• ATEM •

54

            Застав нас обоих врасплох и потушив стихийно вспыхнувшее во мне безумство, из-за двери соседней квартиры высунулась низенькая старушка, с любопытством разглядывающая весьма неблагопристойную сцену, разворачивавшуюся в полумраке лестничной клетки. Окатив меня ледяным презрением и вполне понятной брезгливостью, она категорично заявила, что намеревается телефонировать «полицистам». Хоть в тоне её отчётливо звучали нотки ультиматума, угроза эта казалась напускной.             — Дэниэль! — прохрипела старушка, обеспокоенно осмотрев зарёванное лицо Эли и, прошмыгав к ней, замахнулась на меня тростью, не подпуская ближе, словно я был каким-то животным. Я был.             Эли стояла передо мной, чуть дрожа и вытирая слёзы, а я никак не мог понять, почему она вообще плачет: мои прикосновения ей явно нравились; прижимаясь сильнее, она отвечала на поцелуи; в её взгляде не было ни тени отторжения. Тогда что не так?             — Фрау Рубинштейн, вы неправильно всё поняли, — попыталась возразить Эли, но старушка уже резво тянула её за свою дверь.             — Да что тут понимать! — Перед моим носом снова замельтешила трость: — Чу! Чу! Пошёл!             — Думаю, мне и вправду лучше сейчас уйти, — сказал я, и Эли утвердительно кивнула.             Изъяви она хоть малейшее желание продолжить начатое или не согласись с моими словами — я бы остался. Но ничего такого не последовало, и я решил, что для одного утра уж слишком много драм.

55

            Собрав наспех вещи в дорогу, я успел на ранний поезд до Бохума. Вагон мягко покачивался, и все два часа в пути растворились в сонном забытье. Выспаться не удалось, зато получилось хотя бы частично сбросить накопившийся эмоциональный груз.             В серой унылости бетона платформ и под неприветливым хмурым небом Бохума уже суетился прибывающий и убывающий люд. Впрочем, депрессивную картину за широким окном скрасила тёплая погода. Ни намёка на снег. Здесь ещё сухая осень. Воздух пах железом рельсов и кофе. А чуть поодаль, за крышей вокзала, виднелась пёстрая макушка Кортум-парка.             Возможно, стоило позвонить Ксавьеру до отъезда или по прибытии, ведь он ожидал меня только вечером. Но я уже тут, а до GUN Records рукой подать, поэтому я прямиком направился в студию.             Как и следовало ожидать, Ксавьер нашёлся на месте: сидел за заваленным папками, дисками и канцелярским хламом столом и внимательно изучал какие-то бумаги, не замечая ни вошедшего меня, ни суетящихся рабочих, сверлящих потолок и двигающих мебель.             — Смотрю, у тебя тут намечается перестановка.             — Хей! — удивлённо улыбнулся он, оторвавшись от бумаг, и я упал на стул напротив. — Ты откуда?             — С вокзала, — ответил я, разглядывая новоприбывших рабочих, втаскивающих в кабинет огромные коробки.             — Дай мне пару минут, и мы выпьем по чашке кофе. — Ксавьер вновь зашуршал листами. — Что-то с машиной? — не поднимая глаз, спросил он. — Почему ты поездом? — теперь поинтересовался, вероятно, из-за затянувшейся паузы, пока я пытался придумать убедительный ответ.             Как правило, услугами железной дороги я пользовался лишь для рабочих поездок: у Gun Records был корпоративный договор с Deutsche Bahn. Это позволяло сотрудникам и артистам брать билеты со скидкой. Однако в Бохум я чаще приезжал на машине — так было мобильней, хоть порой и дольше.             — Не спал всю ночь. Работал, — отмахнулся я. — Решил не тратить день на сон лишь для того, чтобы сесть за руль вечером.             — Я вчера говорил с Томом. По его словам, большая часть песен наработана. При подобной скорости запись возможна даже до нового года, — сказал Ксавьер и, поднявшись с кресла, шлёпнул ладонью по столу: — Можем идти.             Расположиться в конференц-зале оказалось заведомо неудачной идеей: за стеной долбили, сверлили, скрежетали рабочие. Строительный шум здесь с ещё большим гулким эхом резонировал ото всех стен, из-за чего мы с трудом могли расслышать друг друга.             — Тут через дорогу есть кафе, — прокричал Ксавьер. — Поговорим там? Они закончат через час, а то и раньше, — кивнул он на дверь своего кабинета, и мы направились вниз.             — Герр Майер, — окликнул его охранник Хорст, как только мы спустились в холл, — этот вот… музыкантишка, — указал он на рядом стоящего парнишку лет двадцати в строгом клетчатом коричневом костюме на несколько размеров больше него самого. — Просится к вам лично. Я говорил, что…             — Доброе утро! Я — Петер Кравчик, — парень тотчас же подлетел к нам, — внук профессора Лукаша. Помните? — с горящей в глазах лихорадочной надеждой впился он взглядом в Ксавьера.             — Помню кого? — растерялся тот.             — Моего дедушку — Лукаша Кравчика. Он преподавал скрипку в Гамбургской высшей школе музыки и театра.             Ничего не ответив, Ксавьер только непонимающе пожал плечами. Теперь и мои глаза обрели форму глаз парнишки, округлившись от искреннего удивления. Я знал об обучении Ксавьера в Берлине, но о Гамбурге слышал впервые.             — Я скрипач, — продолжил паренёк. — Вот, — вытащив компакт-диск из внутреннего кармана пальто, протянул он его Ксавьеру.             — Я не совсем понимаю, что именно от меня требуется, — покосился тот на протянутую ему запись.             — Я хочу, чтобы вы послушали.             — Для чего?             — Ну как же… — замялся он. — Чтобы издаваться, мне нужен лейбл.             — Лейбл? — насмешливо фыркнул Ксавьер. — Прости, дружище, но ты явно не по адресу. Хорст, проводи его к выходу, — отдал он распоряжение охраннику.             — Герр Майер, пожалуйста, послушайте! Я действительно талантлив! — истерично затряс Петер диском, словно подавая сигнал бедствия.             — Он послушает, — зачем-то ляпнул я и уже хотел было забрать диск.             — Прости, Петер, не послушаю, — категорично заявил Ксавьер. — Я не имею к талантам никакого отношения, я занимаюсь шоу-бизнесом. Но если ты готов нацепить на себя розовые чулки и шляпу из фольги, мне удастся подыскать лейбл, готовый продать тебя под именем польского гения-гомика.             Не обронив больше ни слова, мы покинули здание. Оскорблённый Петер Кравчик, очевидно, никак не предвидевший столь циничного отношения со стороны бывшего ученика своего деда, так и остался стоять у двери в холле.

