• ATEM •

34

понедельник, 22 октября

            Поставив на пол лестничной клетки небольшую сумку с инструментами, Штэфан наклонился к замку, провёл пальцем по скважине и, нащупав чуть торчащий металлический край ключа, сперва просто поддел его ногтем — обломок с лёгкостью вывалился ему прямо в ладонь.             — И всё? — прозвучало удивлённо. — Вот это и была твоя «катастрофа»?             — Клянусь, вчера он вообще не двигался! — виновато отозвалась Дэниэль.             Штэфан бросил на неё быстрый взгляд, в котором читались усталость и замешательство.             — Зайдёшь на чай… или кофе? — нерешительно предложила она.             — Это искренние намерения или банальная вежливость? — в весьма резкой форме спросил он.             Растерявшись от столь неожиданной грубости, Дэниэль застыла на месте, ловя губами воздух в поисках подходящих слов. Вопреки законам физики, молния ударила только после грозового раската его вопроса, пронзая оцепеневшее сердце. Неловкую паузу нарушил телефонный звонок. Звонил Ксавьер, звонил узнать, где находится приятель.             — Бегаю… Дождь на улице, а я в зале… В одиннадцать… Хорошо, — последовала череда лаконичных ответов. — Спасибо, но мне пора, — повесив трубку, обратился Штэфан уже к Дэниэль. — Позвоню вечером узнать о твоём самочувствии, — и, взяв сумку, побежал по ступенькам вниз.             Последняя фраза повисла в спёртом воздухе лестничной клетки едкой копотью.             «Плевать. Плевать, кому и что он говорит». Захлопнув за собой дверь в надежде, что с громким хлопком лопнут вернувшиеся страхи, Дэниэль снова просчиталась. Свет в прихожей, так и оставшийся включённым до утра, осветил картины памяти прошлого вечера. Очевидно, они ещё не скоро рассеются туманом воспоминаний. Куда ни глянь — сплошные отголоски: на теле куртка Штэфана, в руке пакетик с лекарствами, который он вручил ей со словами: «Тебе повезло, для горла у меня целый арсенал пилюль». Ещё и зеркало, словно выждав подходящего момента, предательски подчеркнуло все уродства больного тела: раздувшиеся лимфоузлы, круги под глазами.             — Идиотка.              Больше не сдерживая слёз, Дэниэль опустилась на колени вместе с собственным отражением.

35

            Я подъехал к дому в половину одиннадцатого, но Ксавьер всё равно опередил меня. Его чёрная Audi уже стояла на подъездной дорожке Эбертов. Дверь в студию нараспашку. Снизу доносились голоса и смех. Скрипучий дедовский смех Ксавьера.             — Хей, — поздоровался я, спустившись к парням.             — Ну, нам пора, — похлопав Тони по плечу, Ксавьер кивком указал мне на выход.             Пока я собирал вещи в дорогу, он, откинув лестницу, ведущую на чердак, точно коршун, усевшись на верхней ступеньке, наблюдал за моими перемещениями из комнаты в комнату и попутно пересказывал пропущенные мной события.             — …Всё прошло хорошо, — подытожив рассказ, оценил он вчерашний вечер.             — Это главное, — ответил я и выкатил из спальни чемодан, набитый костюмами для предстоящей фотосессии. — Можем идти.             — Тони я лично отвёз обратно. Ты уж прости, но живёте вы на одной улице, поэтому объехать окна твоего дома не получилось.             Нарисовавшаяся на его лице ухмылка закончила мысль за него сама.             Три часа в дороге до Бохума обещали быть интересными. И это вербальная ирония.

