• ATEM •

96

воскресенье, 11 ноября

            Проработав над песней до трёх утра, мы с Ксавьером поставили наш личный рекорд по скорости сведения трека. Теперь съёмки клипа группы не придётся переносить — и это главное. Довольные музыканты, сами уже едва держась на ногах, уехали в хостел. Мы же вырубились прямо перед мониторами на диванах. А в семь часов нас разбудил будильник Ксавьера, который он забыл перевести. И тогда мы поплелись наверх — в дом, поспать пару часов до прихода школьников. Но стоило выйти на укрытую снегом и освежающей прохладой улочку — сон как рукой сняло. Выпив по чашке кофе с тостами и переодевшись, мы направились в тренажёрный зал. Мне нужно было готовиться к завтрашним съёмкам, Ксавьеру — восстанавливать форму к предстоящему пятничному матчу. Вместе с тем я ещё решил убить двух зайцев сразу: на обратном пути из зала заехать за вещами Эли, которые она собрала в дорогу. Мы хотели забрать их ещё вчера, но звонок Тони перевернул все планы с ног на голову. С трудом растолкав её саму, вдвое больше усилий пришлось приложить, чтобы объяснить, куда я еду и почему мне нужны ключи от её квартиры.             

            97

            Странная старушка — эта фрау Рубинштейн. Совсем недавно кидалась на меня с тростью, а сегодня, пока я ковырялся с замком, вдруг приветливо поздоровалась, завела разговор о погоде и даже не поинтересовалась, откуда у меня ключи, и почему я пытаюсь попасть в квартиру Эли.             Дверь поддалась не сразу. Когда же я оказался внутри, нашёл маленькую дорожную сумку в точности там, где Эли и сказала — у тумбы в прихожей. Но дальше мне не удалось ускользнуть так же просто, как я проник. Фрау Рубинштейн, заметив в моей руке сумку, принялась дотошно расспрашивать, куда мы едем и едем ли, и помнит ли Дэниэль, что в обед у неё французский с герром Краусом. Я лаконично и максимально исчерпывающе ответил на все её вопросы, но на каждый ответ получал новый вопрос. Грубить не хотелось, и тогда я стал демонстративно посматривать на наручные часы — половина десятого. Старушка поняла намёк и, извинившись, скрылась за своей скрипучей дверью.             По пути домой я всё размышлял, как поступить с Тони. Ксавьер советовал не нянчиться — уволить. «Однажды вставивший нож в спину и прощённый, в другой раз не побоится вставить нож в грудь» — его кодекс взаимоотношений, с которым я в общем-то был согласен. Но разве это был нож? Я знаю Тони столько, сколько живу в этом районе — почти восемь лет. Он неплохой малый, даже вон записал вчерашних ребят как надо. Думаю, сперва стоит поговорить с ним и узнать, на что ему могли понадобиться деньги.             Подъехал к дому — дверь в студию открыта. Тони на своём месте.             — Ребятня ещё не пришла? — весело спросил я, давая ему понять о своих обдуманных «думах», чтобы он не напрягался, словно перед казнью.             — Нет, — настороженно покосился он на меня со своей скамьи подсудимых.             — Ну, позовёшь тогда, — кивнул я ему и вышел из комнаты.             Не успел я зайти в дом, как запах чего-то вкусного, вырывающийся из кухонного окна, мгновенно подогрел проснувшийся аппетит. Этим хмурым снежным утром вместо меня у плиты стояла Эли, готовила блинчики и тихо подпевала голосу из радио. Этот её образ навсегда впечатается в мою память несмываемым чернильным пятном. По всей видимости, она провела рейд по моей разбросанной по всей ванной одежде. Надев мои любимые чёрные спортивные штаны и старую растянутую тельняшку, она умудрилась выглядеть так, словно это и были её вещи, а излишняя мешковатость — это так задумано. На голове — два каких-то хитрозакрученных и всё равно растрёпанных то ли рожка, то ли… нет, это явно что-то, неподдающееся описанию, и это «что-то» было подколото китайскими палочками! Господи, откуда они только взялись в моём доме? Я не понимал слов песни, потому что они были на французском, не понимал, на какую радиоволну вообще был настроен приёмник (определённо какое-то ретро) — такое чувство, будто я очутился в чьей-то кухне в Париже. Но вот заиграл припев, и я поперхнулся от смеха, когда Эли невероятно одушевлённо пропела: «Stéphanie муа-же-вуа (что-то смутно похожее на это) comme авю d’Alcatraz».             — Так вот как бы меня звали, будь я французской куртизанкой! — не удержался я и выдал своё присутствие.             — Mon dieu! — вскрикнула она, выронив лопаточку и схватившись за сердце. — И долго ты там стоял?             — Достаточно, чтобы признать — на тебе моя одежда смотрится лучше. Но всё же придётся снять, знаешь…             Эли во второй раз выронила лопаточку, чертыхнувшись.             — Будешь блинчики? — суетясь перед раковиной, спросила она, сдув с лица назойливую прядку. Я лишь улыбнулся, поймав её серьёзный взгляд, и уселся за стол.             Я бы не отказался, чтобы каждый завтрак начинался вот так: с французских crêpes, забавных мелодий восьмидесятых и Эли в моей одежде, рассказывающей о том, как Коко Шанель, роясь в гардеробах своих любовников (мой официальный статус?), подарила миру самый изысканный стиль.             — Штэфан, хористы пришли, — сообщил появившийся в дверях Тони, и мы отправились в студию.             Гармония утра продлилась недолго. Через час к нам спустилась взволнованная Эли, и её мрачное лицо оказалось громче слов — что-то опять стряслось. А именно — какая-то проверка, из-за которой она завтра должна быть на работе. Так основательно выстроенные планы разрушились в мгновение. По видимости, в Мюнхен я поеду с парнями. Ещё и у детей, как назло, не клеилась запись. Десятки дублей — и всё впустую, и всё не то. Ну, раз я пробуду здесь до вечера, могу задержаться с ними и завершить ещё одно дело, не перекидывая работу на следующую и так порядком загруженную неделю.             Узнав, что я застрял в студии, в обед приехал Ксавьер, привёз всякой мелочи из своего магазина и предложил прокатиться с ним за компанию до Бохума, а оттуда — в Мюнхен. Но я пребывал в каком-то безнадёжном опустошении и с радостью предпочёл бы вообще никуда не ехать. Судьба, карма, ирония — не просто синонимы, это одно и то же понятие, Святая Троица какой-то единой силы. Смысл один, а лица — ипостаси — разные. Мне казалось, эта святая троица сейчас смеялась надо мной.             Я поднялся в дом, чтобы поговорить с Эли наедине, пока Ксавьер и Тони возились с проводами. Она стояла в кухне у плиты — наливала воду в кофеварку. Волосы были распущены и волнами спадали по спине.             — Эли, — сказал я, подходя ближе, — я тебя подброшу, только позже, ладно? Останься до вечера.             Она улыбнулась уголком губ, но в глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли тень усталости, то ли тревоги.             — Но если не хочешь, то сделаю это сейчас, — добавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.             — Конечно я побуду с тобой, — поспешно возразила она, и, шагнув ко мне, обняла, прижимаясь всем телом. От неожиданности я даже замер на секунду.             Её волосы пахли чем-то свежим, как утренний снег, руки стали поглаживать мою спину. Я не выдержал и, наклонившись, коснулся губами её рта, кончиком языка провёл по нижней губе. Она ответила на поцелуй, прижимаясь плотнее.             Мы стояли так — не отрываясь друг от друга — какое-то время. А потом я вдруг почувствовал, что она дрожит — едва ощутимо, но это передалось и мне, как лёгкий озноб по коже.             — Что такое? — спросил я, когда она слишком резко отстранилась.             — Просто… просто у тебя холодно, — пробормотала она и кивнула на кофеварку. — Хочу сделать что-нибудь горячее, чтобы согреться.             — Я могу согреть тебя лучше, чем кофе. Обещаю, — улыбнулся я и провёл пальцами по её щеке.             Выражение её лица вмиг изменилось — сделалось почти напуганным, и она отдалилась ещё на шаг. На сей раз мне не удалось совладать с эмоциями, и голос выдал раздражение:             — Эли, что происходит? Я тебя не понимаю. Ты то притягиваешь меня к себе, то отталкиваешь…             — Штэф… — сорвалось с её губ на грани слышимости, и, вновь обняв меня, она уткнулась лбом мне в грудь. — Я тоже этого хочу, правда. Но… пожалуйста, только не сегодня… Я не могу. Пожалуйста… только не сегодня…             Так и не договорив, она судорожно выдохнула и подняла взгляд, полный отчаянной мольбы. Я не стал давить. Просто в бессилии сдался, кивнув.

