Школа

С утра бьюсь над произношением, ни словом не обмолвившись о вчерашнем задании. Парни не знают, смотрел ли я запись, и заметно нервничают — с каждой минутой всё больше. Я томлю их на медленном огне, наблюдая, как лёгкое беспокойство перерастает в тревогу; заставляю желать наказание как избавление от затянувшейся неизвестности. Простейший психологический трюк, но действует безотказно, даже на таких пофигистов, как Стрельцов. Готов спорить, что вчера он был плохим мальчиком, и не потому, что свалился с пеньков. Ему редко удаётся вставить Илье, а тут такой соблазн — раскрытый, растянутый, беспомощный — бери и трахай. Чёрт возьми, запись обещает быть горячей. Распалённый минетом красавчик Стрельцов, и злой-презлой Сташевский, сожравший губы, чтобы не показать, как ему хорошо. Пожалуй, устрою совместный просмотр, но после обеда. — Стрельцов, следи за интонациями. А ты, Илья, за громкостью. И оба, поменьше экспрессии, вы не на сцене. Собеседник вас прекрасно услышит, даже если вы не будете форсировать звук. В четыре жду вас. В моих словах они слышат обещание и, не сдержавшись, переглядываются.

***

Я прихожу заранее, чтобы спокойно выпить аперитив. И замечаю обоих Маккензи, только когда они подходят к столику. Нет, я не настолько рассеян, но сознание ловит меня в силки ложных ожиданий. Я невольно ищу взглядом твинка, субтильного, глазастенького симпатяжку. И никак не ожидаю увидеть высокого, атлетически сложенного парня на полголовы меня выше. Вместо паучка Паркера мне подсовывают молодую версию Роджерса — если представить Капитана Америку короткостриженным брюнетом. Только вот взгляд, который он бросает на меня, застенчивый, и улыбка осторожно-смущённая, не как у янки. Когда Маккензи старший — чёрт, я так и не узнал его имя — выдвигается из-за плеча Николаса, я делаю рукой приглашающий жест, мстительно оставаясь сидеть. — Добрый день. Сегодня небольшой ветер, можем пересесть внутрь. Для нас оставили столик. Я обращаюсь к обоим, но смотрю на Ника, добиваясь ответной улыбки, кивка, движения навстречу. Реакция смазанная, парень застывает, словно пропуская вперёд опекуна. Это может быть как признаком послушания, так и скрытности характера, но в любом случае свидетельствует о сдержанности — черте, которую я ценю весьма высоко, и которая, как правило, отсутствует у наших шлюшек. Вульгарность — главное, с чем мне приходится бороться. Хитрые, скрытные, себе на уме, но способностью держать себя в руках наши хастлеры похвастать не могут. Открытые эмоции уместны только в определённые моменты — и я не против увидеть Ника Маккензи голым и громко стонущим на кресте. Поймав себя на этой внезапной мысли, сосредотачиваю всё внимание на дядюшке. Интересно, как он меня собирается представить своему протеже. Маккензи не спешит с представлениями и разговорами. Стоит ему сесть, как рядом из воздуха материализуется официант. Профессиональное умение этой братии чуять деньги меня неизменно восхищает — одеты Маккензи вполне обычно, на старшем летний светло-серый костюм, на младшем джинсы, белая рубашка с короткими рукавами и накинутый на плечи лёгкий джемпер, узлом завязанный на широкой груди. Из нашей компании я, пожалуй, выгляжу наиболее консервативно. — Что посоветуете, Баррет? Маккензи вертит в пальцах картонку меню, игнорируя официанта. — Попробуйте рыбный суп. Хит заведения. — Ник? Что скажешь? — Да, отлично. — И пиво — такое же, как у этого господина. Это уже официанту. Ну что ж, мои рекомендации не проигнорированы, в дипломатии это считается жестом доброй воли и стремлением к сотрудничеству. Маккензи, наконец, переходит к делу. — Баррет, познакомьтесь с Николасом. Молодому