36

            — Неужели я настолько зациклен на себе и работе, что не смог бы понять всей ситуации? — Ксавьер задумался, и его глаза оценивающе сузились. — Простого объяснения было бы вполне достаточно. Если бы ты сразу сказал, что у вас всё серьёзно…             Он вставил ключ в зажигание, и в то же мгновение его мобильный разразился пронзительной мелодией, оборвав мысль, а я отвернулся к окну. Что вообще означало это «серьёзно»? И что это «всё»?             — Штэф.             Ксавьер щёлкнул пальцами перед моим лицом, пытаясь привлечь внимание, и принялся выуживать информацию.             Я рассказывал с неохотой, расставляя акценты только на хронологической последовательности событий, так как понимал — в действительности Ксавьера это мало интересовало. К тому же моё повествование без конца прерывал его телефон. Предложение — и звонок. Ещё пара предложений — снова режущая слух мелодия. Ксавьер извинялся и, задавая какой-нибудь встречный вопрос, вроде: «И что потом?», продолжал слушать. Казалось, мой пересказ был адресован не ему, а мне самому. Благодаря чему удалось посмотреть на ситуацию и себя со стороны объективного зрителя — я превратился в восторженного школьника.             В памяти тут же всплыла сцена недавнего эпизода: трамвай стучит колесами, огибая парк. Золотые кроны берёз залиты оранжевым светом только зажегшихся фонарей, отчего листва кажется каплями чистого янтаря. А мы разгорячённо спорим о Шекспире. Дэни пытается переубедить меня, но доводы звучат неубедительно, впрочем, как и мои аргументы. Не знаю, почему это так важно для неё, чтобы дата рождения Шекспира не совпадала с датой его смерти — двадцать третьим апреля. Я настаивал на справедливости заключений большинства историков: если уж он и крещён двадцать шестого апреля, значит — двадцать третьего появился на свет. Во времена Елизаветы I младенцев было принято крестить на третьи сутки после рождения. Да, возможно, кто-то отступал от правил. Но я верил, хотел верить, что не в случае с гениальным драматургом. И дело вовсе не во власти незыблемых церковных законов, а в силе куда более могущественной — в суевериях. Дэни считала, что я во всём отчаянно стараюсь углядеть иронию. Наш спор был прерван колким замечанием какой-то недовольной фрау, сидящей напротив. «Молодые люди, в общественном транспорте следует вести себя подобающим образом», — сказала она, оскорблённо скривив лицо. Но мне запомнился не упрёк, а её обращение. В тот момент я подумал, что не будь рядом Дэни, мне не выпала бы честь оказаться записанным в ряды «молодых».             — Разговоры, «Титаник», четыре часа сна — отличный у тебя выдался вечер. — Ксавьер подвёл черту под моим монологом. — И что потом?             — Потом я сделал блинчики, а она разрыдалась.             — Может, блинчики дрянь? — серьёзно спросил он и, извинившись, вновь отвлёкся на звонок; а я не успел ответить, что она их даже не попробовала. — Да, он со мной. Как и планировали. Где твой телефон? — оглушил меня его вопрос, и я принялся шарить по карманам — пусто, расстегнул рюкзак — и там пусто. Неужто в багажнике?             Повернув за угол, мы припарковались перед зданием — с сегодняшнего дня — бывшего GUN Records. Ксавьер молниеносно скрылся за входной дверью, а я, открыв багажник, начал рыться в чемодане. Но очередные поиски не увенчались успехом.             — Нашёл? — спросил Ксавьер, так же стремительно выбежав из студии с папкой в руке.             — Вероятно, забыл его дома.             — Назад я не поеду, — усмехнувшись, сказал он, хоть его желание полностью совпадало с моим.             Немного поразмыслив, я пришёл к выводу, что пару дней смогу обойтись без связи.             — Кстати, твои парни просили передать, что снимают тебя с должности солиста группы из-за систематического несоблюдения обязательств. Нет, — засмеялся Ксавьер, — вообще-то так поступил бы я. Ты можешь коротать ночи с кем и как угодно, вот только…             — Брось, Сави. Это всего лишь телефон.             — Угу, — промычал он, а затем последовала длинная нотация о грамотном разделении личной жизни и профессиональной деятельности. — Так что это всего лишь верхушка айсберга, — заключил он и зачем-то свернул с первого автобана на двадцать восьмой.             — Тебе не кажется, что Бохум южнее? — спросил я, не понимая его замысла.             — Заскочим в Дельменхорст? — прозвучал вопрос-утверждение. — Обещал бабуле, — пояснил он, хоть в этом уже и не было необходимости. Знаю, бывали.             — Не спорю, твоя бабка милая старушка, но вот дед…             — А-а… дедуля. — Ксавьер мечтательно закатил глаза, расплывшись в блаженной улыбке. — Дед и вправду мало кому нравится.             Кроме Ксавьера, разумеется, который, как мне однажды показалось, мог бы стать прекрасной копией своего деда, пойди он по его стопам.             Майер-старший посвятил жизнь морскому делу. Во время Второй мировой он служил в Кригсмарине в звании младшего офицера. После окончания войны и роспуска вооружённых сил Третьего рейха он на время отошёл от службы, как и многие его сослуживцы. Однако в 1956 году, когда был создан Бундесвер, его пригласили в ряды новообразованной Бундесмарине. Хотя большинству бывших офицеров Кригсмарине путь к высоким званиям был закрыт по политическим и моральным причинам, Майер-старший смог не только вернуться к службе, но и построить успешную карьеру. И уже в 70-х он получил высшее офицерское звание — адмирала. Мне довелось пообщаться с ним лично несколько раз, и каждая встреча мало чем отличалась от первой.             Герр Майер всегда точно знал, в котором часу прибывают гости, поэтому, как правило, ожидал их у парадных ворот вместе со своим псом. Приём был своеобразный. Перед тем как переступить порог дома Майеров, каждый гость был обязан пройти проверку на полиграфе деда, коим являлись его сурово прищуренные глаза. Признаться, ощущение не из приятных. Вроде провинностей у тебя нет, но пронзительный взгляд, неторопливо сканирующий твоё лицо, заставлял усомниться в чистоте собственной совести. По окончании проверки — так же, не проронив ни слова, — дед кивал гостям, мол, «следуйте за мной». На аккуратно выстриженном газоне перед домом стоял металлический турник. «Подтянуться десять раз», — командным тоном отдавал дед приказ, будто и все гражданские находились в его подчинении. Попробуй ослушайся тут. Приходилось выполнять.             В первую нашу встречу я не понял смысла подобного действа. Ксавьер позже пояснил, что если задание оказывалось тебе не по силам, ты безоговорочно попадал в ряды «женщин», исключался из общества гостей-мужчин адмирала и отправлялся в кухню помогать его жене. Нормы этикета деда не волновали. Думаю, поэтому многие и недолюбливали Майера-старшего.             Несмотря на почтенный возраст — девяносто лет, старик излучал неимоверную бодрость духа. Он сам вполне ловко ещё мог забраться на турник и выполнить несколько подтягиваний, показывая редкую для своего возраста силу. А вот память, в отличие от тела, по словам Ксавьера, стала предавать деда намного раньше, отчего и сегодня он погрузился в воспоминания о своей службе на броненосце «Шлезвиг-Гольштейн», залпы которого утром первого сентября тридцать девятого по польским укреплениям на Вестерплатте ознаменовали начало Второй мировой.             Меня всегда поражала способность герра Майера говорить о войне, собственно, саму войну упоминая лишь вскользь. Всё сводилось к политике. Двухчасовой курс истории сперва запутанной нитью связывал наиболее значимые события в становлении страны, а затем стягивался в тугой узел канцлерской демократии.             — Конец истории, — прицокнув, заключил дед.             Дверь в гостиную осторожно открылась, и в комнату ворвался аромат свежей выпечки. Супруга герра Майера молча поставила на журнальный столик тарелку с пирожками, взяла один и уселась рядом с внуком, слушая, о чём толкует её муж.             — Всё дело в любви, — посмотрев на неё, продолжил тот. — Политики влюблены в торговлю, настоящий же правитель, как и солдат, влюблён в свою страну. А что сейчас? — махнул он рукой, брезгливо фыркнул и раскашлялся, подавившись пирожком.             Стрелки часов подползали к двум, а на восемь было запланировано интервью на радио. С нарастающим в комнате напряжением начинал нервничать и я.             — Думаю, нам пора, — явно прочитав мою мысль, сказал Ксавьер, поднимаясь с дивана.