98

            Время было около трёх. Эли, Ксавьер, Тони и я сидели в столовой и, водрузив в центре стола ноутбук, молча обедали, сосредоточенно смотря «Крёстного отца». И как-то фильм нас так сильно увлёк, что, расправившись с едой, мы переместились в гостиную, где, досмотрев первую часть, включили вторую. Не так я представлял себе этот вечер, когда просил Эли побыть со мной до отъезда.             Сгущающиеся сумерки медленно заполняли комнату тёмной синевой. Эли сидела на диване и перебирала мои волосы, точно обезьянка, а мы на ковре в горе подушек и с двумя коробками пиццы, которые уминали Тони и вечно голодный Ксавьер. У меня же никакого аппетита, сплошная апатия. Пять часов «Крёстного отца», и вслед за заснувшей Эли в сон начало клонить и меня. Поезд через три часа: уже отсчитываю ненавистные минуты.             Раздался хлопок двери, и в комнате появился Крис, приехавший скоротать время вместе с нами. Он начал обсуждать с Ксавьером семейство Корлеоне, а затем переключил своё внимание на Тони и вчерашний инцидент. Узнав о «чёрных делишках» Тони, о пульте, залитом кофе, Крис совершенно вышел из себя, — никогда не видел его таким взбешённым.             Я отнёс Эли в спальню, не хотел, чтобы она оказалась вовлечённой в наши очередные «музыкально-семейные» разборки.             В комнате было темно, только слабый свет из окна падал на кровать. Я аккуратно опустил Эли на постель и уже выпрямился, чтобы уйти, как она вдруг зашевелилась.             — Прости меня, — сонно прошептала она, коснувшись моей ладони.             Я остановился, не понимая, что она имеет в виду. За что прощать?             Из гостиной донеслись разъярённые крики, и Эли повернула голову в сторону двери.             — Это Крис и Тони… — пояснил я. — Нужно проверить, что там. Скоро выезжаем. Ещё немного времени есть. Поспи пока.             Я вышел, прикрыв за собой дверь, и направился в гостиную, где ругань уже достигла апогея — Крис размахивал руками, Тони съёжился на диване, а Ксавьер пытался разнять обоих, но без особого успеха.             — Его имя, — указал на меня Крис, едва я прошёл в комнату, — имя студии и имя группы — это синонимы. И если ты поливаешь дерьмом одно, следует цепная реакция. Я разве неправ? А то складывается впечатление, что остальные воспринимают блажь Тони, как какой-то незначительный пустяк!             — Будь это так, как ты говоришь, мы бы не просидели всю ночь в студии, — вступился я.             Крис отмахнулся и достал из кармана зазвонивший телефон. Перекинулся парой фраз с Томом и, ничего не сказав, куда-то уехал, кинув на прощанье: «Встретимся на вокзале».             — Ты ведь понимаешь, что он прав? — обратился Ксавьер к обиженному Тони. Тот молчал и дул губы, не отрывая взгляда от перестрелок на экране. — Штэф. — Ксавьер указал взглядом на дверь, и я направился его проводить.

