Дневники Затишья

      На третий день я уже смог самостоятельно сменить бинты и даже вышел на улицу. Активно гонять чакру по организму было сродни лечебным дзюцу, но, так как я был не очень силён в них, да ещё и без внешнего преобразования, лечение шло медленно. Но шло. Я мог двигаться свободно, хоть раны периодически и кровили.       Как ни запахивался в хаори, повязки всё равно проступали, как бы я их ни прикрывал. Надеть глухую кофту пока было сложно, но выходить на улицу в чём-то нужно было.       Оставалось отбросить все свои надуманные опасения и поднимать, как обычно, глаза на людей. Игнорировать своё смятение я научился давно: смотреть прямо в лица тем, кого наказывал, чьих соклановцев убивал, перед кем смущался или кого ненавидел. Но я не думал, что ещё когда-нибудь мне придётся снова стесняться себя.       Мадара сказал, что клан Учиха принял мою жертву…       Я долго думал над этой его фразой: выходит, можно было не волноваться о том, что показательная порка снова сделает меня ненадёжным и подозрительным в глазах наших новых жителей? Хотелось бы думать… Я бы к такому сомнительному шиноби без опаски не подошёл: раз наказали — значит, косячит; если косячит — значит, не может сделать нормально. Если не делает нормально — на то есть причина. И обычно не из приятных…       В общем, моя логика была прямой, и я сомневался, что у клана Учиха будет как-то по-другому. Всё же мышление шиноби — это не дворцовые интриги.       Каково же было моё удивление, когда я, проходя под вечер по улицам мимо кварталов нашего дружественного, почти родного клана, увидел, как ко мне подступили несколько женщин; среди них я узнал нянечку, которая передавала мне Кагами.       — Господин Тобирама, хвала Ками! Ой… у нашего главы такая тяжёлая рука… мы так переживали. Рады, что вы в порядке! — женщина рядом аж всхлипнула, сунула мне в руки свёрток. Это была коробка с едой. — Сока, дочь старейшины, и её дитя тоже благодарны вам; они всё ещё отдыхают, но когда поправятся, тоже хотят отблагодарить вас.       — Поправляйтесь и вы. И кушайте!       Я не знал, что сказать. Мне было очень неловко от того, что женщины меня обступили, касались, причитали что-то. Стискивал в руках коробку с бенто, мялся.       Это было неправильно…       — Не стоит, всё нормально, — улыбнулся им. — Пусть отдыхают.       — Тобирама-сама, нам жаль, что вам пришлось ослушаться вашей главы, — и женщины поклонились в пояс.       «Клан Учиха примет тебя».       Ёбаный Мадара…       Я поклонился в ответ.       — Мы теперь одна семья. Можете рассчитывать на меня.       И ведь я не лицемерил.       Каждая из женщин — как к статуе феодала — прикоснулась ко мне напоследок, и только потом меня отпустили дальше. Подумал, что это была разовая акция. Но и это было не всё.       Пройдя вдоль всего квартала, я стал обладателем ещё одной коробки с едой, свёртка с онигири, бутылочки саке и горсти сушёных сладостей — их мне, стесняясь и смущаясь, с горкой насыпала пятилетняя девчушка.       Я был настолько удивлён, что почти расстроен.       Расстроен тем, как я сам о себе думал.       Уничижительно.       И, скорее всего, я не перестану так думать, потому что сотни убитых сыновей, мужей, дочерей во время нашей войны не искупят две спасённые жизни и двадцать ударов плетью. Никто не знал, чем ещё я доплатил, но и в этом случае обмен всё равно был неравноценным. Я по-прежнему убийца. Стану ли я лучше теперь? Можно ли мне простить себя?       И эта еда в благодарность… её было много. И наверняка будет ещё больше. Надо бы поделиться, чтобы не пропала.       Я подумал, что было бы неплохо отдать половину Изуне. Теперь, когда у Кагами появилась мать, ему, наверное, стало чуть легче, хотя я бы был не против видеть его с ребёнком на руках.       