37

            Только мы съехали на главный автобан, наконец направляясь в Бохум, как в боковых зеркалах замаячила машина Тома, уверен, неспроста оказавшаяся здесь так вовремя. Он поприветствовал нас, моргнув дальним светом, и пристроился хвостом.             Томас, человек, далёкий от спорта, побывал в стенах дома Майера-старшего всего раз. И после той встречи и общения с женской половиной семейства не горел желанием оказаться там вновь. Наверняка утром он пытался дозвониться до меня именно для того, чтобы узнать, с кем я поеду: с Ксавьером или со своими парнями, но Ксавьер всё за всех решил наперёд. Впрочем, общество его деда никогда не вызывало во мне неприязни.             К пяти часам мы добрались до Бохума.             Ксавьер снимал квартиру напротив здания GUN Records. Поэтому, закинув вещи к нему и перекусив в кафе внизу, мы не мешкая направились в студию.             Ксавьер ушёл разгребать привезённые бумаги, а мы с парнями засели в репетиционной комнате — прогнать материал для предстоящего акустического сета. Я распевался. Густав отстраивал барабаны, Том и Крис — гитары, Михаэль наигрывал басовые партии RHCP, ожидая всеобщей готовности. Звуки музыки неспешно срывались со струн, заполняя собой пространство, рвались на волю, но, не находя выхода наружу, лишь бились о стены, кружились, сгущаясь вокруг нас. Завертевшийся привычный водоворот дел открыл во мне второе дыхание. Всё шло своим размеренным ходом, утаскивая следом за меняющимися картинами реальности. И вот уже семь часов — нужно выдвигаться на радио. Город зажёг огни, пытаясь обогреть мрачные промозглые улицы.             Восемь.             Диджей Оливер, давно ставший нам хорошим приятелем, поприветствовал слушателей и представил сегодняшних гостей — нас. А дальше последовала стандартная схема. Интервью. Песня. Реклама. Ответы на вопросы слушателей. Песня. Реклама. Ответы на вопросы слушателей. Песня.             В десять мы вернулись к Ксавьеру. И пока ужинали, попутно обсуждали расписание на завтра: интервью для журнала в полдень, после — фотосессия, вечер — то же радио, то же время — вторая часть программы.             — Демо, что ты скинул, — сменив тему, Ксавьер шлёпнул ладонью по столу и отхлебнул из кружки, — нужно довести до ума. Сделаем его первым синглом. Пары-тройки недель хватит? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Если всё пойдёт по плану, песня может стать саундтреком одного испанского триллера.             — Что за триллер? Как называется? — заинтересованно посмотрел на него Крис, оторвавшись от разделывания стейка.             — Что-то по аду Данте… Какой-то Флегетон.             — Что за Флегетон? — хмыкнул Михаэль.             — Река, — ответил я, — из кипящей крови для насильников и тиранов.             — «El abismo del Phlegetón» — «Бездна Флегетона», — сказал Ксавьер и, дважды тыкнув по сенсорному экрану новомодного айфона, включил трейлер.             А мой взгляд сосредоточился не на видео, а на самом телефоне; мгновение — и в сознании вырисовался образ Дэниэль. Я обещал позвонить вечером, узнать о её самочувствии, а вместо этого, кажется, дал повод думать, что мне плевать. Пожалуй, стоило вернуться за мобильным.