99

            Помню, когда только приобрёл этот дом, в тот же день занялся перепланировкой. Уж как-то так сложилось, что для того, чтобы мои мысли могли расправить свои крылья и отправиться в творческий полёт, они непременно должны были оказаться запертыми в тесном пространстве. Так, вместо некогда большой и просторной спальни появились две длинные и узкие комнаты: кабинет, где едва помещался диван, письменный стол, синтезатор, да книжные полки на стенах; и новая спальня, в которой мебели и того было меньше: угловой шкаф у входа и матрас на деревянном возвышении, заключённый меж стеной кабинета и двумя панорамными окнами — в изголовье и справа.             Несмотря на то что публичный образ жизни превратил меня в любителя полной изоляции от внешнего мира, стёкла вместо стен действовали умиротворяюще. Ни фанаты, ни репортёры, вооружившиеся фотокамерами, пока ещё ни разу не пытались пробраться на территорию окружавшего дом небольшого кленового сада за «компрометирующими» снимками. Впрочем, я уже лет семь как вышел из бунтарского возраста, потому и уличать меня было не в чем. С годами для прессы я становился всё скучнее. А жалюзи я опускал только в те дни, когда солнце слишком ярко светило спозаранку. В остальное же время это место было заполнено безмятежностью: весной мне нравилось просыпаться под раскаты первого грома и видеть стекающие по стёклам дождевые ручьи; летом за сенью зелёной листвы комната будто превращалась в палатку бойскаута; а осенью и зимой окна чаще были таинственно чёрными, когда бы я ни проснулся или ни пошёл спать.             Сейчас же присутствие Эли наполняло комнату совершенно иными чувствами, а мою жизнь — иным смыслом. Я стоял у двери, моя дорожная сумка — под ногами — у шкафа. Вот-вот нужно ехать, но мне не хватало духу разбудить Эли и потревожить блаженный покой, с уходом Тони наконец воцарившийся в доме. И я засел в кабинете, прожигая взглядом корешки расставленных по полкам книг. На кой чёрт я накупил столько священных писаний? Меня всегда забавляло то, как эти сакральные строки оборачивали написанные в них слова против себя. Слова Божьи всё чаще стали произносить адепты Сатаны… В одном триллере серийный маньяк «подписывал» цифрами стихов из Библии каждое своё убийство. Символизм там играл то ли, роковую, то ли раковую роль. Это они, создатели вымышленных миров, переполнены метастазирующими аллегоризмами и параноидальной идеей о фундаментальной значимости единого мирового языка — языка цифр, оттого с больным фанатизмом руками своих же убийц и выводят кровавые номера библейских стихов.             И что они там находят? Я взял Новый Завет и открыл первое Евангелие — от Матфея. Пролистывая главу за главой и убивая последние минуты до отъезда, я думал об Эли, когда взгляд зацепился за строчку 5:28: »…всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём» 15:19: »…ибо из сердца исходят злые помыслы…» Так вот где он, корень библейского зла. Значит, ад. Книга Моего Бытия: «Генезис». Глава двадцать вторая. Смс первое. 22:01: «Не ждите меня. Встретимся сразу на месте». Я отправил сообщение Тому и направился к компьютеру — купить билет на утренний рейс.             Ни одна женщина не вызывала во мне такое животное вожделение, с которым я сейчас смотрел на спящую Эли. Ни из-за одной женщины мне ещё не приходилось пускать поезд под откос, когда она вдруг переключала свет семафора с зелёного на «стоп», и тормозить уже было поздно.             — Штэфан? Это ты? — прошептала Эли, всматриваясь в полумрак комнаты. — Который час? Ты не опоздаешь? — засуетилась она, выпутывая ноги из-под одеяла.             Я ничего не ответил, лишь сел на кровать, кивнув на электронные часы, висевшие у двери, иронично светившие красным: 22:30. А раз в игру вступила ирония, то стих Моего Бытия и стих Матфея, согласно Де Моргану, должны совпадать. Я обезумел. Совершенно точно сошёл с ума.             — Ты… — В её растерянном взгляде сверкнули красные огоньки. Но в этот раз это не было отражением запрещающего сигнала, это были языки пламени разверзшейся бездны ада. — Ты летишь утром, или съёмки?..             — Утром, — из пересохшего горла вырвался натужный ответ.             Эли то ли отрицательно, то ли осуждающее мотнула головой и, взяв мою ладонь, сбивчиво прошептала: «Послушай…» Но кроме её дыхания — прерывистого и учащённого — я не услышал больше ничего.             — Штэф, non, c’est un crime.             Она всё упорно не соглашается с чем-то, однако, притягивая меня за плечи, целует мимо губ — в щёку. Лучший её диссонанс. Теперь даже если все мои мысли и окажутся сошедшими со своих железных дорог, то уже, верно, проложат под колёсами новые рельсы из огненной лавы долины смертной тени.             — Я не остановлюсь, если ты сама не…             Но окончание фразы рвётся в потрёпанные лохмотья хрипа, и Эли с жадностью впивается в мой рот.             В своих мыслях или, как говорит Евангелие, в сердце, я прелюбодействовал — к чёрту! — отымел её десятки раз, но ни один из тех бесстыдных сценариев не был похож на разыгрывающийся сейчас. Я представлял нас в библиотеке за плотно заставленными книгами стеллажами, на Эли было то платье с воротничком-мотыльком; я представлял нас в тёмной, пропахшей макулатурой подсобке; я представлял нас в номере отеля Бохума, в отеле Мюнхена, в поезде из Бохума, в поезде в Мюнхен, в её кухне, в её спальне, во всех моих комнатах и студии, во всех её платьях и туфлях. Я стаскивал с неё чулки руками, а в другой раз делал это зубами. Но никогда в тех фантазиях она не представала в моих же штанах и тельняшке. Казалось, под всей этой нелепой просторной одеждой не было ничего, кроме воздуха, и только когда мои пальцы коснулись её живота и она податливо выгнулась навстречу, — только в ту секунду под ними возникла тёплая кожа.             Ночь комнаты содрогнулась в тихом стоне, накрывая сознание раскаляющимся мраком. И пока я, покусывая мочку её уха, нашёптывал какие-то глупости о проворном французском воришке, стащившим мои любимые штанишки, руки занялись восстановлением справедливости.             Из неё вырывается ещё один тягучий сладостный стон и, спустившись губами по животу к соблазнительно тонкому кружеву, я теряю последние крупицы самоконтроля, повинуясь безусловным природным инстинктам. Ухватываюсь зубами за маленький бантик, тяну его вниз, но он отрывается.             