человеку скоро предстоит войти в довольно закрытой слой общества. И, чтобы соответствовать … гм… стандартам этого круга, ему требуется помощь. Ваше происхождение и образование послужат тому хорошим залогом. Вот, значит, каков заход. Ну-ну. Я протягиваю руку, встречаю пожатие Ника. — Зовите меня Дон. Буду рад оказаться полезным. — Спасибо, а я — Ник. Дядя говорит, вы отличный специалист. Фонетика, всё такое. И работали в МИДе, верно? При слове «дядя» в лице Маккензи ничего не меняется. Выдержка крупного дельца, что и говорить. Жду, когда туман развеется, и появятся бакены, очерчивающие воды моего плавания. — Верно, Никки. И хотя мистер Баррет предпочёл педагогическую стезю дипломатической, его опыт будет очень кстати, раз ты планируешь изучать международное право. Но сейчас речь идёт не о репетиторстве и дисциплинах, а об умении себя подать. И реплика мне: — Так получилось, что до сегодняшнего дня Ник вёл довольно замкнутый образ жизни. — Да, я помню. Домашнее обучение. — Ник ходил в не очень хорошую школу, пришлось восполнять упущенное. У него были самые лучшие учителя, уверяю вас. — Ни секунды в этом не сомневаюсь. Ник утыкается в тарелку, я вижу, как неловко он орудует ложкой — пальцы слишком напряжены. — Как вам суп, Ник? Мне нравится, что он такой густой. Обычно я обхожусь им одним. Но вам, наверное, только супа будет мало, вы же еще растёте. Слегка подтруниваю, словно добрый знакомый. Душка учитель — немного зануда, но в целом ничего. Мальчик ведётся, и даже хмыкает в ответ. Маккензи цепляет нас взглядом, и я вновь поражаюсь непрозрачности его глаз. — Баррет, Николас пробудет на побережье до конца лета. Мы сняли виллу за мысом. Расписание занятий оставляю на ваше усмотрение. — Отлично. Думаю, что сидеть в помещении летом грех. Совершенствовать навыки общения можно и на воздухе, верно, Ник? — Конечно, мистер Баррет. — Дон. — Дон. Парень с облегчением вздыхает, впервые по-настоящему открыто смотрит мне в лицо. Он обещает быть красивым — года через три-четыре. Пока черты не оформились, детская округлость не сошла со щёк, очертания губ не приобрели чёткий контур. Он выглядит сильно моложе ребят, которые попадают к нам в Школу — словно опыт обтёсывает не только душу, но и черты. Даже «крошкам», которых я не особо жалую, и которых пасёт Йорг, при всей их инфантильности присуща законченность формы. — Занимаетесь каким-нибудь спортом? Плавание, бег, верховая езда? Полей для гольфа здесь нет. — Да, всем понемногу. Но пока вода рядом, хочется поплавать. Я не против увидеть малыша в плавках, думаю, что природа одарила его равномерно щедро. Игорь и Илья тоже не мелкие, но тут у нас действительно выдающийся экземпляр — один разворот плеч чего стоит. О тонкой талии и узких бёдрах, и о том, что между ними. Я стараюсь не думать, ни к чему это. Разговор продолжается в том же духе — обсуждаем пляжный отдых, природу, погоду, туристов. Чувствую облегчение от того, что Маккензи правильно оценил ситуацию и решил не отправлять своего подопечного в Школу, оставив этот вариант как крайнюю меру. Прощаясь, Маккензи не задерживается; полагаю, что скоро меня ожидает телефонный разговор. Время до четырёх еще есть, я пытаюсь настроиться на сессию, но предвкушение совместного кинопросмотра уже не будоражит. Возвратившись в коттедж, я варю себе крепкий кофе и продумываю дальнейшие ходы. Мне не нравится собственная реакция на Ника, очень не нравится. Я не могу позволить себе эмоции, угрожающие взбаламутить трясину и вытащить то, что надёжно похоронено и уже истлело. Принимаю решение — рискованное, но по-своему красивое. Время смешать элементы и посмотреть на результат.