38

вторник, 23 октября

            Пасмурная погода севера верными шагами прокладывала себе маршрут к югу. Семь утра. Хмуро и сыро, как дома. Крис, Ксавьер и я вернулись с пробежки по Кортум-парку, так удобно расположившемуся под боком. Однако местечко это весьма специфичное — на территории парка находилось старейшее кладбище города. Окутанные утренним туманом надгробия, каменные статуи ангелов, шуршащие мокрой листвой деревья, надрывно каркающие вороны — да уж, повсюду так и витали заряды позитивной энергии, столь необходимой для нового рабочего дня.             — Ты со мной или с парнями? — обратился ко мне Ксавьер, остановившись у двери в ванную и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Я выхожу через полчаса.             На самом деле я планировал скоротать время до обеда, провалявшись в постели. Парни же — прокатиться до Дортмунда за новой футбольной атрибутикой «Боруссии» для друга Криса.             — Думаю, я останусь здесь, — ответил я.             Остаться не удалось. Сави всё же утянул с собой, аргументировав своё желание «необходимостью в моральной поддержке». Чушь, конечно, но я согласился послушать его речь — речь нового исполнительного директора лейбла.             Засев с чашкой кофе в углу у окна, чтобы не мешаться, я наблюдал за тем, как один за другим в комнату входили люди, рассаживаясь на расставленные полукругом стулья.             Вводный курс о слиянии двух подразделений затянулся на сорок минут. Затем последовало знакомство новых и старых сотрудников и краткое устное резюме каждого — ещё час. Мне кажется, я даже вздремнуть успел, так как голоса собравшихся время от времени начинали звучать тише.             — Ещё несколько важных моментов… — бразды ораторства вернулись к Ксавьеру. — Если вам требуется совет, непосредственно касающийся работы, — двери моего кабинета всегда открыты. Во всех остальных случаях — увольте, это не ко мне. Второй пункт — доверие, как часть командной работы. Штэф, не поможешь?             Головы присутствующих повернулись в мою сторону, и я нехотя поднялся с кресла.             Засучив рукава рубашки, Ксавьер притащил спортивный мат и сам же расстелил его в центре комнаты. А я стоял рядом, не понимая, что тогда требуется от меня.             — Многие из вас наверняка знакомы с подобным психологическим экспериментом. Однако я бы хотел продемонстрировать те случаи, когда доверие играет против вас.             Шагнув ближе, Ксавьер развязал свой галстук и бесцеремонно повязал его мне на глаза.             — Просто доверься, — лукавым шёпотом коснулись уха слова, после чего руки Ксавьера легли на мои плечи и развернули тело в нужное направление. — Падай! — скомандовал он.             Помешкав долю секунды, я откинулся назад и, к своему удивлению, приземлился вовсе не на мат. Ксавьер поблагодарил меня за участие и продолжил эксперимент уже со своими сотрудниками. А я вернулся на место и, прихватив очередную чашку кофе, принялся увлечённо наблюдать за падающими в руки друг друга людьми.             Не уверен, что между ними царило всеобъемлющее доверие, скорее, страх ослушаться новоиспечённого босса. Признаться, я счёл, что на этом всё и завершится, но ошибся — у эксперимента была вторая часть. Теперь Ксавьер вывел в центр зала хрупкую девушку, в руки которой должен был упасть Хорст — высокий здоровяк из службы охраны. Естественно, Хорст приземлился на мат.             Следующими в центр вышли два человека. Им нужно было упасть, слепо доверившись лишь одному опорному. И опять провал — все трое с громким смехом приземлились на мат.             Апогеем сего шоу стал момент, когда сотрудники GUN Records, взявшись под руки, кучей свалившись на Ксавьера, пригвоздили того к полу. Помнится, останься я дома, намеревался посмотреть «300 спартанцев», что ж, подобное представление выглядело не менее эпично, чем Фермопильское сражение.             — С одной проблемой, свалившейся вам на голову, вы, возможно, и справитесь, а что, если их будет две? Три? Пять? — Ксавьер вопросительно поднял брови. — Не нужно думать, что за плечами находится надёжная страховка. Доверие доверием, но только своевременные действия помогут сократить количество отсечённых голов. И моей в том числе, если на меня разом обрушатся все накопившиеся проблемы лейбла. В подобных случаях дверь моего кабинета также для вас открыта. Сообщайте заранее о назревающих трудностях, — вновь подчеркнул он важность своего послания.             Вполне себе достойное выступление: мотивирующая речь, зрелищность — всё абсолютно в духе Майера. А улыбки на лицах подчинённых свидетельствовали о том, что Sony не ошиблись с выбором руководителя. Жаль, парни пропустили это представление, появившись только сейчас.             Ну а теперь к работе нужно было приступать нам. Сначала — интервью для молодёжного журнала, к счастью, в стенах GUN, затем — фотосессия в каком-то районе промзон.             Помещение для съёмки представляло собой обветшалый полуразрушенный завод. Здесь было холодно, а из канализации постоянно доносилось глухое бульканье. После четырёх часов нескончаемых вспышек и то и дело наносимых мне на лицо слоёв грима глаза раскраснелись так, словно у меня тяжёлая форма конъюнктивита. Но кого это волновало? Ксавьер требовал новых фотографий для промо-листовок, брошюр, постеров и обновления ассортимента мерчендайзинга. И пока все эти люди не закончат свою работу, нас отсюда никто не выпустит. Пара бургеров с кофе, в то время как команда фотографов перестраивала свет, — вот и весь наш обед.             Несмотря на не меняющуюся годами рутину, не было и раза, чтобы я пожалел о выбранной профессии. Стандартные схемы, протоптанные маршруты, однотипные интервью — иной раз это угнетало, но положительная сторона работы всегда перевешивала чашу с неприглядной обыденностью. Спустя столько лет мы впятером сохранили дружеские отношения, пройдя путь от придурковатых подростков гаражной группы до музыкантов, гастролирующих по Европе. Спустя столько лет я всё ещё безумно влюблён в музыку.