Эли, уже исцарапав мне всю спину, пытается снять с меня футболку, но безуспешно, и я делаю это за неё.             — Штэ-эф.             Признаться, растянутая в стоне гласная мне нравится гораздо больше обычного.             — Штэф, — повторяет она, упираясь ладонями в мою грудь. — Защита, — в этот раз уже отталкивает.             — Под моей кроватью не прячутся монстры, — не сразу сообразив, о чём она просит, отвечаю, своевольно запуская ладонь в её трусики.             Пальцы скользят по мягкой коже, находят самый чувствительный участок, ощущая её жар и желание. Эли с силой сжимает мои плечи и ловко перекатывается в сторону.             — Стой, — шепчет она, рассеивая туман моего помрачившегося рассудка. И я наконец понимаю, чего именно она старается от меня добиться.             Я хотел было ответить «нет», но та похоть, которая столь многообещающе смотрела из её сейчас по-особенному тёмных глаз, ясно давала понять — она не намерена отступать. Но я даже не был уверен, что где-нибудь в доме вообще мог заваляться хоть один презерватив, — последняя пачка закончилась с последней интрижкой несколько месяцев назад.             — В моей сумочке, — кивает Эли в сторону двери. И, заплетаясь в приспущенных джинсах, я всё же повинуюсь её последнему волеизъявлению.             У меня так давно не было секса, что, возможно, это и не самая плохая идея. «Хотя бы продержусь дольше пяти минут», — в мыслях усмехаюсь, больно ударяясь ступнёй о дверной косяк.             Чертыхнувшись сквозь зубы, выхожу в тёмный коридор. Свет из кабинета едва освещает пространство. На тумбе в прихожей нахожу сумочку Эли. Щёлкнув замком, лезу внутрь на ощупь: кошелёк, помада, расчёска, флакон духов, связка ключей… Пальцы наконец цепляют знакомый прямоугольник фольги. Достаю. Присматриваюсь: сойдёт. Возвращаюсь в комнату. Эли с серьёзным выражением лица следит за каждым моим движением. Я протягиваю ей находку и, шутя, спрашиваю:             — Сделаешь это сама?             — Лучше ты… пожалуйста, — качает она головой.             Я скидываю остатки одежды, сажусь на край кровати рядом с ней. Она смотрит — и почти сразу отводит глаза, а затем обнажённой грудью прижимается к моей спине. Нетерпение ударяет по вискам, но фольга предательски не желает разрываться.             — Может, сможем обойтись без него? — спрашиваю, уже начиная разгрызать упаковку.             — У-у, — в ответ звучит отрицательный стон, — ты же музыкант.             Это об этом они с сёстрами Майера говорили? О моей беспечной жизни и сомнительных связях? Но это полная чушь! Я гордился тем, что был исключением из сложившегося рок-н-рольного стереотипа. Эта колкая ремарка задела настолько, что я и не заметил, как Эли уже оказалась подо мной, а я в ней. Откликаясь на каждое прикосновение пластичными изгибами, она была точно послушная восковая фигурка, опаляющаяся о меня.             — Стой… подожди, — сбивчиво шепчет она и упирается руками в мою грудь, чуть отталкивая; тогда я меняю положение, решив, что она хочет быть сверху.             Мне казалось, ей понравится управлять, но выходит иначе — она двигается неуверенно, рывками. Я помогаю задать ритм, однако движения получаются то слишком быстрыми, то слишком медленными, и её тело напрягается от этих беспомощных усилий.             — Всё в порядке, — говорю, обнимая её, и переворачиваю обратно под себя. — Расслабься.             Её протяжные стоны становятся громче, отчего моя кровь закипает только сильнее. Очередной стон превращается в сдавленный крик, и Эли судорожно хватается за мою шею, словно утопающий, который ещё немного, и пойдёт ко дну.             — Я делаю тебе больно? — шепчу ей куда-то мимо уха, не понимая: плохо ей или хорошо.             — Это я делаю тебе больно, — повторяет она и опять как-то болезненно стонет, однако притягивает ближе и целует.             Наверное, я был слишком эгоистичным в своих порывах, потому как, только когда обессилено свалился рядом, лишь тогда заметил, что мой живот перепачкан кровью. В голове пронеслась мысль: «У неё начались женские дни? Это поэтому она не хотела ничего сегодня?» Эли же перепугано смотрела то на меня, то на свои ноги. Я не успел ничего сказать — разве что подумал, что несколько капель крови на моей коже — это ерунда, а не повод гнать меня в ванную первым, логичнее было бы, чтобы сначала пошла она — но она решительно вытолкала меня из спальни, а после, прихватив простыню, уже закрылась в ванной сама.             Прошло около получаса. Я успел перестелить постель, заварить чай и доесть блинчики, но Эли всё не выходила, и меня вдруг охватила необъяснимая паника: может, вообще нужна помощь врачей?             — Эли! — настойчиво постучал я в дверь. Ответа не последовало. — Я же вышибу её, если ты не откроешь. Хотя бы скажи, что с тобой всё в порядке.             Замок тихонечко щёлкнул, и я вошёл внутрь. Эли стояла в накинутой на плечи простыне, пряча за растрёпанными волосами блестящее от слёз лицо и зарёванные глаза. И только я шагнул к ней, как она упала передо мной на колени, прямо на пол! Даже моё сердце ёкнуло, ощутив боль от удара.             — Прости, — опустившись рядом, притянул я её ближе и стал целовать во влажные щёки. — Нужно было предупредить, что у тебя те самые дни, — сказал я, искренне надеясь, что всё же это не моя грубость и напористость стали виной кровавых пятен на её ногах.             — Нет… Это всё… Всё не так… — бормотала она, давясь слезами.             — Эли, — коснулся я её волос, и она разрыдалась уже в голос.             — Ну скажи, что мне сделать?             — Ничего. Такое иногда бывает.             — Иногда? «Иногда» — это когда?             Со мной это уж точно происходит впервые.             — Когда долго не занимаешься подобным, — говорит она, пряча глаза за волнами волос.             — «Долго» — это сколько? Поедем в больницу? — всё же возвращаюсь к первоначальной идее.             — «Долго» — это никогда, — говорит она и просит позволить ей побыть ещё пару минут одной, добавляя: — Пожалуйста.             А я и слова вымолвить не смог. Находясь в смятении от услышанного, просто вышел из ванной, прикрыв за собой дверь.

