Чертоги

      Изуку неуютно здесь, но выхода не наблюдается.       Ему негу сладкую в грудь вкачивают, чтобы окрасившаяся чернилами кровь по всему телу разлилась, всё естество в бесформенную оболочку превратила, пустую и, собственно, не особо-то нужную. Кому понадобится безжизненный обрывок материи без рук и ног, болтающийся в космосе? Изуку тревожно хлюпает носом, сглатывает судорожно, сжимает в пальцах простыни, накрахмаленные, ощутимо воняющие лекарствами и спиртом — вернее, пытается, руки не слушаются, разъезжаются в стороны, мараются в вязкой субстанции, похожей на глину. Тревожно здесь.       Тревожно до такой степени, что спустя минут десять (или сотню дней, или целую вечность) Изуку устаёт пытаться. В бесконечно белом пространстве склоняют головки цветы солнечные, пахнет скошенной травой, откуда-то слышится детский смех вразнобой и громкий всплеск: смутно возникает на задворках сознания эпизод поваленной сосны, острых камней и протянутой вперёд ладошки. Спокойствие в самом первом его значении — непозволительная роскошь для Изуку, ему чуждо, как паразит, въедается оно, присасывается к лопаткам, высасывает адреналин, а тот Изуку нужен как тепло зимой, как улыбки после спасения. Чтобы чуть погодя отстраняться и куда более низким, чем обычно, (безусловно, красивым оттого) голосом обещать-уверять в своей невиновности.       Изуку правда невинен, весь, от тугих кудрей на макушке до кончиков ногтей на ногах, ему то Пространство, сосущее глазные яблоки, вторит, подпитывая истинами промозглыми; Изуку присаживается на песок, пропускает его сквозь пальцы, как время, и почему-то улыбается. По крайней мере, ему так кажется.       Да, определённо что-то похожее на улыбку.       Чем больше он находится здесь, тем меньше волнения остаётся в сердце, тем больше равнодушия проглатывается и булькает в желудке кислотой. Изуку забывает, забывает абсолютно всё на перекрёстке горизонтов: долг и обязанности, мечты и надежды, свою семью, друзей, учителей, Каччана…       — Каччан?       Эхо передразнивает-насмехается-глумится, отдаётся чесоткой где-то в затылке. Неуютно.       А кто это — «Каччан»? Изуку силится вспомнить, но ветер только шелестит кронами яблонь: почему-то Изуку не хочется совсем напрягаться. Внутри кто-то маленький твердит, что так неправильно, нужно подняться и идти дальше, невзирая на отсутствие конечностей, и Изуку солидарен с ним, полностью, целиком, но как же веки поднять тяжело.       Тяжелотяжелотяжело — эхо звенит уже в висках, пытаясь впихнуть в маленькую непокрытую голову все свои масштабы, Изуку порывается дотронуться, но ему становится больно невыносимо от одного-единого движения, и тогда он растворяется на траве, песке и разочарованиях, не считает даже секунды замёрзшие, ему ставший айсбергом голос мешает — кто ещё так же нем?       Надо, надо что-то сделать.       Но что?       Изуку не помнит.       — Кач-чан, — произносит по складам, мнёт губы, прикусывает сильно-сильно и с удивлением обнаруживает, что крови нет, не течёт по подбородку запоздало, как это бывало (Изуку догадывается, надеется) раньше.       «А кто такой Изуку?»       Охватывает паника.       Охватывает, обнимает со всех сторон шершавыми ледяными ладонями, но тут же рассеивается теплом и ноющей, противной до потемнения в глазах беспомощностью, окрашенной в соблазн. Изуку так безнадёжно здесь, так тепло и привольно, что даже человечек внутри не сразу, лишь запоздало даёт о себе знать: ползёт к самому горлу, карабкается по голосовым связкам, как по проводам, подбирается к языку, зубам, вызывая резко приступ тошноты, а потом.       Изуку рвёт так сильно, что человечек чудом выживает и, весь в слюне, кислоте желудочной и чернилах, ползёт обратно по ободранной коленке.       — Проснись, проснись! — твердит он тоненько-тоненько, но Изуку на удивление легко понимает каждое слово. — Открой глаза, Изуку!       Человечек забирается на протянутую ладонь, взъерошивает свои волосы пшенично-светлые, а после остервенело, с отчаянием кусает Изуку палец. Изуку совсем не больно, он даже не вздрагивает: верно, и ощущение опасности ему отключили, и способность рационально мыслить.       В этих бескрайних чертогах всё кажется чересчур маленьким и незначительным.       — Давай же, очнись ради меня, ну! — беспомощно канючит человечек на ладони, трясётся от плача, весь в царапинах и шрамах — два особенно ярких светятся галактиками, один на животе, другой на плече.       — Как же я проснусь, Каччан? — спрашивает Изуку, и его голос звучит подобно колоколам, громко и торжественно, как у божества. — Что мне нужно сделать?       Человечек не отвечает, только начинает рыдать с новой силой, падая на колени, крича на весь лес, и Изуку становится очень его жаль. Он прикрывает глаза, тянет руки грязные (из-за песка и сожалений) к человечку, внезапно оказавшись с ним одного роста, и весь превращается в кричащую нежность, обрушиваясь на дрожащие чужие плечи.       Каччан плачет целую вечность, пока Изуку прижимает его к себе усерднее, чувствуя пробуждение. Всё вокруг затапливает свет.       — Всё уже хорошо, я здесь. Я возвращаюсь.       Сбоку слышится пищание прибора.