39

среда, 24 октября

            Утро следующего дня встретило серым куполом облаков, накрывшим спящий город, и моросящим дождём, что не прекращался всю дорогу до самого дома. Однако после небольшой встряски в Бохуме расставаться с музыкой никто не спешил. Решив поработать над демо, мы засели в студии. И только пришедший под вечер Тони вырвал нас из многочасового музыкального опьянения, сообщив, что раз Эбертов нет, сегодня все репетиционные комнаты будут заняты допоздна.             Парни разъехались по своим делам, а я поднялся домой. Телефон так и лежал на кровати в спальне — разряженный и забытый. Подключив его к зарядке, я невольно задержал дыхание — но никаких сигналов о пропущенных вызовах или смс не появилось. Дэни не звонила, не писала, и вместо разочарования я ощутил странную тревогу.             Я набрал её номер, вслушиваясь в короткие гудки. Никто не ответил. Попробовал ещё раз — та же тишина. Может, просто поставила на беззвучный, потому и не видит? Время ведь рабочее… Может, заехать к ней в библиотеку?             Жалобно проурчавший пустой желудок и пустой холодильник заставили-таки выбраться в город, подтолкнув на нужный маршрут.             К моему удивлению, Дэни на месте не оказалось, зато была Катя, рассказавшая о заболевшей подруге.             Припарковавшись перед её домом, я долго не мог заставить себя выйти из машины. Сидел и прокручивал в голове немой диалог. Свет в окнах не горел. Возможно, она спала. Однако гложущее чувство вины мне бы точно не позволило сегодня уснуть спокойно. И я поднялся. Ещё какое-то время простоял у двери c выцветшей под звонком табличкой — «Lefèvre». Держа в одной руке связку апельсинов, другой я нажал на круглую горошину звонка и прислушался к звукам. Послышались шаркающие шаги, а затем хриплый голос негромко спросил: «Кто там?» Встав в поле зрения, я улыбнулся в глазок. Замок щёлкнул, и дверь открылась.             Казалось, передо мной предстала не Дэни, а её призрак: бледное лицо, взъерошенные волосы и непонятный белый вязаный свитер по самые колени, или всё же платье? Слова нашлись не сразу.             — Прости, — одновременно произнесли мы. И я будто выпал из реальности, оцепенев от болезненного вида Дэни.             — Позволь закончить первым. Прости, что не позвонил. По глупой случайности забыл телефон дома, — виновато улыбнулся я.             — Это всё. — Явно смутившись моего появления, Дэни всё оттягивала рукав своего свитера-платья, пряча глаза. — Просто «прости», не знаю, что ещё добавить, — раскашлялась она, прикрывая рот ладошкой.             — Если я не вовремя, то могу уйти. Всё в порядке, — предложил я, но она отрицательно мотнула головой. — Как ты себя чувствуешь? — не придумав ничего лучше, тогда спросил я.             Внутри квартиры витал стойкий запах лекарств и было душно, словно отсюда выкачали весь кислород. Какой ещё ответ я ожидал получить?             — Обессилено. У меня ангина. Но ты проходи. — Дэни повела рукой в сторону кухни. — А я пока… — Теперь ухватилась за ручку двери ванной, как за спасательный круг. — Мне нужно… Дай мне пять минут.             Я снял куртку, разулся и зашёл в кухню. Немного приоткрыл окно, чтобы впустить свежий воздух. Вечерние сумерки уже опускались на улицу влажным холодом. Опять заморосил дождь. Положив апельсины на стол, я заглянул в холодильник в поисках сока или ещё какого-нибудь напитка. Это произошло совершенно бессознательно, и жест больше походил на безусловный рефлекс. Однако кроме клубничного молока и яиц в холодильнике ничего не обнаружилось. Вот тут-то я и вспомнил выражение «стакан воды подать некому». Знаю не понаслышке, каково это — болеть, когда живёшь один.             Сквозь маленькое окошко под потолком донёсся приглушённый шум воды вперемешку с кашлем, и я почувствовал себя абсолютно беспомощным. Не выдержав этого ощущения, я взял куртку и, выйдя из квартиры, направился в ближайший супермаркет. Купил там курицу, овощи, хлеб, немного мёда и бисквитный пирог. На кассе, пока складывал продукты в пакет, заметил карты для пополнения счёта мобильного — решил на всякий случай взять одну, чтобы у Дэни была возможность позвонить, если потребуется помощь. Далее направился в аптеку за липовым чаем и докупить необходимые лекарства.