100

            Я остался в коридоре. Не мог уйти. Ни в спальню, ни в кухню, разве что в себя. Просто стоял, опершись о дверной косяк, как покаявшийся заключённый, ожидающий приговора, зная, что тот уже вынесен. В груди разливались боль, вина, страх — всё сразу — липким тошнотворным комом под рёбрами, как от рюмки дешёвого виски после месяцев трезвости. Неверие смешалось с удивлением. Она была девственница?.. Я был её первым?.. Это был её первый раз?.. Как такое возможно? Ей двадцать пять. В таком возрасте обычно уже есть опыт — разный: удачный или неудачный, но хоть какой-то. И вот — реальность разрывает шаблоны, все мои представления, убеждения, догмы. Я искренне верил, что этот рубеж у Эли пройден задолго до нашей встречи. И именно поэтому оказался слепым.             Я начал прокручивать вечер в памяти, каждый его фрагмент. Её дыхание. Её взгляд. Её тело подо мной — напряжённое, но не сопротивляющееся. Почему она не сказала? Почему не остановила? Но сейчас главное было не это, не то, что сделала она, а что сделал я. Или, точнее, чего не сделал. Не спросил. Не почувствовал. Был слишком увлечён моментом. Почему я ничего не почувствовал? Потому что не было никакого очевидного разрыва. Никакого сопротивления или «стены». Может, потому что Эли была расслаблена, доверилась. Я ощущал, что она хотела меня так же сильно, как и я её. Я чувствовал скольжение, напряжение мышц, но ни одного странного спазма, который бы дал мне понять: стоп. Только стоны — тягучие, жаркие… такие, от которых хотелось забыться. В самом начале было действительно чуть плотнее, чуть туже, чем бывало с другими, но я принял это за обычное напряжение. Тогда мне казалось всё… естественным.             Но что я вообще понимаю в «естественности»? За все годы со всеми женщинами, что у меня были, я ни для кого не был первым партнёром, возможно, потому сейчас и не смог различить тонкую грань между типичным напряжением обычной первой ночи и тем, что было для Эли в новинку. Звучит, как жалкая индульгенция за собственную неподготовленность. И в этот момент я вдруг поймал себя на жуткой, но трезвой мысли: а ведь если бы я дал волю себе и своим фантазиям — всё могло закончиться куда хуже. Для неё это был бы слишком резкий старт. Слава богу, я выбрал что-то простое, а не то, что сделало бы её первый опыт ещё болезненнее.             «И тем не менее ты должен был заметить, должен был спросить, должен был понять, должен был…» — сотни «должен» гудели сотнями мыслей. Мне хотелось повернуть время вспять. Я бы не прикоснулся к ней так, если бы знал. Я знаю это наверняка. Я не смог бы. Не посмел. И всё же внутри, под этим пластом из смятения, стыда и вины, поднималась другая, первобытная эмоция: нежность. Эли выбрала меня. Меня, а не кого-то другого. Значит, я был для неё кем-то особенным… И я бы хотел остаться для неё особенным. Но стал тем, кого она, возможно, запомнит как ошибку или боль.             За дверью хлынула вода, застучала по каменному полу душа, возвращая разуму связь с реальностью. Я отстранился, сделал шаг в сторону, потом ещё один — и только тогда смог заставить себя направиться к кухне.

101

            — Хочешь чего-нибудь? — спросил я Эли, незаметно появившуюся у кухонного стола в чёрном атласном спальном костюмчике.             Она отрицательно мотнула головой и села на стул.             — Поискать обезболивающее?             И снова молчаливое возражение.             — Кровь остановилась? — мягче спросил я, боясь в очередной раз получить отрицательный ответ. Но Эли коротко кивнула.             Я подошёл к ней и, опустившись на корточки рядом со стулом, взял её ладони в свои.             — Тебе не нужно ничего говорить, если ты не готова. Но я хочу, чтобы ты знала: я здесь, я рядом. Не нужно переживать, что я что-то там подумаю. Всё нормально. Мне важно только то, чтобы ты была в порядке.             Она вновь промолчала и как-то то ли виновато, то ли напугано отвела взгляд.             Я поднялся и взял со стола кружку, в которую даже не помнил, что налил. Сделал глоток — вода. Я не знал, что ещё сказать, как всё исправить, и почему Эли опять заплакала. Мне хотелось найти слова. Но какие? «Извини» — звучит ничтожно. «Я не знал» — глупо. «Я не хотел причинить боль» — трусливо. Тогда я сказал, что не понимаю её слёз, и она, подойдя ко мне и обняв, стала просить прощения. А я растерялся окончательно. Может, она решила, что я злюсь? Что чувствую себя обманутым?             — За что ты извиняешься? — чуть тише спросил я, успокаивающе поглаживая её по спине. — За то, что не сказала сразу? Эли… это всё ерунда. Тебе не нужно за это извиняться.             — Мне так стыдно… — всхлипывая, ёрзала она лбом по моей груди. — Нужно было поговорить раньше…             — Всё это время… тебя это так тревожило?             Отрицание. Согласие. Распятие.             Может быть, Эли боялась, что моё к ней отношение поменяется, если она скажет правду? Потому и выбрала молчание… Ведь девственность — это не только физическая особенность, это ещё и социальный ярлык, который иногда воспринимается как некая «неполноценность». Все эти её неумелые попытки быть сверху… Может, она боялась, что я буду смотреть на неё как на кого-то «несовершенного», недостаточно опытного, неспособного удовлетворить мужчину, и это изменит моё восприятие её как женщины?             Я понимал, что сейчас ей нужно что-то, что развеет её страхи. Слова. Те самые слова. Я давно чувствовал, что готов их произнести. Только в моём воображении они звучали при других обстоятельствах — не после слёз и крови, не как вынужденное признание. Я думал, что скажу их в тот момент, когда мы оба будем смеяться, когда рядом будет музыка или утро, а не вот это вот всё. Но… реальность никогда не совпадает со сценариями из головы.             — Эли, — прошептал я, коснувшись губами её лба, — я люблю тебя. И это не изменится.             Она всхлипнула и накрыла своё лицо ладонью.             Я предпринял ещё одну попытку поговорить, но и та оказалась провальной. Эли была где-то не со мной.             — Пойдём спать? — сдался я. — Я могу лечь в гостиной.             — Нет, — покачала она головой, обнимая крепче.