56

            — Значит, не имеешь никакого отношения к талантам? — всё же не удержавшись, спросил я, как только мы уселись за столиком в кафе.             — Штэф, — протянул Ксавьер, — ты понял. Не начинай.             Подошедшая — нет, подпорхнувшая — молоденькая официантка в розово-фиолетовой форме, напоминающей яркий карамельный фантик, вдребезги расшибла задорным приветствием нависший над нами негатив.             — Складывается впечатление, что ни один из этих «талантов» читать не умеет. GUN Records — это рок-лейбл. Не просто рок, а альтернативный рок, индастриал, метал, хеви-метал… Всё как обычно, — улыбнулся Ксавьер официантке. — Ему то же самое, — тыкнул он на меня пальцем, на что девчонка только кокетливо подмигнула и, намеренно непристойно вихляя пухлым задом, удалилась к бару.             — Ты с ней спал, что ли?             — Что?! Нет, — проскрипел он своим старческим смехом. — Я слишком часто здесь завтракаю, чтобы рисковать качеством подаваемой еды.             — А что там насчёт твоего образования? Консерватория? Скрипка? — тогда спросил я, пытаясь направить разговор в более приятное русло.             — Да было дело. Правда недолго. Я действительно учился в Гамбурге. Два года. Но не имею ни малейшего представления о том, кто такой этот Милаш.             — Лукаш, — поправил я его.             — Ну а после был джаз, ударные, звукорежиссура в Берлинской высшей школе музыки, но это ты и так знаешь.             — Ваш заказ. Приятного аппетита! — сладко пропела официантка, склонившись перед Ксавьером и аккуратно расставляя тарелки. — Сейчас принесу и ваш, — кротко брошенная фраза была адресована мне.             — Во сколько и где мне нужно быть завтра? Какого рода проблемы возникли с включением сингла в сборник саундтреков?             — Никаких проблем. Я всё уладил. — Ксавьер в один подход осушил свой стакан молочного коктейля и потянулся за моим. — Я закажу тебе ещё.             — А было что улаживать?             Его нахальная ухмылка и стала ответом.             — Так и знал.             — В таком случае, тебе не в чем меня упрекать.             — Не спорю. Я сам захотел отвлечься.             — От чего? Ещё два, пожалуйста, — проворковал он, улыбнувшись улыбающейся в ответ официантке, неспешно обслуживающей только наш столик; та вновь многозначительно подмигнула и, вихляя задом, удалилась.             — Лучше бы ты с ней переспал.             — Ха-ха-ха, — разразился Ксавьер саркастическим смехом. — К слову, как там твоя Бастилия?             Вот о чём я точно не горел желанием сейчас говорить, так это о проблемах своей личной жизни. Проблемах?             — Да брось, расскажи, — тон Ксавьера вновь обрёл привычное холодное спокойствие и заинтересованность, поэтому я посчитал, что в раскрытии истинной причины моего раннего прибытия, в общем-то, нет ничего сверхсекретного.             — Думаешь, пора переобуваться? — дослушав мой пересказ сегодняшнего утра, спросил он. А я понял, что спонтанная ложь — это не моё. Отличное вышло бы объяснение, догадайся я тогда ответить, что из-за обильного снегопада не рискнул ехать на летней резине.             — Думаю, да.             — А как быть с твоей француженкой? — вопрос прозвучал так, словно Ксавьер был итальянским мафиози, решавшим судьбу очередного «неугодного».             И мне вспомнилось, как какое-то время назад, заинтересовавшись данной темой (после просмотра «Крёстного Отца»), я наткнулся на весьма любопытный источник, в котором было представлено множество различных этимологических объяснений слова «мафия». Так, одно из возможных происхождений восходит к тринадцатому веку, а именно, к мятежному году, известному как «Сицилийская вечерня», когда восставшая против французов Италия громогласно и ожесточённо выкрикивала: «Смерть всей Франции, Италия, вздохни!» Что на итальянском языке звучит как: «Morte Alla Francia, Italia Anela!» Где первые буквы лозунга являлись аббревиатурой слова «мафия».             Полагаю, Ксавьер считал, что новое знакомство пагубно на меня влияет, потому и хотел, чтобы я больше думал о работе и релизе.             — Тоже думаю, — ответил я, так и не найдя объяснения странной просьбе Эли о времени. — Пытаюсь понять…             — Женщину? Брось это! — фыркнул Ксавьер.             — Счёт, — щёлкнул над головой писклявый голос вертлявой официантки, отчего захотелось незамедлительно покинуть данное заведение.