40

            — Где ты был? — открыв дверь во второй раз, Дэни изумлённо хлопнула ресницами.             Всё то же привидение. Но теперь сияющие локоны обрамляли бледное лицо. Я потряс очередным пакетом с покупками, сказав, что зря принёс апельсины больному ангиной.             До оглушительного падения металлического чайника на дно раковины я, надо полагать, недооценивал всей серьёзности проблемы. Ухватившись за холодильник, Дэни старалась сохранить равновесие и не свалиться на пол, лишившись последних сил. На вопрос «ела ли она», она, изнеможённо плюхнувшись на стул, прошептала:             — Мне говорить-то больно, а ты про еду.             — Значит, я не зря прогулялся до магазина, — попытался подбодрить её и достал из пакета продукты. — Что-то не так? — заметив её понуро опустившийся взгляд, поинтересовался я.             — Зачем ты это делаешь? — опять лишь только шёпот.             Хороший вопрос. Размышляя над истинными мотивами собственных действий, я заговорил о понимании жизни в одиночку. Дэни слушала внимательно, частенько глубокомысленно кивая в знак согласия с каким-нибудь моим утверждением. Плавно беседа перетекла в рассказ о поездке в Бохум.             — …В общем, жуткий парк. Наш, несомненно, живописней, — помешивая закипевший куриный бульон, вспоминал я горланящих там ворон.             — Давай я сяду на подоконник, — вдруг предложила Дэни, уступив своё место. Хотя я чувствовал себя вполне комфортно, стоя рядом с окутанной жаром плитой. А вот от окна так и сквозило противным холодом.             — Что за глупости? У меня есть идея получше, — улыбнулся я и притащил сюда одно из кресел.             И после этой незначительной перестановки кухня будто обрела иной облик, полный тёплого уюта, точно, как дом у стариков Майера — деревенский, домашний, душевный. Дэни, укутавшись в плед, забралась в кресло — ни рук, ни ног не видно. Только голова освещена стоящим позади торшером.             — Нужно, чтобы остыл, — сказал я и поставил на стол миску дымящегося бульона.             — А ты?             Отразившиеся от светильника лучистые огоньки сверкнули в её глазах.             — А я, пожалуй, буду чай с пирогом и апельсинами.             Однако картина того, как Дэни неспешно отправляла в рот одну ложку за другой, стараясь пересилить колющую боль, вызывала в моём горле не меньшую агонию. Куски пирога превратились в лезвия ножей, и я, отставив тарелку, взял с подоконника какую-то потрёпанную книгу. «Сказки братьев Гримм» — гласило название. А на форзаце красовалось лаконичное посвящение: «Моей отважной Эли», ниже — размашистая подпись и вклеенная чёрно-белая фотография миловидной девушки.             — Эли — это твоя сестра? — полюбопытствовал я, оценив схожесть в чертах лиц обеих.             Дэни отрицательно покачала головой и, указав пальцем на себя, чуть слышно прошептала «я» и тотчас же смущённо опустила глаза, как если бы за этим именем скрывалась эдакая неблагопристойная история.             — Эли, значит, — усмехнувшись, повторил я, наблюдая за её розовеющими щеками. — А кто эта девушка?             — Мама, — улыбнулась она.             — А почему она назвала тебя «отважной»?             — Не она, а бабушка.             — Что-то я вконец запутался…             Я потянулся за чаем, а Дэни хрипло рассмеялась, напугав своим прилично севшим голосом.             — Старая детская книжка, бабушка читала её мне на ночь, когда я приезжала погостить. «Отважная» — потому что сказки страшные. А вот зачем здесь фотография мамы — не знаю, не моих рук дело, — пожала она плечами.             — Страшные? Заметь, у братьев-то Красная Шапочка остаётся в живых, в отличие от вашего дорогого Шарля, не пожалевшего маленький Красный Шаперон.             Дэниэль вновь рассмеялась, чуть запрокинув голову и положив ладонь на лоб.             — А почему «Эли»?             — Потому что не знаю. Так меня только бабушка гордо величала.             — А я могу?             Кокетливые ямочки, появившиеся на румяных щеках, по-видимому, стали утвердительным ответом.             — Я вовсе не претендую на роль бабушки, — зачем-то добавил я.             — Значит, на роль серого волка?             — Нет. Возможно…             Сияющая на её лице обворожительная улыбка совершенно спутывала мысли.             — Нет, точно нет. Разве что… Эли… — неожиданно имя само сорвалось с губ, и мы оба замерли, глупо улыбаясь друг другу, — хочешь чаю?

41

            — «Много я по свету рыскал…»             — Зачем?             Отпив из кружки, Дэни подняла на меня глаза, и я похлопал по книжке, давая понять, что то были всего лишь строки сказки.             — Ой, продолжай, — повела она ладошкой.             — Разрешаешь? — засмеялся я, устроившись удобней и закинув ноги на подоконник.             Дэни зябко поёжилась и показала, что готова слушать.             — «Много рыскал, — продолжил я, — бывал везде да ещё за триста вёрст. Вот и попал я в сказочное царство, за тридевять земель, в заоблачное государство. Кто там не бывал, тот и чудес не видал».             — Ой! — вдруг хрипло вскрикнула Дэни. — Дождь так хлестнул по стеклу, словно снегом осыпало, — прошептала она, заметив моё замешательство.             Я понимающе кивнул и вернулся к чтению:             — «Иду я раз по полю широкому, по берегу реки высокому, гляжу — стоит толпа народу, все смотрят в воду, а по воде стальная наковальня плывёт, а рядом с ней два жернова переплывают омут…»             — Два чего? — уточнила Дэни.             — Жернова.             — Что это?             — Что-то типа портативной мельницы.             — А, поняла! Похоже на французское слово, но без «штайн» на конце.             — Может быть. Продолжу?             — Угу, — задорно улыбнулась.             — «Плывут и не тонут. Пошёл я оттуда на погост…»             — Куда?             — Давай я принесу немецко-французский словарь и мы упростим задачу.             — У тебя с собой? — удивилась она.             — Нет. А у тебя?             — Зачем он мне? Это же явно какое-то старое словечко, которое я и со словарём не поняла бы. А ты в этом разбираешься.             — В старье?             — В словах, — опять кокетливая улыбка.             — Эли, — укоризненно качнул я головой, и снова вырвалось это имя, незаметно наполняющееся для меня новым смыслом. — Погостом, как верно ты подметила, в старину называли кладбище, располагавшееся где-нибудь на отшибе деревеньки.             — Увидел наковальню с жерновами и пошёл на кладбище? Хм, — брюзгливо фыркнула она и свела на переносице брови.             — Пошёл на церковное кладбище, значит… так… «А случилось это летом, и вот иду я на погост и вижу — сидят лягушки на льду и нюхают резеду…»             — Что нюхают? — раскашлявшись, залилась Дэни смехом.             — Траву, наверное, какую-нибудь, — пожал я плечами, расхохотавшись вслед за ней. — «Сидят и нюхают. А тут к ним бабочка подсела, зуб от железной бороны съела». Не спрашивай — не знаю, — предвидя зародившийся в её глазах вопрос, ответил я. — «Съела и оттого так растолстела, что подняться не может, плачет да железо гложет. Пришлось мне ещё диковину видеть, как четыре брата-хвата…» Бойких брата, — уточнил я. — «Зайца они ловили, хоть и калеками были: один слепой, другой хромой, третий глухой, четвёртый безрукий. И поймали они косого, да ещё какого! Слепой подсматривал, глухой подслушивал, немой «держи!» кричал, безногий в погоню бежал, а безрукий за уши держал. Видел я ещё, как ребятишки на челноке вздумали плыть по суше, не по реке. Вдруг, откуда ни возьмись, ветры подули, они все на горе и потонули. Диковинные там звери и птицы, не так как у нас, а крупнее во сто раз. Раки хоть и задом ходят, а всё-таки рысака легко обходят. Да то ли ещё там бывает — жареные куры летают, сами в рот норовят попасть, кушай их всласть! Не хочешь ли сам в этой стране побывать? А мне пора сказку кончать».             — Нет, спасибо, — одновременно выпалили мы.             — Нужно позвонить маме, — вдруг сказала Дэни, а её взгляд застыл на каком-то предмете над моей головой, заставляя меня обернуться.             На стоявших на холодильнике электронных часах светились четыре зелёные цифры «четырнадцать сорок семь».             — Время Монреаля, — разъяснила Дэни.             — Мне уйти или заварить ещё чаю? Но следующая сказка будет за тобой.