102

понедельник, 12 ноября

            Спала только Эли. Я не мог заснуть до самого раннего утра и, как и прежде, провёл часы со своими бесконечными догадками, предположениями, соображениями и ставшим привычным чувством неудовлетворённости. Физическая неудовлетворённость ощущалась как никогда остро. Хоть чувство голода теперь и притупилось, насыщение не наступило. Мне было мало лишь одной ночи с ней — ночи, которая в моих фантазиях рисовала порнографические картины, а не окропляла белизну простыней девственной кровью. Но, несмотря на всё, я был истинно счастлив. Эли лежала рядом, здесь, со мной, в моей постели, имело ли значение сейчас ещё хоть что-нибудь?             Звонит будильник. Но, кажется, это самое тихое утро в моей жизни. За окном так много снега, поблёскивающего в предрассветном тусклом свете. А крыша соседнего дома похожа на белый колпак гнома, украшенный багровыми гроздьями рябины. Какой стих Моего Бытия смог бы отразить воцарившееся в душе блаженное спокойствие? Какой стих там у Матфея? 05:08 на часах. Нужно будет взять Евангелие в дорогу. Моё обострённое восприятие иронии уже метастазирует библейским символизмом.             — Хей, — пытаюсь разбудить Эли, целуя где-то рядом с поясом шорт, откуда так обольстительно выглядывает кайма рюша её кружевного белья.             Эли сонно постанывает и, зарываясь в одеяло, отворачивается к окну.             — Тебя подбросить до университета? — шепчу ей на ухо.             — Рано, — посмотрев на часы, сладко протягивает она, — даже для лекции. Не пойду на неё без тебя, — кладёт она голову мне на плечо.             — Мне нужно ехать, — говорю я. Она что-то бормочет на французском, а потом, открыв глаза, смотрит на меня так, будто, силясь, вспоминает, кто я вообще такой. — Всё хорошо? — спрашиваю, когда в сознании вспыхивают кровавые сцены нашей первой ночи.             — Угу, — целует она в ответ, выбираясь из-под одеяла.             — Тебе не обязательно уходить вместе со мной.             У меня же меньше получаса на сборы. Хотя собирать, собственно говоря, и нечего. Сумка ещё со вчерашнего вечера стоит в ожидании отправления.             Пока сидел в столовой и неспешно попивал кофе, наблюдал за вооружившимися холстами и мольбертами Эбертами. Даже толком не оделись, а уже взялись за кисти. В огромных сапогах, пижамных штанах и халате, торчащем из-под безразмерного зелёного пуховика, Йенс стоял на дорожке перед домом и рисовал заснеженную улицу, на которой ещё никто и следа не оставил. Предрассветное небо, роняя свой сумрак на землю, отражалось от снега глубоким синим океаном. И только под фонарями — золотые озерца света. Кристина, одетая как под копирку, мостилась на узком пороге, рисуя карандашом рисующего мужа.             — Разразись земля огнём апокалипсиса, вы были бы единственными, кто бы непременно ринулся с красками к самому жерлу вулкана, — прокричал я сквозь окно, рассмеявшись.             — Доброе утро! — произнесли они в унисон, махнув руками, но не отрываясь от работы.             Когда-то давно при похожих обстоятельствах мы разговорились с Йенсом о жизни, правда, не припомню, о чём конкретно шла речь, но вот оброненная тогда им фраза эхом зазвучала в голове сейчас: «Ты сам являешься художником своей жизни». Мне кажется, что художник из меня вышел хреновый, а вот маляр вполне себе сносный. По крайней мере, последнее время у меня складывалось именно такое впечатление.             — Я боялась, что ты уже уехал, — взволнованно сказала Эли, бесшумно подкравшаяся из-за спины.             — Ещё нет, — улыбнулся я, притянув её ближе.             Как удивительно странно, что с её появлением в комнате дом словно ожил, стал теплее и приветливее.             — Ты пробудешь там до вторника? — обняла она, прижавшись всем телом.             Я был бы не против, если бы какой-нибудь другой Штэфан полетел вместо меня в Мюнхен.             — Я вернусь этим же вечером, если пообещаешь быть в это время здесь.             И вместо ответа — короткий вопросительный взгляд.             — Пойдём, — потянул я её за собой в коридор, — что-то дам.             Она снова непонимающе посмотрела, пожав плечами и улыбнувшись так тепло, что я не удержался и поцеловал её кокетливую ямочку на щеке.             — Вот, — достав из ящика ключ от дома, вложил я его ей в ладошку. И в этот миг во мне вспыхнуло волнующее чувство, как если бы это был ключ не от дома, а от всей моей жизни.

