграбление всем, кто только пожелает. Что он надеется тут найти? Крушевский понимал, что в глазах возможных грабителей ценность тут имели предметы интерьера и деньги. Сам же он пришел сюда за памятью и надеялся, что сможет забрать семейные фотокарточки и то немногое, что хранило в себе память о родителях, о его детстве, о слуге-денщике Петре… И вновь пришлось красться к дому. У второго окна в гостиную стало ясно, что бояться ему нечего – оно было выбито. Значит, и вправду тут пока никого не поселили и не назначили госпиталь или иное учреждение. Видимо, потому что усадьба находилась несколько на отшибе от города – неудобно для большевиков. Крушевский влез в гостиную. Разруха и пыль. Мебель частично унесена – брали то, что могли поставить у себя или продать. Подавив детские воспоминания, а также воспоминания о том, как он порой ссорился тут с батюшкой, как повстречался с Лизой, Николай торопливо прошелся по комнатам. Здесь ничего ценного, все унесли. Он взбежал на второй этаж. Как он и предполагал, фотоархив никто не тронул – в нем не видели никакой цены. Зато Крушевский спешно добавил этот вроде бы бесполезный груз к себе в мешок. Вряд ли он когда-нибудь сюда вернется. Но не сможет простить себе, оставив эту память людям, которые будут топтать сапогами снимки… Да и не стоит оставлять большевикам возможность отыскать его по фото. Сейф! Николаю припомнилось, что за изголовьем отцовской кровати был потайной сейф. Вряд ли воры смогли его отыскать и вскрыть. Так и есть! Крушевский без особого труда отыскал тайник и вскрыл его – паролем служил матушкин день рождения. В сейфе было не так много ценностей, да и продать их будет не просто, надо искать ювелира, а наличных денег тут не было. Но важно было то, что среди этих ценностей было маменькино ожерелье – то самое, которое он сам когда-то пытался заложить и поругался с батюшкой… Николай запихнул его себе во внутренний карман, остальное добавил в дорожный мешок, завернув в первую попавшуюся ткань, кажется, какую-то салфетку. Со всем этим Крушевский направился в обратный путь. Через два часа рассвет, надо торопиться. План по уходу менялся, нужно было вывезти Журавлеву. И здесь Николай думал о том, что надо будет с ней говорить, чтобы попросила помощи Глеба – без подходящего документа ей не сесть на поезд. Или же надо нанять ей телегу. В этом случае нужны деньги, ценности вызовут только лишние подозрения. Все же обратиться к Глебу? Николай не был уверен в том, что в глазах бывшего слуги он, мятежник, равен бедной женщине, потерявшей семью. Ее нельзя было не пожалеть, его же… велик соблазн отдать большевикам. Пока он так размышлял, добрался до дворницкой. И в последний момент остановил себя, чтобы не входить сразу туда, а сначала проверить… Мария Мирославовна по-прежнему сидела за столом, но на этот раз на нем кроме свечи появилось несколько кусков хлеба и какая-то крынка – женщина и вправду приходила в себя, уже вот достала поесть. Больше в доме никого не было. - Доброй ночи, Мария Мирославовна. - Ох, Николай, а я как раз ужин… или завтрак собрала. - Я не голоден, - Крушевский присел за стол, но к еде не прикасался. – К тому же, мне надо торопиться. Мария Мирославовна, мне будет нужна ваша помощь… чтобы вывезти вас из города. Вы сможете? - Да куда мне бежать? - Я скажу куда. Подумайте, Мария Мирославовна, вам надо уходить отсюда. Здесь нет для вас ничего хорошего. - Здесь могилы моего мужа и сына. - А там, возможно, ваши живые дочь и внук. Итак? Она вздохнула и молча кивнула, соглашаясь.