Трагедии

В каждой трагедии скрыто своё искусство. В каждом человеке — трагедия. У Стеллы в блестящей маленькой сумочке пачка тонких ментоловых и засосы под атласной кофтой. Засосы от Ская, конечно. У них что-то вроде квинтэссенции гармонии и любви. Ни гармонии, ни любви там нет, но Стелла верит в эту иллюзию примерно так же, как верила в иллюзии матери. Мама её — королева Луна, следи за языком — почти ласково касается её щеки и улыбается так, что лишь губы растягиваются в ухмылке, а глаза остаются стеклянными. Стелле кажется, что в этом её проблема. Проблем больше, на самом деле. Блум не появляется внезапно. Блум не становится центром её вселенной, значимым человеком или хотя бы подругой. Возможно, где-то в параллельной вселенной они были бы кем-то вроде сестёр, но в этой Стелла по-хозяйски закидывает руку на плечо Ская и смотрит в упор. Всё становится очевидным. И Стелла не рассыпается на молекулы, когда принцу интересно больше узнать что-то новое про девочку с Земли, с солнечного (ирония) штата Калифорния. И Стелла не плачет по ночам из-за того, что перепутала реальность с иллюзией. Снова. А Блум для Ская не любовь. Простая симпатия, блики в рыжем водопаде волос, ямочки на щеках и взгляд пронизывающий. Блум для него — вызов и ощущение полёта. Стелла — комфорт, который перестал быть таковым. — Ты меня хоть когда-то любил? — спрашивает принцесса. Да, конечно. Это ложь. — Засыпай, Стелла. И пускай тебе приснится весь мир без меня. И в этом нет трагедии. Нет искусства. Просто когда Скай уходит, Стелле кажется, что часть её уходит вместе с ним. А это боль. И когда Блум ярко улыбается в ответ, и когда Блум ловит заинтересованный взгляд принца, Стелле не становится хуже, нет. Стелла думает, что страдает здесь лишь она.