103

            Самолёт вылетел без задержки. Чистое лазурное небо благоволило полёту. Я изо всех сил старался заснуть, но никак не получалось — я был счастлив. Я пребывал на той высоте «чудовищной страсти», где, по словам Ницше, ни минуты не могли бы дышать ни Гёте, ни Шекспир. Там, где рождалась истина. Что же, если не любовь, превращает нас в творцов? Нет, «счастье» — неподходящее слово, счастье — это что-то мимолётное, как вспышка молнии. Моё ощущение было более совершенно, оттого гармонично. Женщины — странные создания, без них твоя жизнь и есть сама гармония. А с их появлением воцаряется хаос, а вслед за ним понимание — этот беспорядок и есть то самое, правильное, устройство вещей во вселенной.             Время на борту 09:20. Ещё немного, и зайдём на посадку. Я открываю Евангелие от Матфея, пролистывая страницы до нужной главы. Сосед по креслу с опаской косится на книгу в моих руках. Нарочно такого и не придумать! Или это опять закон случайности Де Моргана? 9:20: «И вот, женщина, двенадцать лет страдавшая кровотечением, подойдя сзади, прикоснулась к краю одежды Его…» 9:21: »…ибо она говорила сама в себе: если только прикоснусь к одежде Его, выздоровею…»

104

            Студия, в которой проходили съёмки, располагалась в центре Мюнхена, поэтому до места я добрался только к одиннадцати. Парни нашлись в гримёрке. Стоя перед зеркалом, Крис поправлял свои дреды. Густав что-то рассказывал ему, сидя на стуле рядом и потягивая кофе из большого одноразового стакана. Девушка-стилист колдовала над причёской Тома. И, судя по его виду, он был явно недоволен результатом её манипуляций.             — Надень шапку, делов-то! — сказал Михаэль, расхохотавшись.             — Может, сам наденешь? — нервно кинул ему Том, трогая зализанные гелем волосы. Но, несмотря на протесты стилистов, Том действительно натянул чёрную шапку.             В два часа работа с нами была закончена, пришли другие музыканты, «виновники торжества», и съёмочная группа покатила громоздкие камеры в соседний зал.             Вообще, мне пора бы привыкнуть, что, когда всё складывается так, как надо, обязательно возникнет что-то, что переломает все планы. После съёмок позвонил Ксавьер, сообщил, что, как он и предполагал, в Мюнхене нам придётся задержаться до вторника. Сегодня вечером у нас выступление на радио, завтра днём нужно принять участие в каком-то телешоу о киноновинках, вечером поехать на другое радио, а в среду — в Бохум на ещё одно интервью на радио. Знаю, Ксавьер старался ради нас, но сейчас мне, как никогда, хотелось взять передышку от дел группы.             Одно сегодняшнее расписание было настолько плотным, что выкроить несколько минут и позвонить Эли стало настоящей проблемой. Я даже с братом так и не встретился. После двухчасового эфира на радио моих сил хватило лишь на то, чтобы отомкнуть дверь номера и свалиться на кровать. Усталость и изнурённость была зверской. Я даже забыл о её главной причине: спал-то я всего по несколько часов две ночи подряд. Естественно, это не прошло незамеченным и мимо Ксавьера. Его звонок разбудил меня что-то около десяти вечера. Он говорил о каких-то мешках, а я мычал в ответ, проваливаясь в сон.             — Утром нужно всё переснять.             Последняя фраза окатила сознание, точно холодный душ.             — Что переснять? — не расслышав предыдущую часть его речи, спросил я.             — Клип, — раздражённо ответил он. — Если ты выглядишь там так же, как и на промофото.             Затем он начал с кем-то бурно обсуждать присланный материал, а потом, недовольно сопя, заключил, что переделать нужно только фотографии, на видео мешки под моими глазами загримированы лучше. Он сбросил звонок, и на экране высветился значок нового смс. От Эли. «Позвони, если сможешь разбудить». Я не смог. Отправил ответное смс, в котором рассказал о проведённом дне и планах на следующие два дня.

105

            Вторник выдался ещё более загруженным. Утром — фотосессия, днём — телешоу, вечером — радио. Когда только Ксавьер успевает договариваться обо всём? Мои рабочие перерывы не совпадали с перерывами Эли, за весь день мы обменялись лишь парой коротких смс.             А в ранний раненый час среды мы прибыли в Бохум ночным поездом. Безлюдный город тихо похрапывал моторами припаркованных перед вокзалом такси. В отличие от тёплой мюнхенской погоды, здесь было промозгло. Снежно и холодно. И всё, о чём я мог думать, — как бы поскорее дойти до квартиры Ксавьера и завалиться спать.             Часов в девять меня разбудил слепящий солнечный свет. Такой докучливый, что даже шторы не спасали. Решив не тревожить спящих парней, я поплёлся в кафе. У Ксавьера, кроме молока, фруктов и протеина, из еды никогда ничего нет. Его же самого я позже нашёл на работе в конференц-зале в окружении каких-то подозрительно угрюмых людей, которых я вообще видел в GUN впервые. У всех неимоверно серьёзные лица, словно они готовились принять судьбоносное решение. Я не стал отвлекать их и мельтешить перед стеклянными дверьми, потому закрылся в кабинете Ксавьера, откуда позвонил Эли, и мы проговорили целых полчаса.             — Что-то на удивление никто из «светлых умов» тебя не дёргает. Тихо так. Непривычно для библиотеки, — усмехнулся я. — Ты и сегодня не была на лекции?             — Нет. Я… не могу без тебя… — запнулась она. — Ты… Когда ты возвращаешься? — слишком встревожено прозвучал вопрос.             — Сегодня вечером. Всё хорошо?             — Чёрта с два! — выкрикнул ворвавшийся в комнату Ксавьер, очевидно, посчитав, что мой вопрос был адресован ему.             — Увидимся вечером, да? — спросил я, и Эли угукнула.             — Знаешь, кто это? — Как только я повесил трубку, Ксавьер кивнул на стену, за которой находился конференц-зал. Я лишь пожал плечами. — Ищейки Sony. Знаешь, почему они тут? Потому что где-то здесь, за моей спиной, завелись крысы.             Ксавьер стал рассказывать, что приехавшие люди собираются провести проверку всех дел GUN. После случая в 2005 году, когда компанию оштрафовали на десять миллионов долларов за продвижение некоторыми лейблами «своих» артистов, подкуп ди-джеев радиостанций и управляющих музыкальных каналов, Sony значительно ужесточили контроль над всеми своими студиями.             — Пойми меня правильно, я сейчас говорю о себе, — продолжил Ксавьер, но я уже догадался, о чём пойдёт речь дальше.             Конечно же, все эти нескончаемые выступления на радиостанциях, телешоу, сотрудничество с кинокомпаниями — всё это не от большой любви к нашей музыке. За наш промоушен Ксавьер им приплачивал, а деньги списывал со счетов других исполнителей, урезая тем доходы и выставляя всем неравные контрактные условия. Мы были отнюдь не единственной группой с запятнанной промо-репутацией, у всех крупных исполнителей, сотрудничающих с GUN Records, имелись подобные скелеты в шкафу.             — Штэф, ну а как иначе? Это шоу-бизнес, по этим правилам играют все. Главное — не попасться. Они бы ничего и не узнали, не слей им кто-то информацию. На какое-то время придётся залечь на дно, пока всё не устаканится.             — Чем это тебе грозит? Увольнением?             — Брось, — махнув рукой, рассмеялся он. — Думаешь, проворачивая подобные махинации, я пренебрегаю страховкой? У них на меня ничего нет, кроме зловонного слушка. Осталось отыскать того, кто его пустил. Поэтому, повторю, — сегодня выступаете на радио, а потом придётся посидеть в тени, как раз будет время дописать альбом. А вот если бы клип пришлось переснимать, они, несомненно, добрались бы до Мюнхена. Не хочу звучать, как типичный продюсер, но не подставляй меня так больше. Зная, что у тебя важные съёмки, отоспись как следует, зная, что у тебя выступление — не надирайся накануне. Возьми уже жизнь под контроль, чтобы я не нудел.             — Я ценю твою заботу, — усмехнулся я.             Он был прав, но читающий нравоучения Ксавьер — это всё равно что сам Дьявол, обучающий Бога добродетели. Тем не менее, «напившись накануне», я ещё не слил ни одного концерта, то был футбольный матч.             — Отчего такой вид-то, что даже ретушь не спасла фотографии? Всё в порядке?             — Угу, — расплылся я в идиотской улыбке.             — Вот и славно, — поднявшись с кресла, похлопал он меня по спине. — Сейчас придёт Лу, надо переодеться.             — Лу? Ты стал вызывать проституток прямо в офис?             — Смешно, — достав из шкафа кроссовки и спортивную форму, швырнул он в меня ими.             Лу, или Луиш Хорхе Перейра, бывший профессиональный кикбоксёр, оказался коренастым португальцем лет пятидесяти, — со смуглой оливковой кожей, квадратной головой и смоляными курчавыми волосами. Какими ветрами его занесло в Бохум, я не спросил. Пробудет он здесь всего пару недель, поэтому, пользуясь подвернувшейся возможностью, Ксавьер нанял его в качестве персонального тренера.             Полтора часа под руководством Лу показались настоящим адом. Мои мышцы горели от боли так сильно, как если бы по венам текла огненная лава. Кисти — все в ссадинах и крови. Но мне понравилось.