57

            — Герр Майер, тот паренёк… — вскочил со своего места Хорст.             — Хорст, нет! — жестом остановил его Ксавьер.             К нашему возвращению работа в его кабинете была закончена. И теперь стол находился слева от окна, справа стояла внушительных размеров беговая дорожка, рядом с которой висела боксёрская груша.             — Это от нервов, — сказал Ксавьер, поймав мой озадаченный взгляд.             — Настолько всё напряжённо?             — Сам видел, как начинается моё утро. И это он был один.             — Ты о поляке?             Ксавьер кивнул и, усевшись за стол, принялся перебирать бумаги.             — Стоит заметить, ты перегнул палку, перейдя на оскорбления его национальной принадлежности.             — Не перегнул, а сломал.             Очевидно, найдя нужный документ, он набрал номер помощника и попросил того пригласить к нему группу с пауэр-металлическим названием Accelerator (сознание само повесило на них ярлык).             — Когда отказываешь людям, палку нужно только ломать. В противном случае они попытаются перегнуть её сами, надавив на тебя.             — Ты мог бы послушать его запись. У тебя подвязки со многими шишками мира музыки.             От скуки я принялся листать страницы лежавшего на столе контракта Accelerator.             — За каждую услугу приходится платить. Я не желаю оказаться в долгу из-за незнакомого мне мальчишки.             — Эта группа, они знают, что ты предлагаешь им подписать?             Прочитав условия «Прав и обязанностей сторон», я отказывался верить в написанное под заголовком «Порядок расчётов».             — Нет. Впрочем, выбора у них нет, — спокойно ответил Ксавьер.             — Поставив подпись на данном контракте, они продадут себя в безденежное рабство GUN Records!             — Будешь учить меня, как вести дела?             — Да ты обираешь их до нитки!             — Так было всегда: одни вынуждены переплачивать, чтобы другие могли получить более выгодные условия. А если тебе приспичило поиграть в судью, давай за всю коммерческую деятельность группы, финансируемую GUN, я выставлю тебе и парням реальные счета.             Я понимал, что он прав. Но внутри меня уже полыхали языки праведного пламени, и я не удержался, сказав, что рано или поздно эта должность выбьет из Ксавьера последние крупицы совести, превратив в продажный мешок дерьма.             — Пойди проспись! — швырнул он в меня ключи от квартиры.

58

            Дзинькающий входной звонок с приставучей назойливостью ворвался в мой сон пульсирующей головной болью. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, где я вообще нахожусь: в комнате было холодно и темно, а за окном призывно подрагивала угасающая лампочка биллборда. Открыв Ксавьеру дверь, я поплёлся в ванную. Нужно было умыться и вернуть ясность сознания: вялые мысли вместе с эхом воспоминаний утра звучали как слабо натянутые струны гитары, звенящие фальшивыми нотами.             — Паршиво выглядишь, — заключил Ксавьер, усевшийся на подоконнике кухни. Рядом, на столе, из приоткрытой коробки теплом сочился аромат свежей пиццы. — Ешь, и поедем, — невнятно пробормотал он, пережёвывая жирный кусок.             — Слушай, не знаю, что на меня нашло…             В поисках обезболивающего я принялся рыться в ящике для столовых приборов, выполняющем функцию и аптечки.             — Я знаю — бессонница. Надеюсь, чувствуешь себя хоть немного лучше. Тренировка через час.             — Тренировка?             Как оказалось, моё первоначальное предположение о реальных мотивах просьбы Ксавьера — приехать в Бохум среди недели — было близко к истине. Набив дорожную сумку спортивной одеждой, парой кроссовок, парой футзальных бутсов и шиповок, я поступил, несомненно, предусмотрительно. Любительская футбольная команда GUN Records являлась участником футбольной корпоративной лиги Северного Рейна-Вестфалии, а я был одним из их игроков, почти весь прошлый сезон просидевшим в запасе из-за того, что расписание матчей команды и турне группы конфликтовали между собой, делая моё присутствие на играх невозможным.