Но было одно «но».       С того самого дня, когда меня пороли, я его больше не видел. В покоях Хаширамы на нём лица не было. Я не услышал от него ни слова и не знал, видел ли он, как меня били, хоть и видел его ленту для волос. Мадара отказался отвечать, что с ним будет. И сейчас медленно в животе скручивалась спираль тревоги. Я уселся на порожках дома, отложил коробки в сторону и сосредоточился на технике сканирования. Хотел быстро найти его самым доступным методом.       И как только я активировал технику, меня буквально раскатало мощным откликом. Такого раньше не было. Я увидел очаги чакры всех людей в деревне, все живые организмы, начиная от собак и кошек и заканчивая скотом, все работающие и скрытые печати. Я мог отличить по ауре чакры её природу и принадлежность человеку.       Я почти поперхнулся на вдохе от такой лавины сигналов. Прервался, чтобы откашляться.       Бабка…       Неужели это — то, что отдала мне Канне? То, чему она якобы не смогла меня научить в своё время? Только что во мне проявилась мощь, сродни силе Хаширамы. Какой-то запредельно новый уровень контроля.       Нехило старушка наградила меня напоследок. Утешительный леденец взамен того, что я не смогу оставить потомство?       Я оскалился кривой улыбкой.       Охуенный леденец!       Если моё будущее потомство вызывало у меня вопросы своей гипотетичностью в принципе, то возросший здесь и сейчас потенциал контроля над чакрой радовал меня неимоверно.       Вздохнув чуть спокойнее, я снова активировал технику. Мне даже не пришлось закрывать глаза и сосредотачиваться, чтобы визуализировать результаты поиска. Я видел их отчётливо, не теряя контакта с окружающей действительностью.       Люди.       Шиноби…       Их чакра.       Я видел всё как ходячие очаги разной силы и оттенка. Смог, не напрягаясь, сказать, что сейчас в деревне около трёх тысяч человек, три сотни крупного скота, действуют пятьсот двенадцать печатей защитной техники, которые я сам установил по периметру деревни, ещё около пятидесяти — спящие, по большому периметру.       Восхитительно!       По оттенку и размеру ауры я даже мог понять, что это был за человек.       Без задней мысли захотел рассмотреть, как выглядела аура брата. Его мощь могла сбить с ног, даже когда он не пользовался чакрой. Проводил эксперимент на том, кто был ближе всего.       В соседнем здании быстро нашёл его яркую, зелёную, как весенняя трава, ауру — и тут же пожалел. Судя по всему, Хаширама был занят тем, что «наказывал» Мадару. Второй сгусток энергии, ледяного оттенка, был там же.       — Фублять! — выругался я вслух, сбросив технику, чтобы поскорее избавиться от картинки того, как двигались очаги чакры, в каких позах и с какой скоростью.       Сам виноват.       Хотя я был куда больше доволен тем, каким мощным стал мой контроль, нежели расстроен увиденным.       Плевать.       Тем более я собирался отыскать Изуну, а не подглядывать за братом и его капризной принцессой.       Сосредоточившись на образе ауры Изуны, я принялся ощупывать всё вокруг, сравнивая с той знакомой чакрой из моей памяти.       Не найдя в первую минуту, я удивился. Расстроился — и взволновался секундой позже. В деревне мелкого Учиха не было.       Не было.       Его нет.       — Где он? — шёпотом вырвалось у меня. — Где?! ГДЕ ОН?!       Я снова активировал технику и теперь направил взгляд до горизонта, охватывая не только нашу деревню, но и все места, до которых дотягивался, и почти до старой деревни Учиха, — чтобы понять, что и там его нет.       Холод на спине и шее, спёртое дыхание. Последняя фраза патлатого — о том, что наказание Изуны не моя забота… Нет. Нет. Нет!       Мадара!       Что ты сделал с моим Учиха?!