42

            Стоило включить в кухне свет, как всё царившее здесь волшебство вмиг исчезло. А донёсшийся с улицы звук взвизгнувших тормозов автомобиля окончательно прогнал сковавшую воздух таинственную тишину.             Закрыв за собой дверь, Дэни вышла в соседнюю комнату, чтобы, как она выразилась, «получить медицинскую консультацию». А я поставил чайник на плиту и стал рассматривать книги, лежащие на холодильнике. Раньше их здесь не было. Все — старые учебники по медицине: фармакология, анатомия человека, гематология, клинические проблемы фибринолиза, клиническая генетика, методы генной терапии, аневризмы аорты, биохимия, клиническая ангиология — вероятно, добро её родителей. Я изучал причудливые картинки, надеясь понять, что скрывается за непонятными словами. «Андрена… адренглумеру… адреногломерулотропин. Чёрт язык сломит!» Я положил учебник обратно на холодильник.             Как говорится, помяни лихого. Взгляд зацепился за какой-то блокнот, внутри которого была заложена ручка. «Надеюсь, это сборник кулинарных рецептов». Скрестив пальцы, я открыл его. Посмотрел на окно — по стеклу неторопливо стекали дождевые капли, тукаясь друг о друга и образуя ручейки. «Опять по мне заскучал?» Что ж, я уже смирился с тем, что по прибытии в ад мне придётся пройти ещё и тот круг, где нарушителям таинства личной жизни выжигают глаза раскалённой лавой.             Да, это был новый дневник Дэни. Запись одна, датирована понедельником двадцать второго октября. Но речь в ней шла и о событиях предыдущего дня, вернее, утра, и нашего совместного завтрака. Раскрылась тайна «блинчиков». Раскрылась чрезмерно детально, обнажив эмоциональную часть души Дэни. Все мои выдвинутые ранее гипотезы не обрели подтверждения на бумаге. Причиной её слёз были воспоминания. Вот так всё просто и по-женски логично.             «Осеннее утро встречает тусклым светом. Густой поролоновый воздух комнаты насквозь пропитан ночными сновидениями. За окном, рассевшись по ветвям, надрывая глотки, кричат чёрные вороны. Зачем? Отчего так рано? Почему всегда в шесть утра? Нужно вставать. Босиком по холодному полу до ванной. Маленький пушистый коврик приветливо ласкает ступни ворсинками. И хочется убежать обратно под одеяло, туда, к манящему уюту хлопка. Но вот ледяная вода касается лица, а в стылый воздух врывается резкий мятный привкус зубной пасты. Утро обретает кристальную свежесть. Улица пуста и угрюма. Горят фонари. Погода по-прежнему нашёптывает колыбельную. Прощай коврик, опять тёмный коридор и холоднющий пол. Брр! Знать бы, как зажечь свет. Нет, не нужен. Глаза протестуют. Тело просится в постель, но аромат чего-то вкусного цепляет нос на крючок и тащит за собой. Синий сумеречный свет пугающе окутал столовую. Мебель скрылась в черноте теней. По крыше гулко стучит дождь. И только в кухне над плитой светятся два тусклых огонька. Единственный обетованный островок тепла во всём доме! Мама готовит завтрак. Нет, не мама. Штэфан. Вооружился лопаткой и стряпает блинчики, вон какая гора выросла на тарелке! Стоит, повернувшись спиной, не замечает, напевает под нос бессловесную мелодию. А на дворе новое тысячелетие, значит, не прозвучит привычное: «Пятнадцать минут на завтрак». Значит, не нужно будет впопыхах допивать горячий чай, и не нужно будет обувать ненавистные резиновые сапоги и шлёпать по лужам на занятия. Не будет этого парада нелепых прямоугольных рюкзачков, спешащих поскорее ворваться внутрь школы, чтобы укрыться от непогоды. И не нужно мучиться с непокладистым зонтиком, не желающим закрываться с первого раза. Не будет мокрого и грязного пола в огромном холле. Не будет месьё Бонне, прикрикивающего: «Не бегать! Скользко!» И первого сонного урока не будет…»             — Non! — прокричала Дэни на французском, явно с чем-то не соглашаясь, прокричала так неожиданно громко, что я выронил блокнот. Тот звучно шлёпнулся под ноги на пол, туда, где, свернувшись калачиком, дремала совесть. Разбудил-таки. Значит, придётся явиться с повинной.             Я поднял блокнот и, вернув его на место, заглянул к Дэни.             В комнате было темно, и только над изголовьем кровати горел ночник. Другой же конец кровати упирался в письменный стол с компьютером, над которым висел двустворчатый старенький шкаф, такие выпускали лет сорок назад, в нашем, например, хранились крупы.             «Пять минут», — не снимая наушников, на пальцах показала Дэни, отстранившись от веб-камеры.