59

пятница, 2 ноября

            Утро пятницы выдалось тёплым и солнечным. А после девяти часов здорового сна я и вовсе чувствовал себя отдохнувшим и настроенным на игру. Матч завершился нашей вымученной победой, и единственным забитым с пенальти мячом.             День мы провели в студии. Кроме работы на GUN, Ксавьер занимался собственным музыкальным производством уже более десяти лет. Для него это было любимым хобби, в котором он находил особое эстетическое удовольствие. Он всегда избирательно подходил к вопросу о сотрудничестве и не спешил подписываться под продакшеном абы кого, выпуская в год альбом-два. Так он сделал из своего имени продюсерский бренд, известный в узких кругах. Сегодня Ксавьер, освободившийся от дел в GUN, сводил альбом какой-то начинающей группы из Эссена, чья музыка зацепила меня настолько, что я захотел записать с этими парнями совместную песню.             — Можно устроить, — сказал Ксавьер. — Я предложу.             Затем мы разговорились об игре, снова обсуждая все опасные моменты, что были у нас, все упущенные возможности. Хоть мы с Ксавьером были ровесниками, возраст обоих приближался к той критической точке, когда профессиональные футболисты завершают спортивную карьеру. Я играл в защите, и моя скорость оставляла желать лучшего — я не всегда успевал вернуться в оборону. Ксавьер играл на фланге и часто пенял на свою правую ногу, передачи которой всё чаще получались до безобразия неточными, а все удары шли выше ворот. На этой пессимистичной ноте мы вернулись на его съёмную квартиру и засели в бездушной кухне из белого пластика с вкраплениями холодного металла, продолжая теперь там рассуждать о неминуемом угасании физических сил. А пока единственной отрадой для нас обоих оставались музыка и спорт. За последнее удовольствие жизнь ежегодно выставляла возрастающие счета. Чаще всего в качестве платы принимались травмы.             — У меня есть отличный коньяк, выпьешь? — предложил Ксавьер, достав из бара бутылку.             — Ты же знаешь, я не пью.             — Знаю. Но это — подарочный Hennessy за пять тысяч евро…             — Который ты собираешься открыть сейчас?             — Уверен, лучшего случая не представится.             — Убери. Оставь для какой-нибудь дамы.             — Коньяк — не для дам, — кряхтя, откупорил он бутылку. — Коньяк для таких вот случаев.             И пока он наполнял две крошечные фарфоровые чашки для эспрессо, я задался вопросом: о каких именно случаях шла речь.             — Бокалов нет. Ты знаешь — я тоже не пью, — усмехнулся он. — Кто-то там из «великих» как-то сказал: «Нет в мире большего удовольствия, чем дружеская беседа».             Со вскинутой в воздух ладонью Ксавьер походил сейчас на профессора Крауса.             — Убеждён, так говорили многие.             — За дружескую встречу? — протянул он мне чашку.             — Ты извини за то, что я наговорил тебе вчера на студии. Я полез не в своё дело…             — Штэф-Штэф… — Ксавьер похлопал меня по плечу и уселся на широком подоконнике, а я — на высоком табурете возле барной стойки. — Ты всегда пытался быть голосом моей совести. Вот только… — замялся он, — в моём деле ни для совести, ни для морали нет места. Это тропы, ведущие к убыткам. Я лишь одна из пешек на шахматной доске Sony.             — Что-то ты свои силы недооцениваешь. Ещё немного, и дослужишь до ферзя.             — «Дослужишь», — просмаковал он слово и, сделав глоток, поморщился.             — Знаешь, я уже настолько привык к тому, что за моей спиной находится надёжная защита в виде твоей колоссальной поддержки, что начал воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Я никогда по-настоящему тебя не благодарил.             — Ты оказался прав — не нужно было открывать бутылку, — сказал Ксавьер, и мы рассмеялись. — Не знаю, существует ли вообще такая должность, на которой твоя душа и совесть могли бы сохранять непорочную чистоту. С другой стороны, рай полон мужиков, я бы не хотел там оказаться. Иначе пришлось бы стать гомиком, — опять проскрипел его смех.             — Боже, Майер! — поперхнулся я алкоголем. — Слышал бы тебя сейчас твой дед!             — Дед — человек веры, но не религии, — отмахнулся он. — Хотя с годами его вера обросла бородой суеверий. Когда я отказался продолжить семейную военную традицию, дед, в отличие от отца, поддержал мой выбор, заявив, что музыканты и священники являются поставщиками духовной пищи для солдат. Но если мы на пару отправимся в ад, обещаю остаться твоим продюсером и там. Ну а вообще, — щёлкнул он пальцами, — судя по тому как все пытаются строить из себя праведных христиан, готов поспорить, что ад и в самом деле полон распутниц и…             — Как искусно ты подобрал слово, — перебил я его, усмехнувшись.             — …А раз почти все женщины внизу, то наверху, должно быть, творится фееричный монашеский гей-парад. Вдобавок, для меня рай, лишённый искушений, — это пресный ад. Чтобы грех не потерял своей свято чтимой силы, значимости, ценности, он должен существовать. Хотя бы в преступном сладострастии мыслей. Даже в Эдеме было древо. Был змей.             — Красиво сказал. Вот даже интересно, как он там оказался, — задумался я.             В этот момент данный вопрос меня и впрямь волновал. Никогда бы не подумал, что Ксавьер и я — люди, открестившиеся от религии, — вот так увлечённо будем беседовать о библейских сказаниях.             — И впрямь, — согласился Ксавьер. — Если Змей смог пробраться в Эдем, вероятно, Бог не такой уж и всесильный. Змей ведь являлся воплощением Сатаны? А знаешь, что ещё занятно? Люцифер.             — По-моему, это один и тот же персонаж.             — Римляне называли его именем «утреннюю звезду» — Венеру. — Ксавьер многозначительно изогнул бровь. — Хочешь ещё совпадений? Сегодня у нас что? Пятница. Frei-tag, — растянул он слоги. — Frija.             — «Пятница», «Фрейя». Что я должен из этого понять? — пожал я плечами.             — Фрейя — богиня любви и плодородия, соответствует римской…             — Венере, — рассмеявшись, закончил я. — Женщины! Ты и в отношении своих сестёр столь же категоричен?             — Реалистичен. Я не слепой. Это в крови любой женщины — быть распутной. Знаю, тебе приглянулось это слово, — ухмыльнулся он. — Мои сёстры ничем не отличаются от остальных, только после замужества они стали играть роль благочестивых жён. Кстати, в следующий четверг у них день рождения.             — Да ну?! Ты не говорил, а я и предположить не мог, что они близняшки.             — Это всё разный цвет волос. В общем, в субботу я буду в городе. Если у тебя выдастся свободный вечер — заезжай, вместе что-нибудь сыграем. Я буду рад, и им будет приятно.             Он сделал очередной глоток и, поморщившись, продолжил:             — Поразительно, ещё несколько лет, и мои старшие племянники закончат школу. Семейные встречи с каждым разом даются мне всё тяжелее. Словно в пыльное зеркало смотрюсь: в родителях отражаются ожидания, которые я не смог оправдать, в сёстрах — быстротечность времени…             — Даже любопытно, какие ожидания?             — Ты в курсе. Я не стал военным, как хотел того отец. Не стал музыкантом, настоящим музыкантом, как ожидал того дед. Не завёл семью, но об этом мать твердит и по сей день. В нашей семье на первом месте стоят традиции, а только потом идут желания.             — Хорошая традиция — заводить семью, — усмехнулся я над нелепо прозвучавшей фразой.             — Да, хорошая… — протяжно выдохнул Ксавьер.             — По крайней мере, у тебя есть твоя семья — сёстры, родители, старики, племянники…             — Нет, в вопросе о личном счастье не должно быть крайностей. А я счастлив, но стоит мне встретиться с семьёй, как они начинают уверять в обратном.             И тут я понял, почему Ксавьер, прикрываясь музыкой, постоянно таскал меня за собой на подобные мероприятия: я был его щитом. Я был таким же, как он — холостяком, живущим в своё удовольствие. Правда, не знаю, наслаждались ли мы вольной жизнью в действительности или от безысходности.             — Счастье настолько сильный наркотик, что с возрастом мы умудряемся извлекать его даже из горестей. Я чаще убеждаю себя в том, что счастлив, чем ощущая это.             — Назревает кризис? — посмотрел на меня Ксавьер. — Неподалёку есть клуб, я вызову такси?             — Для чего? — не понял я его намерений.             — Хочу помочь. Решим твою проблему.             — Какую проблему?             — Тебе нужно выпустить пар.             Хищно оскалившись, Ксавьер похабно принялся толкать языком по внутренней стенке щеки, намекая на способ решения проблемы.             — Самоуважение — единственное, что я ещё не потерял.             — Брось! Твои последние отношения закончились когда? Почти год назад? А ты всё пытаешься блюсти святой обет целомудрия.             — Если бы сейчас я был один — это одно, но…             — Так и есть.             — Нет, я… Каким дерьмом в таком случае я стану, если вот так запросто, поддавшись похоти, изменю собственным принципам? Насколько же я должен обесценить свой выбор?!             — Остынь. Я тоже кричал о духовности лет в семнадцать, а в двадцать понял — они все шлю-хи. И твоя француженка не исключение.             Мой кулак остановился в сантиметре от гладковыбритой физиономии Ксавьера, прежде чем я осознал то, что собирался совершить.             — Прости, я…             — Пошли! — спрыгнув с подоконника, хлопнул он меня по плечу. Всего лишь пара глотков коньяка, а в горле стоит тошнотворный ком самопрезрения. — «You need coolinʼ. Baby, Iʼm not foolinʼ», — пританцовывая, Ксавьер пропел строчки песни Led Zeppelin, вызвав своим приподнятым настроем во мне очередной приступ тошноты.