      Я топтался у двери покоев брата, намереваясь ворваться и выяснить, куда дели МОЁ.       Но уже некоторое время просто стоял.       Импульсивность и гнев делали из меня не мудрого шиноби, а какого-то дворового босяка, у которого по правилам игры забрали любимый деревянный меч.       Оказалось, я так сросся с мыслью, что Изуна теперь мой; поверил и принял это — так же, как Хаширама считал своим Мадару, — что напрочь не видел отличий.       Изуна не мой.       У него был свой глава и свой старший брат. Был тот, против чьего слова идти было невозможно. И мне стоило брать это в расчёт с самого начала.       Стоило увидеть это раньше: вся наша близость была с позволения Мадары. Так же как и мои первые шаги — просьба Хаширамы пойти навстречу.       А сейчас что? А сейчас я хотел оттаскать его за патлы, вытаскивая из-под собственного брата, чтобы спросить: какого хера он распоряжается своим шиноби, как считает нужным?       Вот это ты идиот, Тобирама.       Я уже долгое время стоял перед сёдзи комнаты с протянутой рукой, чтобы открыть дверь. Прокручивал в голове все прошлые ситуации, решения, конфликты. Был погружён в запоздавшие размышления.       Нужно успокоиться…       Створка двери внезапно отъехала сама. Я даже не вздрогнул — и напротив увидел всея Учиха. Мадара, в коротком до неприличия кимоно на голое тело, пилил меня взглядом.       — Ну? И чего тупишь? Забыл, зачем пришёл?       Я был слегка обескуражен. Всем сразу: и непристойным видом патлатого, и запахом секса, исходящим от него, и тем, как спокойно он спрашивал — словно ждал.       Неужели они заметили, что я так нагло их сканировал? Ну и, конечно, я весьма очевидно тормозил: так долго стоял, что они успели закончить, обсудить и даже одеться.       Вмиг мне перехотелось задавать какие-либо вопросы. Собирался было развернуться и уйти, но тело не слушалось.       — Неважно, — спокойно выдохнул я, с трудом отрывая взгляд от безволосой, слабо прикрытой широкой груди Учиха. В конце концов я обрёл достаточную мощь, чтобы не дожидаться чьего-то ответа.       — Вы посмотрите на него, какой нежный. Чего хотел-то?       — Тоби? — из-за спины патлатого явился брат, уже, слава богам, одетый. В руках держал поднос с чайными принадлежностями. — Что-то стряслось? Давайте в соседнюю комнату пройдём, а то тут… душновато…       Высоченная махина в светло-оливковом кимоно, что-то напевая, как ни в чём не бывало, прошла между нами.       Мадара следом начал теснить меня, чтобы я сдвинулся с места. Я и правда слегка завис, шокированный всем сразу. Но в первую очередь — своей неуравновешенностью, тупостью и наглостью.       — Так и в чём вопрос, раз ты не поленился ночью прийти к порогу спальни двух занятых людей?       — Думаю, я знаю, почему не постучал, — Хаширама разливал чай по пиалам.       — Потому что ты был во мне? — без тени смущения спросил патлатый.       Да ёп твою налево!       Меня как холодной водой окатило — и я наконец вышел из своего транса.       — И ты меня мерзким зовёшь ещё? — обычные эмоции вмиг захлестнули.       — Тоби, ты уже и сам понял, что Изуна не принадлежит сам себе и, так же как и ты, имеет обязательства перед своим главой, — Хаширама не замечал нашей перепалки; умел вставить слово вовремя, говорить и сочувственно, и твёрдо одновременно.       — Да, — кивнул я. — Я хочу знать, что за наказание ему назначили.       Мадара усмехнулся и, нарочно растягивая молчание, прихлёбывал чай:       — Тебе не понравится.       — Мне твои муди неприкрытые не нравятся, — огрызнулся я.       — А зачем ты туда смотришь?       Брат молча кинул на колени своему сокровищу чайное полотенце.       — Изуна отправлен в клан Нара для налаживания дипломатических связей, — выдал он коротко.       