43

            — Извини, что так долго.             Накинув на плечи плед, она вновь устроилась в кресле.             — Как прошла консультация? Какие были рекомендации?             — Хорошо. Велели потреблять больше жидкости, а все лекарства, что ты дал, успешно прошли тест на профпригодность, спасибо ещё раз, — сдержанно улыбнулась она.             — Отлично. По части горла я сам уже почти как врач. Судя по всему, у тебя вирусная ангина, не стрептококк, поэтому антибиотики не нужны. Главное — много жидкости, отдых и беречь горло…             — Оно ещё болит, но уже не так сильно, как вчера, — сказала Дэни, коротко посмотрев на меня.             Молчание растянулось на несколько секунд, и я почувствовал как от одного её присутствия замирает моё сердце.             — Теперь я, — улыбнулась она, нарушая тишину, и взяла книжку со сказками братьев Гримм.             Поставив на стол чайник с чаем, я выключил свет и сел напротив.             — По-немецки читаю я плохо, но с большим энтузиазмом, — внимательно изучая содержание, предупредила она. — Пастушок.             — Не понял?             — Называется «Пастушок». — И, хрипловато засмеявшись, передразнила: — Продолжу?             Закинув ноги на подоконник, я повелительно махнул рукой.             — «Прославился один пастушок мудростью своих ответов на все вопросы…»             — Так полагаю, сказка про меня, — не удержался от ремарки.             — Штэф, — до неприличия долго прозвучала гласная, — ты всегда уверен в своей правоте?             Она укоризненно посмотрела исподлобья.             — Не всегда. Только в тех случаях, когда прав. Не отвлекайся и не забывай про чай.             — «Дошёл о нём слух до самого короля, а король приказал привести к себе пастушка и сказал ему:             — Если ты хорошо ответишь на три вопроса, которые я тебе задам, то я усыновлю тебя, и ты станешь жить со мною во дворце».             — Как просто решались проблемы сотни веков тому назад. Должно быть, пастушок был сиротой-мальчишкой, иначе глупо как-то выходит.             Дэни утвердительно кивнула и продолжила:             — «А какие вопросы, господин король?             — Вот тебе первый: сколько капель воды в море?» — остановилась она, очевидно, в ожидании моего ответа.             — Ну… смотря о каком море речь, чем измерять, и…             — Ясно, — оборвала она и опять продолжила: «Отвечал королю пастушок:             — Прикажите, господин король, запрудить все большие и малые реки на земле так, чтобы ни одна капелька не протекла в море, пока я не кончу свой расчёт, тогда я наверно скажу, сколько капель в море».             — Это не ответ!             — Ты тоже не ответил. А король просил не «правильный» ответ, а «хороший», — победоносно вздёрнула она нос. — «Ну, а вот второй вопрос: сколько звёзд на небе?»             — Девятьсот девяносто девять миллионов, девятьсот девяносто девять тысяч, девятьсот девяносто девять.             Полный подозрения взгляд пробежался по моему лицу и опустился назад к странице:             — «Пастух на то в ответ:             — Девятьсот девяносто девять миллионов, девятьсот девяносто девять тысяч, девятьсот девяносто одна звезда, господин король».             — В моей армии Хаббл, оттого расчёты и точнее.             Я познал средневековую логику!             «Тогда король спросил:             — Да верно ли?             — Извольте сами пересчитать, господин король.             Пришлось ему на слово поверить, потому что от счёта надо было отказаться.             Задал король третий вопрос:             — Велики ли секунды вечности и сколько в вечности секунд?»             — Ты ждёшь от меня ответа?             Утвердительный кивок.             — Так-с, одна секунда — это ровно столько, сколько длится жизнь звезды. А сколько их в вечности? Столько же, сколько капель в океане, — сказал я.             — «Отвечал пастушок:             — Господин король, там за ледяным морем стоит алмазная гора. В этой горе сто вёрст высоты, сто вёрст широты, сто вёрст глубины. Через каждые сто лет прилетает туда птица-гриф, поцарапает гору своим клювом и унесёт с собою искорку алмазную. Когда эта птица сцарапает так всю гору, тогда пройдёт первая секунда вечности». Твой ответ менее развёрнутый, но мне он нравится больше, — закусила она губу, сдерживая улыбку.             — Так чем там дело кончилось? — улыбнулся и я, и Дэни продолжила:             — «И сказал на то король:             — На все мои вопросы ты отвечал, как мудрец. С этого времени живи со мною во дворце и будь мне сыном».             По комнате витала своя сказочная тёплая атмосфера, которую создавали две горящие синим пламенем конфорки, зелёные огоньки часов, старомодный торшер, армия теней, мерцающие капли дождя, осыпавшие стекло золотыми горошинами, и мы, поочерёдно читающие друг другу сказки.             Мирную идиллию нарушила подскочившая у Дэни температура.             Приняв жаропонижающее, она легла в постель. А я расположился в кресле рядом и продолжил читать сказки, которыми сам увлёкся не на шутку. Добрых полсотни страниц спустя Дэни заснула, спихнув с кровати лежавший в ногах блокнот. Это было бы весьма комично, окажись он её очередным дневником.                    Я не хотел его читать, но не удержался, заглянул на первую страницу. Не знаю к счастью ли, но это был не дневник. Длинные списки лекарств на французском языке и их немецкие аналоги. Подробное описание свойств каждого, способ применения, дозировка, всевозможные побочные эффекты и зачем-то даже дозировка, при которой наступает летальный исход. Обладая такими знаниями о большинстве препаратов, не мудрено, что Дэни упрекнула меня в лёгкой халатности, когда я чуть было не смешал таблетки с алкоголем.             Я закрыл блокнот и положил его на полку. Будить Дэни не рискнул, ушёл, оставив на кухонном столе короткую записку: «Позвоню утром».