60

            И я уже знал, куда мы направлялись. Но не догадывался, что именно задумал Ксавьер. В подобном я ещё никогда ни с кем не соревновался. Притащив дополнительную ударную установку в одну из свободных комнат звукозаписи, мы оборудовали наш персональный музыкальный ринг.             Правило предельно просто: зеркально отражать действия друг друга. Начали с нехитрых упражнений — никто не сбился. Счёт по нулям.             Раунд два. Добавляется кардан и базовые сбивки. Счёт по-прежнему по нулям.             Раунд три. Полиритмия. Мой ход: четыре к трём между малым и бас-барабаном и восьмые на хай-хэте. Переставляю акценты: теперь три к четырём. Чётко отбиваю каждую четвёртую шестнадцатую в такте. Ксавьер не отстаёт, ловко перестраивается и отвечает четырьмя к семи. Это не ритм, а какая-то квантовая математика, ломающая мои мышцы и выворачивающая мозг наизнанку. Я пытаюсь сосчитать до семи, а руки и ноги привычно бьют четыре и не могут договориться.             — Твою мать! — И я не успеваю отсчитать грёбаную шестнадцатую. — Не смей! — говорю, направляя на Ксавьера палочку, словно я какой-то очкастый Гарри Поттер, но насмешливая гримаса озаряет лицо Ксавьера.             — Хочешь чего-нибудь джазового? — предлагает он.             Я заранее осознаю своё фиаско и тем не менее утвердительно киваю.             Простейший свинговый ритм даётся мне с лёгкостью. Но тут Ксавьер решает сыграть его в запредельном темпе. И я вновь слышу погрешности в своём исполнении. Ксавьер не реагирует, лишь усложняет бит: добавляя перекрёстный удар по малому барабану на четвёртом бите, после чего и вовсе плюёт на джаз и на какой-то блэк-металлической, запредельной скорости начинает долбить тридцать вторыми. Я уже не играю, поражённо наблюдаю за тем, как он превращается в пулемётную машину. Последний удар сотрясает пластик и, прорычав по-звериному, Ксавьер яростно швыряет палочки о стену.             — Ты родился с метрономом вместо сердца!             — Вместо души, — саркастически парирует он, вытирая рукавом выступившие на лбу капли пота. — В этом наше с тобой различие. Ты — поэт, я — музыкант.             — Как эти понятия могут быть взаимоисключающими?             — Не каждому футболисту дано стать хорошим тренером, и не каждый тренер — техничный игрок в прошлом. Говоря о барабанах, чем джаз отличается от рок-музыки? Импровизацией, — не дожидаясь ответа, поясняет Ксавьер. — Попроси меня написать партию для одной из твоих песен, и я убью на это вдвое больше времени, чем ты сам, несмотря на то что все партии до безобразия элементарны. Мне обязательно захочется добавить кучу разных сбивок, отчего песня потеряет целостность. Дай мне послушать всего раз какой-нибудь трек с несложным ритмом, и я воспроизведу его со стопроцентной точностью. К счастью, я вовремя это осознал, поступив на звукорежиссуру. Для меня не составит особого труда определить все «изъяны» песни, чтобы довести её до ума, но вот сам с нуля не создам ничего выдающегося, а заурядного хватает. Даниэль дал ответ, — прочитав пискнувшее в телефоне сообщение, сказал он, а моё сердце болезненно сжалось. — Вокалист группы, которую ты слышал утром, — осторожно уточнил Ксавьер, вероятно, заметив переменившееся выражение моего лица. — Он разделяет твоё желание. Завтра всё обсудим. Вот ещё одно доказательство твоей созидательной и лиричной натуры.             — Хм?             — «И я молча согласился», — процитировал он меня же, рассказывающего ему о просьбе Эли. — Тебе обязательно необходимо всё драматизировать, романтизировать. Ты — не ты, если не пребываешь в состоянии сентиментальной меланхолии. Это — твоё счастье.