Я тут же насторожился, и противная спираль внутри сжалась ещё сильнее.       — Если проще: это подготовка к клановому браку. Акимичи — сильный клан. И если у тебя не хватило мозгов ублажить один раз девчонку из Нара, то это сделает отото в порядке приказа — с более выгодным по силе кланом, — выдал патлатый.       Хорошо, что я сидел, — иначе бы ноги подогнулись.       Голова вмиг закружилась.       Услышанное превосходило всё мои худшие ожидания.       — И если он облажается, то следом его ждёт миссия под прикрытием в другом клане. А затем — следующая миссия.       — Ты не можешь так поступить со своим братом… — прошептал я шокировано.       Комната стала медленно и неотвратимо вращаться, словно бочка.       Зачем?       За что?!       — Тобирама? Тоби, — брат коснулся моей руки, заставив мир остановиться и перестать кружиться. По груди растекалась боль от лопнувшей от напряжения пружины, что скручивалась там всё это время — с момента сканирования деревни. — Брат, посмотри на меня…       Я нехотя перевёл взгляд на Хашираму, и тот сгреб меня в объятия. Держал мою «бочку реальности», чтобы она не проворачивалась. Вот только это мало помогало.       — Ещё… — выдавил я сипло. — Я согласен ещё на двадцать ударов… Только верните его. Не изгоняйте.       В голове было больно. В груди было больно.       Хаширама не выпускал, держал крепко.       — Я… я готов…       — Изуна налажал сильнее, чем ты, — непреклонный голос Мадары в который раз зачитывал приговор. — Ты-то добрый баран: тебя попросили — ты сделал. А отото осознанно склонил тебя к нарушению слова, данного твоему брату и главе. Двадцать ударов — мелочи, если переводить в его эквивалент, — пояснял Учиха. — Ты должен был уже понять, что Изу гораздо более жестокий и непреклонный… и не может, и не станет принимать многие вещи как есть. Очень надеюсь, что ты осознал: тебя использовали.       — Плевать.       — Типичный Сенджу… В изгнание я не мог его отправить, но и урок преподать надо. Пока что наказание такое, что в эту деревню он больше не вернётся. И тебе с этим лучше смириться.       — Но он жив, Тоби, — брат выпустил из объятий, удержал меня перед собой.       — Вы… ВЫ! Ничего не понимаете, — оскалился я. — Вы лично гоните его в могилу! Это проклятие ненависти, что сжирает его при любом удобном случае, поглотит его! Его добьёт банальная тоска!       — По тебе? — усмехнулся Учиха.       — Нет, блять, по тебе! — огрызнулся я, отмахнувшись от рук брата. — Он сам себя добьёт своей ненавистью, идиоты…       Я поднялся, не попробовав чая, и пошёл к выходу. По спине лезвием резанула боль — один шов разошёлся. Да и посрать.       — Не смей идти искать его. Это приказ, — твёрдо выдал Хаширама. — Может, мы и идиоты, но не думаешь ли ты, что те, кто с детства ковырялись с этим проклятием, настолько тупы? М?       Я молчал.       Ощущал себя курицей, которой состригли крылья, чтобы на забор не забиралась. Снова приказ.       Снова слово главы.       Узкий коридор, из которого не сбежать.       Ошейник и поводок.       Я не мог сдержать обиду, и лицо перекосило. И возразить я не смел.       — Отдыхай. У тебя впереди важное задание, — чуть мягче добавил брат.       Стоя почти у порога, я всем телом чувствовал, как в груди догорает и превращается в уголь мой огонь. Мои чувства, любовь, желания, мечты превращались в пепел. И если сравнить с тем, что отнял Шинигами, то сейчас моя потеря была больнее, осязаемее — и оттого ценнее.       — Как прикажешь, — кинул я и, сложив печать, в мгновение перенёсся в свой дом.       Тут же свалился на колени, уткнувшись в пол; по лицу текли слёзы, само лицо болело от гневного оскала. Я уже не мог выносить такое с прежним спокойствием. Моей выдержки не хватало!       Моё сердце было вырвано из груди.