106

            Выступив на пятичасовом шоу на радио, Ксавьер, парни и я засели в студии, просматривая смонтированный клип. Учитывая, что изначальная задумка не отличалась ни особой изобретательностью, ни глубиной видеоряда, получилось вполне себе сносно.             — Я подумываю махнуть на рождественские праздники в Австрию, покататься на доске, — кликая по фотографиям, сказал Ксавьер. — Может, вместе?             — Я пас, — бойко ответил Том. — Предпочту гамак у моря, где какой-нибудь турок будет подносить мне коктейли.             — А вы?             — Почему бы и нет, — пожал плечами Крис. — Но я возьму лыжи.             — Штэф? — покосился он на меня.             — Ещё только середина ноября, — отмахнулся я. — Рано загадывать.             — Уже середина ноября. Самое время, — парировал Ксавьер.             И тогда я просто кивнул, зная, что он сам может соскочить в последнюю минуту и подорваться по работе куда угодно. Планы — это, как и погода, самая переменчивая вещь.

107

            Половина одиннадцатого. Мы дома, и здесь метель. Дороги замело. Такси огибает уже вторую аварию. Вдобавок номер Эли битый час как недоступен, да и мой телефон почему-то постоянно теряет сеть.             — Десять евро, — не заглушая двигатель, сказал водитель, неплохо накинув себе сверху.             Спорить с ним не было никакого желания, сейчас меня волновало только одно — почему в моих окнах не горит свет.             Я был уверен, что найду Эли спящей, но дом был холоден и пуст, а постель аккуратно застелена. Снова набрал её номер: «Абонент не может ответить на ваш звонок. Пожалуйста, оставьте своё сообщение…» Неужто всему виной плохая погода? Пришлось расчищать машину и ехать к ней, узнавать, что случилось. Но и там меня встретили чёрные окна. На звонок никто не ответил, и тогда я просто стал барабанить по двери. За спиной что-то скрипнуло. Я обернулся и увидел фрау Рубинштейн, выглядывающую из своей квартиры. Должно быть, Эли ей что-то рассказывала обо мне, потому как старушка и в этот раз была весьма приветлива.             — Такая пурга, аж кости ломит, — прохрипела она, намереваясь продолжить беседу.             Однако погода меня сейчас мало волновала, поэтому в весьма резкой форме, о которой я тут же пожалел, я прервал старушку, спросив, не знает ли она, где Эли. Старушка пожала плечами и сказала, что не видела её сегодня вовсе.             — Может, у Ганса засиделась? Он хворает, — переняв моё беспокойство, взволнованно предположила она.             Узнав, в какой квартире живёт Ганс Краус, я направился к нему. Но тщетно простучал и проторчал там в ожидании ответа, — дверь так и не открыли. Я снова терялся в догадках. Номера Кати, единственной, кого ещё я знал, у меня не было. И что теперь? И как это понимать? Внезапно возникшее желание позвонить во все больницы города я всё же отбросил, решив подождать до утра.             Утром же, когда зашёл в залитую слепящим солнечным светом столовую, ситуация запуталась вконец. На столе, засыпанном увядающими лепестками роз, прямо рядом с вазой, лежал листок бумаги. Мне даже читать его не было необходимости, я знал наперёд, что именно там написано, потому как поверх бумаги лежал ключ от дома.             Небо за окном светилось чистотой и ясностью, мне же ничего не было ясно. Да, я научился пристёгивать ремни, но не учёл, что могу оказаться катапультированным.