61

суббота, 3 ноября

            Покинув студию за полночь, вымотанные утренней игрой и четырёхчасовым драм-сейшеном, мы проснулись только к обеду и отправились в излюбленное Ксавьером кафе. Вертлявой официантки сегодня не было на месте, поэтому во время обсуждений планов на день нам никто не надоедал. На три часа мы запланировали встречу с Даниэлем, чтобы согласовать условия сотрудничества и определиться с днём записи и выбором песни.             Даниэль оказался приветливым рыжеволосым парнем, высоким, немного полным, и с такой же, как и макушка, медной бородкой. Мы долго говорили о его творчестве, и он не скрывал радости от предстоящей совместной работы. Для ещё толком-то никому неизвестной группы моё имя являлось хорошим промо-ходом. Я же получал удовольствие и вдохновлялся музыкой отличной от собственной. Группа Даниэля писалась на независимом лейбле в Эссене, поэтому Ксавьер настоял на том, чтобы трек вышел ещё и отдельно от альбома в качестве сингла на правах GUN. Ближайшее свободное время в студии было завтра и в понедельник вечером, остальные часы расписаны по минутам. Выбор пал на понедельник — матч «Бохума» против «Вольфсбурга», являющийся основной причиной моего приезда, пропустить я не мог. За «Волков» я болел с самого раннего детства, с той поры, когда ещё жил в Вольфсбурге. Однако побывать на матчах любимой команды не всегда удавалось.             Остаток дня мы провели в студии, занимаясь финальным микшингом дебютного альбома Даниэля. Где-то около восьми телефон Ксавьера взорвался пронзительной мелодией и заставил нас оторваться от работы, а Ксавьера ещё и расплыться в самодовольной ухмылке.             — Отличные новости, просто отличные новости, — неустанно повторял он, соглашаясь с кем-то и машинально кивая головой.             Ещё несколько раз произнеся «отличные новости», Ксавьер повесил трубку и, повернувшись ко мне, загадочно улыбнулся.             — Дай угадаю — отличные новости?             — Через неделю, в понедельник, снимаем клип! — восторженно хлопнул он в ладоши. — Я договорился с ребятами из Sony. У одной группы намечается серьёзная съёмка: со множеством разных планов, сменой декораций, костюмов и тому подобным, так что, пока они будут суетиться, между дублями успеем отснять вас. Вам всего-то нужно пару минут покривляться перед камерой с инструментами, дальше просто-напросто вклеим кадры из фильма.             — И чем эта новость так хороша? — всё ещё не понимая его восторга, пожал я плечами.             — Тем, что мне придётся оплатить только работу по монтажу видео. Все прочие расходы: дорогу, трансфер, аренду помещения, съёмку, свет, гримёров — покроет Sony, а не GUN. С финансово-отчётной точки зрения они провернут это как один клип.             — То есть, по большому счёту, это отличная для тебя новость? — рассмеялся я.             — Угу, — продолжил Ксавьер сиять улыбкой. — Думаю, даже обойдёмся без отеля, остановитесь у твоего брата, — то ли спросил, то ли утвердительно заявил он.             — Съёмки будут в Мюнхене?!             Я был уверен, что мы, как обычно, отправимся в Берлин. Мюнхенский офис Sony не занимался отечественными группами. Но неожиданностью для меня стало вовсе не место дислокации, а незапланированный визит к семье, при встрече с которой я испытывал чувства, идентичные тем, что вчера описал Ксавьер.             — Вероятнее всего, вы вернётесь уже тем же вечером. Однако если вам придётся застрять там на пару дней, могу организовать и отель.             — Не нужно. Остановимся у брата, — сказал я, и мы снова с головой погрузились в музыку.             Возможность подобной совместной «работы» выпадала крайне редко, поэтому я всегда воспринимал её как своеобразную стажировку, где мог повысить навыки аранжировщика-самоучки. Да и чему поучиться у Ксавьера мне действительно было.             — Девять! — резанул по ушам чей-то бодрый голос.             В комнате появился седовласый мужчина в старых потёртых джинсах и чёрной рок-н-ролльной футболке. Это был Вольфганг Функ — основатель GUN. Ксавьер являлся его правой рукой ещё со времён существования Supersonic Records. Именно Функ руководил карьерным продвижением Майера, и именно он настоял на том, чтобы Sony назначили Ксавьера его преемником. Сам же Функ, не справляясь с напряжением и нагрузкой, давно планировал «выйти из шоу» музыкального бизнеса. Его официальная отставка должна была состояться в начале декабря. Но, посчитав, что бумаги — лишь формальность, Функ передал Ксавьеру бразды правления несколькими месяцами ранее. Полностью отстраниться от дел лейбла он не мог — его сдерживали контрактные обязательства перед группой, над альбомом которой он потел ещё с октября. И сейчас Функ собирался тут засесть и заняться сведением их сингла.             Так мы оказались в кабинете Ксавьера, где он с привычным ему неиссякаемым энтузиазмом принялся рассказывать о новом спортивном инвентаре и о душевой кабинке, которую по его просьбе умудрились втиснуть в и без того крохотную комнатку туалета. А я, словно восторженный турист, следовал по пятам своего гида, внимательно слушая его рассказ.             — Впрочем, какой смысл на всё это просто смотреть. Потренируемся?             Подойдя к громоздкому шкафу, протянувшемуся вдоль стены за столом, Ксавьер раздвинул зеркальные дверцы. Внутри висели два строгих чёрных костюма, на нижней полке, под ними, аккуратной стопкой была сложена тренировочная одежда. Ещё ниже — в ряд выстроенные кроссовки и туфли.             Машина Функа покинула парковку студии в первом часу ночи. Мы же уже не тренировались, а изобретали изощрённо-извращённые вокально-спортивные состязания. «Упражнение на дыхание», — так обозвал сей новаторский метод Ксавьер. Установив на дисплее беговой дорожки скорость ниже средней — восемь километров в час, мы бросили друг другу очередной вызов: бежать и петь, при этом не сбивая дыхание, не фальшивя. Продержаться нужно было всего тридцать секунд. Восемь километров в час — это и не скорость-то толком. Поэтому после двух ничейных раундов, сочтя нагрузку смехотворной, мы оставили время неизменным, ускорив темп. На скорости в одиннадцать с половиной километров Ксавьер облажался первым, свалившись на пол и скрючившись в истерике от неудачной попытки провизжать «War Machine» AC/DC надрывным писклявым голосом Брайана Джонсона.             На этом соревнование завершилось.

62

воскресенье, 4 ноября

            Оправдав лучезарное божественное происхождение своего имени, воскресенье воскресило моё изнурённое тело слепящими солнечными лучами, пробивавшимися сквозь два высоких, но узких окна гостиной. На часах — час тридцать две. Вроде именно в это время мы и покинули студию.             Ксавьера в квартире не обнаружилось, и я набрал ему. Оказалось, что он работает с раннего утра и не знает, когда освободится. Несмотря на то что матч начинается в пять, неопределённость по поводу его занятости оставила лёгкий неприятный осадок опаски.             Перекусив всё в том же кафе, стоит отметить, единственном в округе, работающем аж с девяти, я тоже направился в GUN Records. На первом этаже здания располагался музыкальный магазин, где был представлен широкий ассортимент дисков, кассет, виниловых пластинок и атрибутики различных музыкальных групп — всё, так или иначе, выпускавшееся под знамёнами GUN и Sony BMG. Почему-то наш последний альбом до сих пор красовался на полке с надписью «Новинки». Рядом, на завешанной футболками стене, я заметил знакомый принт на чёрной ткани: деревянный крест, к которому ржавыми гвоздями было прибито истекающее кровью сердце — обложка нашего альбома. В эту секунду вспыхнувший во мне импульс заставил совершить то, чего раньше я никогда не делал — купить футболку своей же группы. Женскую футболку. По непонятной мне причине я не хотел, чтобы Ксавьер увидел меня вместе с этой вещицей, поэтому, вместо того чтобы подняться в его кабинет, я потащился обратно в квартиру, где, к своему удивлению, и застал его самого. Он говорил по телефону, не обращая внимания ни на меня, ни на мои глупые попытки замести «следы преступления».