***

— Илья, свободен. Это первый раз, когда и освобождаю воспитанника от занятий, так что реакция — растерянность и недоверие — понятна. Сташевский подозревает в моих словах подвох, и мне приходится повторить. — Ты не понял? Выйди и прикрой дверь. Илья одевается, разворачивается и уходит, по дороге зацепив плечом Стрельцова. Наверное, стоит расценить этот жест, как выражение поддержки. Значит, отомстил за вчерашнее, статус крутого парня восстановлен. Жду, когда мы останемся вдвоем с Игорем, беру его за руку и веду к банкетке, стоящей в углу. Обычно я использую её для порки, но сейчас не спешу перегнуть парня через сиденье. — Как думаешь, если бы Школа выдавала аттестат своим выпускникам, какая оценка у тебя была бы по соблазнению? — Нуууу… девять из десяти. — Ты самонадеян. — Это реалистичный взгляд на вещи. Стрельцов улыбается, демонстрируя ямочки на щеках. На эти ямочки он поймал в Москве директора автомобильного концерна, приехавшего заключать важную сделку. Тот вывез его в Германию, устроив учебную визу. А затем и рабочую, пытаясь удержать улыбчивую бестию местом секретаря. Напрасно. Стрельцов, в отличие от Сташевского, шлюха прирождённая, обожает секс и все блага, которые можно получить, совмещая полезное с приятным. Но далеко не дурак, понимает, что Школа даёт гарантию востребованности при отсутствии обязательств, неизбежных в отношениях. Быть привязанным к папику Илья категорически не желает, предпочитая клиентов любовникам. Разговоры о будущем пресекает, глумливо улыбаясь и уверяя, что к пенсии кое-что отложит. И я в этом ничуть не сомневаюсь — редкого обаяния сучка. Что в данном случае и требуется. — Давай проверим, насколько реалистичный. Заставь меня кончить. — Это не соблазнение. — Соблазни хотя бы мой член. Считай, что сдаёшь экзамен. Кажется, Игорь не прочь сыграть в эту игру. Я откидываюсь назад, опираюсь спиной на стену, вытягиваю ноги вперёд. Стрельцов соскальзывает на пол, и, подняв голову, ловит мой взгляд. Улыбается теперь не только ямочками, но и глазами, в голубом омуте которых уже пляшут черти. Легко проводит руками от бедер к коленям, просовывает между ними ладони, сложенные лодочкой, и разводит ноги в стороны. Жест невинно-порочный, нарочито неискушённый. Так раздвигают ветки в лесу, воду в реке, так актёр раздвигает занавес в день своей премьеры. Ловкие, идеальной формы пальцы скользят, оглаживая колени и икры, спускаются к ботинкам, играючи распутывают шнурки. Хитрец решил не ограничиваться расстёгнутой ширинкой, молодец, накидываю ему балл. Стащив обувь и носки, слегка сжимает ступни, пробегает по пальцам, как по клавишам. Тянет брючины, заставляя меня приподняться. Внезапным движением Игорь сдвигает меня к себе, заставляя проехаться по стенке вниз до самых лопаток. Подхватывает мои ноги за лодыжки и ставит себе на плечи, открывая доступ ко всем интересным местам. Пока упакованным в чёрные боксеры. Он прижимается ртом к моей дырке и дышит через ткань, пропитывая её влажным дыханием, отчего у меня поджимаются яйца и начинает тянуть в животе. Шестёрку сучка себе уже точно заработала. А может и семёрку. Игорь трётся носом, подбородком, надавливает, прикусывает, втягивает в рот, сжимает, ласкает языком. Игорь — чистая, сладкая отрава, но у меня есть противоядие. Я закрываю глаза и вызываю воспоминания. Тошнотворное ощущение липнущей к пальцам клеёнки на столе в доме тётки. Коричневый налёт на стенках чашек, наросший после того, как она уволила кухарку. Шкафы и полки, забитые мусором, с погребённым под его слоем антиквариатом. Ужасный запах несвежего белья… Разгоравшееся с годами безумие, превратившее бережливость в патологическая скупость и силлогоманию; безумие, которое меня заставляли терпеть, потому что тётка была богата. Некогда состоятельное семейство Барретов успешно проматывало своё состояние, и лишь тетушка Оливия заставляла деньги работать. Она была умна, до того, как ум ей отказал. И, говорят, красива — но я этого не помню. Я помню Оливию уже вдовой банкира, приумножившей состояние втрое, старой и мерзкой. Её младший брат, и по несчастливому стечению обстоятельств мой отец, отправлял меня к ней с визитами в надежде, что сумасшедшая бездетная сестрица что-то мне завещает. Отца я ненавидел больше, чем тётку; хуже того — я презирал его до дрожи. И когда Оливия умерла, отписав всё имущество ни разу не навестившему её пасынку мужа, моей радости не было предела. Тётка избавила меня от себя, попутно доведя отца до сердечного приступа. К сожалению, вовремя купированного. — Блядь, мистер Баррет, вы умерли? Или это ранняя импотенция? — Опять грязные словечки? — Да ну вас, я аж испугался. — Всё в порядке, сладкий. Это называется «самоконтроль».Ещё немного потренируешься и сможешь так же. — Ну уж нет, спасибо. Движением плеч скидывает мои ноги и поправляет собственный стояк. Чувствительный мальчик, заводится по-настоящему, и за эту неподдельность желания клиенты многое готовы отдать. Разворачиваю, бросаю его на скамью. Убираю тётку из памяти, спускаю боксеры и несколькими движениями довожу себя до готовности. Размахиваюсь, бью открытой ладонью по удобно подставленной заднице, потом еще и еще. Игорь вскрикивает, потом протяжно, призывно стонет. Я отпускаю себя и обильно кончаю ему на спину. Тяну за волосы, заставляя выгнуться назад, другой рукой стискиваю и мну сосок. — АААА сука, ебать! Он кричит по-русски, забывая, что это мой иностранный. Матерится, спуская и пачкая банкетку, но я на него не сержусь. Он — идеальный совратитель. И будь Ник Маккензи трижды натурал, против Стрельцова ему не устоять.