63

            Квартира Ксавьера находилась на втором этаже старой, аристократичной пятиэтажки на Массенбергштрассе — в самом сердце Бохума. Здесь всё было рядом: торговые центры, банки, вокзал, отели, клубы, театры, кинотеатры, спортивные площадки, бесчисленные закусочные, кафе и рестораны, спа-салоны, парикмахерские и даже какой-то дом моды. Домашняя арена «Бохума», «Воновия Рурштадион», тоже совсем близко — в пятнадцати минутах езды — на Кастроперштрассе.             Мы приехали за полчаса до начала игры и долго не могли найти место для парковки — всё было плотно заставлено автомобилями «прибывших заранее». Пришлось оставить машину во дворе какой-то Католической клиники, а оттуда добираться бегом.             К счастью, мы не опоздали. К своим местам, находящимся несколькими рядами выше скамейки запасных «Вольфсбурга», нам удалось пройти довольно быстро. Ксавьер не солгал, сюрприз и вправду оказался приятным.             Команды появились на поле без задержки. «Бохум» — в синей форме, «Вольфсбург» — в зелёной. Главный судья дал свисток, и трибуны взорвались рёвом, в который тут же влились наши с Ксавьером голоса — словно мы одни из тех несуразных подростков, приехавших в Детройт на концерт Kiss. Я и забыл, каково это — быть фанатом, отдаваясь моменту без остатка.       «Бохум» открыл счёт практически сразу, забив в наши ворота. Защита «Вольфсбурга» казалась решёткой с огромными дырами: мяч проходил через неё слишком легко, словно защитников там и вовсе не было.             Первый тайм завершился проигрышными 4:0. Команды ушли на перерыв, а мы — за чем-нибудь прохладительным, чтобы остудить бурлящие эмоции.       Но второй тайм перевернул всё с ног на голову: «Вольфсбург» забил два быстрых гола, и в нас зародилась хрупкая надежда хотя бы на ничью. Напряжение было такое, что потели ладони. И вдруг — «Бохум» закатил пятый мяч. Мы бессильно осели в кресла, чувствуя горечь поражения. Но не прошло и минуты, как вновь вскочили с мест: «Вольфсбург» забил третий!       Счёт остался неизменным до конца тайма. Обе команды смертельно устали, играя дополнительное время на последнем издыхании. Мои лёгкие, ощущая боль всех игроков сразу, тоже горели. Ещё несколько секунд — и наконец раздался финальный свисток. 5:3 — хозяева одержали заслуженную победу. Но, несмотря на потерянные очки, матч был поистине зрелищным.       Переполненные бешеными футбольными эмоциями, мы с Ксавьером испытывали острую необходимость в продолжении «шоу», поэтому, сразу же после игры, решили заскочить переодеться и отправиться на одну из близлежащих спортивных площадок.

64

            После ослепительного прожекторного света на «Рурштадионе» ночь за его стенами особенно ярко подчёркивала временной контраст. Мы будто вынырнули в совершенно иной мир. А ведь всего лишь начало восьмого. До квартиры добрались только через час. На дорогах творилось какое-то автомобильное безумие. Не мудрено: двадцать тысяч зрителей покидают стадион разом.             — Штэф, телефон! — бросил мне Ксавьер мою же трубку, пока я зашнуровывал бутсы.             На дисплее светилось: «Новое сообщение. Эли». Глупо улыбнувшись, я отчего-то решил, что и она смотрела матч, и наверняка там написано что-то ироничное о «дырявой защите» «Вольфсбурга». Сообщение оказалось пустым, что поставило меня в тупик. И я задумался, как поступить: написать, перезвонить или вовсе ничего не предпринимать.             — Жду тебя в машине, — протараторил Ксавьер.             — Угу, — промычал я в ответ, всё же нажимая на кнопку вызова.             Длинный гудок. Ещё гудок. Раздаётся тихий отголосок кашля, а потом я слышу до боли знакомое и такое добродушное «привет».             — Как дела? — спрашивает она, и из меня вырывается целый поток речей, описывающий сегодняшнюю игру.             Не понимаю, зачем я всё это ей говорю, но мне нравится слышать её смех, когда я ругаю Факундо Кирога. Уверен, она не имеет ни малейшего представления, кто это такой, не говоря уже о том, на какой позиции он играет.             — Ты знаешь такого игрока? — настороженно интересуюсь, на что Эли искренне отвечает «нет» и заливается звонким смехом. — Твоё сообщение… кажется, по пути ко мне оно растеряло все слова. Там было что-то важное?             В трубке повисает молчание.             — Я… эм-м…             И снова тишина.             — Эм? «Эм», конечно же, объясняет многое. Эдакое универсальное словечко, — неуклюже шучу я.             — Просто не придумала, что написать, — виновато звучит её голос.             — А что хотела?             — Узнать, пойдёшь ли ты завтра на лекцию, — после недолгой паузы всё же говорит она, как бы между прочим, словно я был её одногруппником-оболтусом.             — Только в том случае, если ты лично встретишь меня утром на вокзале, — отшучиваюсь я. — Это всё, что ты хотела?             — Штэф…             Её тяжелый выдох в трубке вырывается почти осязаемым горячим дыханием на моём ухе.             — Ты ещё здесь? — после секунд молчания спрашиваю я.             — Да, я… я…             Слышу её прерывистое дыхание.             — Просто соскучилась по твоему голосу.             И я как пёс, которому бросили крошечную кость, расплываюсь в идиотской улыбке.